11. Не упирайся

Наоми вышла из ванной, окутанная облаком влажного пара и ароматом сандала. Волосы, теперь легкие и свободные, рассыпались по плечам темным шелком. Длинный, мягкий халат цвета глубокого индиго скрывал следы недавней слабости, возвращая облику привычную статность, хотя глаза всё еще сохраняли едва заметную припухлость. В доме царил мягкий полумрак, рассекаемый лишь полосками лунного света. Сатору по-прежнему занимал диван в гостиной, но, вопреки ожиданиям, не спал. Пиджак так и валялся на полу, а сам Годжо, закинув руки за голову, созерцал тени на потолке. Без очков и бесконечной маски иронии он казался частью этой тишины. Наоми замерла в дверном проеме, ведущем на кухню. — Ты чай будешь? — голос прозвучал мягко, лишенный колючих интонаций, которые были её верными спутниками в поместье Дзенин. Мужчина медленно повернул голову. Взгляд «Шести Глаз» скользнул по её фигуре, задерживаясь на расслабленных плечах и босых ступнях. — Буду… Если найдешь тот, что с бергамотом. Он на второй полке слева, за банкой с сахаром. На кухне щелкнул чайник, нарушая безмолвие уютным домашним шумом. Наоми методично достала две фарфоровые чашки — тонкие, почти прозрачные. Руки больше не дрожали. Процесс заваривания чая превратился в тихий ритуал перехода из статуса «инструмента клана» в статус хозяйки этого пространства. Вскоре аромат бергамота заполнил кухню. Дзенин вернулась в гостиную с двумя чашками, от которых поднимался легкий пар. Сатору сел, освобождая место на краю дивана, и принял предложенный напиток. Тепло керамики приятно согревало ладони. В комнате было прохладно, но от Сатору исходил жар, почти осязаемый в этой тишине. Она осторожно, словно боясь разрушить хрупкое равновесие момента, склонила голову и положила её ему на плечо. В первое мгновение кожа коснулась невидимой преграды — холодного, безжизненного пространства «Бесконечности», которое Годжо держал вокруг себя годами как броню. Но секунду спустя воздух между ними дрогнул и потеплел. Преграда исчезла. Сатору осознанно опустил барьер, впуская её в свое личное пространство, позволяя почувствовать тепло ткани его рубашки и мерный, спокойный ритм сердца. — Было очень красиво, Сатору, — прошептала, прикрыв глаза. — Спасибо за этот день. Несмотря на весь хаос и твои выходки… я впервые в жизни чувствовала себя не разменной монетой, а королевой. Голос, обычно сухой и расчетливый, сейчас звучал по-настоящему, с той искренностью, которую она позволяла себе лишь в редкие минуты наедине с собственной тенью. Он не пошевелился, боясь спугнуть это редкое проявление доверия. — Не благодари, — наконец отозвался, и в его интонациях проскользнула привычная, но на этот раз какая-то добрая усмешка. — Я ведь и сам знатно потешил свое эго. Видеть физиономии твоих дядюшек и этого напыщенного Наои, когда ты вышла в современном платье… Это стоило всего. Мы сегодня устроили пожар в их маленьком уютном мирке, Наоми. Он чуть повернул голову, глядя на её расслабленный профиль. Сатору медленно поднял руку, сжатую в кулак, и выставил его перед собой. — Давай кулачок, напарник, — произнес, возвращая в разговор привычную легкость. — Сделка официально закреплена не только в храме, но и здесь. Мы — худшее, что случалось с консервативной Японией, и мне это чертовски нравится. Наоми слабо улыбнулась, не поднимая головы с его плеча. Она подняла свою руку и коротко, уверенно соударилась своим кулаком. Маленький жест, заменяющий тысячи слов о верности и поддержке. Утро в поместье началось с шороха бумаги и хруста банковских чеков. Сатору, скрестив ноги на ковре в гостиной, напоминал азартного ребенка, добравшегося до подарков. Горы изысканных коробок, конверты с фамильными гербами и увесистые пачки наличности — результат вчерашнего триумфа — окружали его плотным кольцом. — Наоми! Бросай всё, пошли считать наличку! — крикнул, подбрасывая в воздух пачку крупных купюр. — Тут хватит на небольшой остров или на то, чтобы скупить все кондитерские Токио до конца года! Ответа не последовало. В доме стояла подозрительная, почти стерильная тишина. Годжо, нахмурившись, поднялся с ковра. Сбросив напускное