21. Собственные ошибки

Как только маги вышли под прохладный ночной воздух, где шум фуршета сменился тишиной сада, Сильнейший остановился и, не оборачиваясь, произнес: — Я хочу обсудить твоего сына. А точнее… его поганый язык со штангой, которую я однажды просто вырву с корнем. — Ты о проколе Наои? Это просто юношеская дурь, Сатору. Не делай из этого трагедию… Наоя с Наоми весьма специфичны в плане внешности, то цвет волос, то пирсинги. — Я закрыл глаза на это на свадьбе, — продолжил, а в голосе зазвучал металл, — промолчал, когда узнал, что Наоя обсуждал с Мэгуми свою грязную теорию. Ты же знаешь, что «Шесть Глаз» видят всё? Включая то, кто от кого и кого родил… Мне очень не нравится эта ложь. Я злюсь, Наобито. А когда я злюсь, границы пакта начинают казаться мне очень размытыми. Наобито медленно повернулся, глядя на зятя сверху вниз, несмотря на разницу в росте. — Мой сын — идиот, это правда. У него длинный язык и слишком мало ума, чтобы понимать, когда нужно заткнуться. Но обвинять меня в том, что я поощряю эти слухи — значит расписываться в собственной паранойе. Ты не хуже меня знаешь, что в нашем мире репутация — это инструмент, а Наоя просто не умеет им пользоваться. Сатору резко развернулся к нему, приспустив очки ровно настолько, чтобы блеск его глаз прорезал тьму террасы. — Я не говорил, что обвиняю тебя. Кто из нас параноик, вопрос открытый. Но я здесь, чтобы предупредить: мои терпение и безразличие не бесконечны