веселье, он быстрым шагом направился в левое крыло. Дверь в спальню была приоткрыта. — Эй, госпожа Годжо, ты там не уснула в завалах шелка? — бесцеремонно вошел внутрь, но комната была пуста. Звук возни доносился из глубины просторной гардеробной. Сатору остановился у входа, прислонившись плечом к дверному косяку. — Я сейчас переоденусь и выйду, Сатору, — раздался из-за стеллажей приглушенный голос Наоми. — Займись пока чеками, не отвлекай. Годжо хитро прищурился, стягивая очки на кончик носа. В его глазах заплясали озорные искорки, а на губах заиграла та самая провокационная ухмылка, которая обычно предшествовала какой-нибудь дерзости. — Ты там что, голенькая? — по-мальчишески выпалил, подаваясь чуть вперед, словно пытаясь разглядеть её силуэт сквозь ряды развешанных платьев. — Если так, то я, как законный муж и соучастник вчерашнего дебоша, имею полное право провести инвентаризацию имущества! В гардеробной на секунду воцарилась тишина, прерываемая лишь сухим шорохом ткани, после чего послышался тяжелый, полный обреченного терпения вздох Наоми. Сильнейший маг современности явно не собирался начинать семейную жизнь с чинного соблюдения границ. — Ты сам-то как думаешь? — Думаю, да, — довольно прищурился, сложив руки на груди и не сдвигаясь с места. — Хотя, может, на тебе кружевное бельё… или короткий топик… С такими крошечными шортиками, которые едва прикрывают стратегически важные зоны. Моё воображение сейчас рисует весьма занимательные графики наших будущих отношений. — Пубертатная язва ты, Годжо, — отрезала, и послышался резкий звук затягиваемой молнии. — Тебе тридцать лет в следующем году, а ведешь себя как школьник, впервые дорвавшийся до журнала с картинками. Спустя секунду она вышла из-за стеллажей. Никакого кружева, никакого шелка. На Наоми был максимально закрытый, лаконичный домашний костюм из мягкого трикотажа графитового цвета — широкие брюки и свободный джемпер. Сатору театрально поник, его плечи опустились, а на лице отразилась вселенская скорбь. — Как скучно! — простонал, картинно прикрывая глаза рукой. — Наоми, это же преступление против эстетики. Я надеялся на короткие халаты, майки, открытые ножки, декольте… В конце концов, я молодожен! У меня есть законные ожидания относительно визуального контента в этом доме! Он обошел её по кругу, оглядывая закрытый костюм так, будто это был скафандр. — Ты выглядишь так, будто собралась на совещание по вопросам логистики в условиях мерзлоты, а не на завтрак с любимым мужем. Где мой свадебный бонус в виде соблазнительного вида? — Твой бонус — это то, что я вообще вышла к тебе, а не заперлась в этом крыле на неделю, — парировала, проходя мимо него в сторону кухни. — Пошли считать наличку. Наоми стояла у кухонного острова, сосредоточенно изучая содержимое кофемашины. В домашнем костюме она выглядела менее защищенной, чем в броне из сиромуку, и Сатору не мог этим не воспользоваться. Он вошел на кухню бесшумно — «Бесконечность» позволяла ему двигаться, не тревожа воздух. Женщина почувствовала его присутствие лишь тогда, когда тень Годжо накрыла полированную поверхность столешницы. Сатору встал за её спиной, не касаясь, но сокращая дистанцию до того предела, за которым начинается территория интимности. — Наоми, — голос стал тише, лишившись утреннего паясничанья. — Ты ведь помнишь, что я обещал сделать вчера в храме? Перед тем, как ты наложила вето на мои порывы нежности? Наоми замерла, рука с кофейной капсулой зависла в воздухе. Она не обернулась, но спиной чувствовала исходящий от него жар. — В храме были свидетели, Сатору. Там это было политическим жестом. — А здесь свидетелей нет, — наклонился ниже, губы оказались почти у её уха. — Здесь это уже не политика. Это выполнение обязательств. Брак может быть по расчету, но расчет подразумевает исполнение всех пунктов контракта. А пункт о консумации нашего союза — пусть даже чисто символический — никто не отменял. Он медленно протянул руку и накрыл её ладонь на кофемашине, заставляя супругу наконец обернуться. Дзенин оказалась зажата между столом и его высокой фигурой. — Я обещал поцеловать тебя, Наоми из рода Дзенин, — чуть склонил голову, сокращая последние сантиметры. — И я не привык оставлять долги непогашенными. Особенно такие приятные. Наоми смотрела прямо в его глаза, пытаясь найти в них привычную издевку, но видела лишь отражение собственной решимости. — Ты ведь не отстанешь, — это был не вопрос, а констатация факта. — Никогда, — подтвердил, и его пальцы мягко коснулись её подбородка, приподнимая его вверх. — Привыкай. В этом доме я всегда получаю то, что хочу. Особенно если это касается моей жены. «Шесть Глаз» видели её насквозь — он читал ритм пульса на сонной артерии так же легко, как читал проклятую энергию врагов. — Странный у нас брак по расчету, не находишь, Сатору? — она постаралась придать голосу привычную стальную твердость, но в тишине кухни собственное дыхание прозвучало слишком прерывисто. — Обычно в таких союзах люди ограничиваются подписями на бумаге и вежливым игнорированием друг друга в коридорах. — Очень странный… Но самое интересное здесь другое, Наоми. Ладно бы только я этого хотел. Я ведь вижу тебя. Я чувствую, что и ты хочешь того же самого. И давай не будем врать друг другу — это не из чувства долга перед кланами, не из благодарности за то, что я вытащил тебя из того гадюшника, и даже не из-за нашего договора. Это простое желание, — Сатору понизил голос до шепота, от которого у Наоми по спине пробежала волна колючего холода. — Примитивное, человеческое, никак не связанное с магией. У тебя губы пульсируют, Наоми. Ты можешь сколько угодно контролировать векторы силы, но ты не можешь контролировать кровь, которая сейчас приливает к твоему лицу. Он осторожно отвел тяжелую волну её волос в сторону, обнажая изгиб шеи. Наоми почувствовала, как горячее дыхание коснулось кожи, а затем — мимолетное, почти невесомое прикосновение губ к чувствительной точке под самым ухом. Ощущение было настолько острым, что она невольно вцепилась ногтями в ладони. — Мы договаривались, Сатору… — выдохнула, пытаясь собрать остатки своей железной воли. — Дистанция. Холодный расчет. Мы напарники. — Да, — Годжо на секунду отстранился, но лишь для того, чтобы заглянуть ей в лицо. — И договор в силе. Никаких чувств, никаких обязательств «до гроба», никакой романтической чепухи. Только чистый интерес. Но разве напарники не должны доверять друг другу во всём? Включая… это. Он смотрел на неё сверху вниз, и во взгляде пульсировало нечто такое, что заставляло Дзенин чувствовать себя одновременно защищенной и находящейся в эпицентре шторма. Сатору больше не паясничал. Он ждал её реакции, зная, что в этом доме, за этими стенами, больше нет нужды притворяться каменным изваянием клана. — Ты просто хочешь убедиться, что всё в этом мире принадлежит тебе. Даже мои реакции. — Я просто хочу, чтобы ты была честной хотя бы здесь, — улыбнулся. — В конце концов, кто, если не муж, должен знать, как пульсируют твои губы, когда ты перестаешь командовать? Кофемашина издала финальный всхлип, выпуская струю пара, но этот звук показался далеким и неважным. — Просто биология и проверка рефлексов, Сатору? Ты хочешь сказать, что за всем этим пафосом, за вчерашним спектаклем в храме и твоими речами о «новой эпохе» стоит только твоё любопытство? Ни капли искренности? Ни грамма правды, которая не была бы частью твоей игры? Скрестила руки на груди — жест защиты, который Сатору читал как открытую книгу. — Ты говоришь о «простом желании», будто это покупка сладостей в лавке, — сделала шаг навстречу, сокращая ту мизерную дистанцию, что он ей оставил. — Но мы оба знаем, что в этом доме нет ничего простого. Если ты хочешь коснуться меня, делай это как человек, а не как «Сильнейший», проводящий очередной эксперимент над реальностью. Мне не нужен напарник, который видит во мне лишь пульсирующие вены и векторы силы. Мне нужно знать, есть ли за твоей «Бесконечностью» хоть что-то настоящее, или ты окончательно превратился в собственную технику. Нагловатая, торжествующая улыбка Годжо медленно погасла. — Правда? — произнес это слово так, будто пробовал его на вкус, и оно оказалось горьким. — Правда в том, Наоми, что я забыл, как это — чувствовать что-то, что не сопровождается шумом проклятой энергии. Правда в том, что ты — единственный человек за долгие годы, чей вектор я не хочу просчитывать. Я хочу его просто… ощущать. Ладонь легла на её щеку — горячая, живая, лишенная барьера. — Если ты ищешь искренности, то вот она: мне не всё равно. И это пугает меня гораздо сильнее, чем перспектива войны со всеми старейшинами Японии вместе взятыми. Так что да, договор в силе. Но пункты в нем пишутся прямо сейчас. Нашей правдой. Она молчала, чувствуя, как его пальцы слегка вздрагивают у её виска. Та самая трещина в его идеальной броне, которую она так жаждала увидеть, и которая теперь заставляла её собственное сердце биться в унисон с его признанием. — Бесконечность — это не только техника, Наоми, — голос вибрировал от непривычной хрипоты. — Это привычка. Способ не впускать в себя то, что может тебя разрушить. На вершине одиноко. Когда ты видишь всё — каждый атом, каждое колебание воздуха, каждое ложное движение души — ты перестаешь чувствовать вкус жизни. Ты видишь только механику. Он чуть сильнее прижал ладонь к её щеке, словно пытаясь через это прикосновение заземлиться, удержаться в моменте, где нет расчетов. — Твоя жажда искренности… она бьет по моей «Бесконечности» сильнее, чем любая проклятая техника. Сатору горько усмехнулся, и эта гримаса была далека от его обычных масок. — Разрушит ли правда мою «Бесконечность»? Возможно. Но знаешь… я чертовски устал быть неприкасаемым. Если для того, чтобы почувствовать твое тепло, мне нужно позволить себе сломаться — пусть так. Я готов к этой цене. Главное, чтобы ты не отвернулась, когда увидишь, что под этой броней обычный человек, который просто не умеет… просто быть. Наоми молчала, чувствуя, как его пальцы слегка дрожат. Это признание было ценнее всех денег, лежащих в гостиной. На вершине действительно было одиноко, но теперь их там было двое. — Значит, мы оба будем учиться, Сатору, — тихо ответила, накрывая его руку своей. — Учиться быть настоящими… Хотя бы здесь. Хотя бы друг с другом. Он глубоко вздохнул, и это был звук человека, который впервые за долгое время сбросил непосильную ношу. Медленно склонился, и на этот раз его губы коснулись её лба — бережно, почти благоговейно. Поцелуй, в котором не было вызова, а была лишь тихая, пугающая обоих правда. — Я знаю, чего нам не хватало. Наоми встала на цыпочки, сокращая оставшееся расстояние, и крепко обняла мужа, замыкая руки за его шеей. Пальцы мгновенно утонули в неестественно мягких, серебристых волосах, ощущая под ними живое тепло кожи. Жест вышел отчаянным и собственническим одновременно — так хватаются за спасательный круг после многолетнего дрейфа в ледяном океане. «Бесконечность» не просто исчезла; казалось, само пространство схлопнулось, оставляя двоих в вакууме абсолютной близости. Сквозь слои ткани отчетливо забился ритм двух сердец, пытающихся подстроиться под общую частоту. — Не хватало? — хрипло выдохнул, утыкаясь носом в изгиб ее шеи. — Очень. Руки Сильнейшего мага, привыкшие сокрушать и созидать миры, теперь почти судорожно сжали талию женщины, притягивая ту вплотную, до хруста ребер. Сатору словно пытался врасти в этого человека, удостовериться, что тактильный контакт — не галлюцинация, вызванная переутомлением. — Вообще-то, я натура крайне тактильная, — пробормотал, и в голосе прорезалась детская, неприкрытая жажда тепла. — Вечно приходится прикрываться клоунадой или барьерами, чтобы не сойти с ума от сенсорного голода. Наоми сильнее зарылась лицом в его плечо, вдыхая аромат бергамота, дорогого парфюма и чего-то едва уловимого, принадлежащего только этому мужчине. В поместье Дзенин прикосновение всегда означало либо боль, либо подавление. — Молчи, — негромко отозвалась, чувствуя, как по телу разливается густая, тягучая слабость. — Просто стой так. Мир сузился до размеров этой кухни, до запаха волос и твердости мужских плеч. Сильнейший маг и наследница самого консервативного клана стояли, вцепившись друг в друга, залечивая раны, которые не под силу было исправить даже обратной проклятой технике. Одиночество на вершине внезапно перестало быть абсолютным. Ближе к вечеру, поместье ожило. Чудом. Наоя резко сел на футоне, едва не вскрикнув от пульсирующей боли в висках. Сонное марево, пропитанное парами вчерашнего саке, мгновенно испарилось, когда рецепторы обожгло знакомым, ледяным и идеально выверенным всплеском проклятой энергии. Сомнений не было — сестра вернулась. Стук каблуков по деревянному настилу коридора бил по нервам, словно молот. Дзенин, пошатываясь и на ходу запахивая помятое юката, выскочил в проход, преграждая путь. Лицо горело, глаза покраснели от недосыпа и похмелья. — Ты что здесь забыла? — процедил, щурясь от резкого дневного света, заливающего галерею. — Твоё место теперь в склепе Годжо, среди таких же высокомерных выскочек. Наоми замерла, окинув брата уничтожающим, безупречно спокойным взглядом. В черном приталенном костюме, с волосами, собранными в тугой узел, она выглядела как воплощение триумфа, вернувшееся на место пепелища. — По тебе соскучилась жесточайше, — иронично изогнула бровь, не меняя тона. — Вру, конечно. За остатками вещей приехала. Наоя сделал шаг вперед, вскидывая подбородок. — Здесь нет вещей клана Годжо. Убирайся, пока я не позвал охрану. Ты здесь больше никто, — голос сорвался на хрип. Наоми медленно сократила расстояние. Вместо того чтобы ударить или применить технику, она подняла руку и почти ласково потрепала братца по щеке. Жест был настолько унизительным в своей материнской снисходительности, что тот буквально онемел. — Милый, ты такой отекший, — сочувственно прошептала, заглядывая в его воспаленные глаза. — Красота увядает, Наоя, а вместе с ней и остатки твоего авторитета. Сходи выпей водички с лимоном, а лучше — просто поспи. У тебя впереди долгая жизнь в тени моего замужества. Она легко обошла его, продолжая свой путь к личным покоям, оставляя брата глотать пыль и собственное бессилие посреди пустого коридора. Наоя застыл, чувствуя, как по щеке, которой коснулись её пальцы, разливается жалящий холод. Унижение жгло сильнее, чем похмелье. Глядя в спину удаляющейся сестре, он выплюнул вслед, вкладывая в слова всю скопившуюся желчь: — Ну и стерва же ты! Она остановилась. Медленно, с истинно хищным изяществом, развернулась на каблуках. Солнечный свет, падающий сквозь резные перегородки поместья, подчеркнул идеальную линию плеч и холодный блеск в глазах. Наоми не выглядела оскорбленной — напротив, это признание её характера явно доставило удовольствие. Качнув бёдрами в коротком, дразнящем движении, дерзко подмигнула брату. — Госпожа Годжо, вообще-то, — голос прозвучал бархатисто и веско. — Запоминай, Наоя. И привыкай кланяться, когда я вхожу в зал. Она снова отвернулась, и стук её каблуков возобновился — четкий, размеренный, как обратный отсчет для старого уклада дома Дзенин. Наоя остался стоять в пустом коридоре, сжимая кулаки до белизны суставов, понимая, что прежней Наоми больше не существует. Теперь была лишь женщина, за спиной которой стояла «Бесконечность». После того, как Наоми разобралась с вещами, отдала распоряжения и последний раз взглянула на родовое гнездо, было принято решение ехать туда, где сердцу спокойнее. Вечерний сумрак опустился на территорию техникума, окутывая веранду сизым туманом. В круге желтого света от ламп Итадори и Кугисаки яростно спорили над картой настольной игры, но стоило каблукам госпожи Годжо коснуться досок пола, как воцарилась мертвая тишина. Мэгуми застыл, вцепившись пальцами в край стола; костяшки пальцев побелели, а взгляд стал колючим, почти враждебным. — Чего напрягся? — остановилась, сложив руки на груди. — Будто покойника увидел. — Ничего, — отрезал, не поднимая глаз. Цумики, сидевшая рядом, лишь поспешно отвела взгляд, сжимая в руках чашку с остывшим чаем. Атмосфера была пропитана недосказанностью, тяжелой и липкой, как кровь. Наоми молча сделала шаг вперед, схватила парня за шиворот форменной куртки и рывком подняла со стула. — Не упирайся, — прошипела в ответ на попытку Мэгуми вырваться. — Перенаправлю векторы давления — как миленький пойдешь. Ноги сами понесут. Она вытащила его в тень деревьев, подальше от любопытных ушей, и с силой усадила на деревянную скамью. — Говори. Живо. Что случилось?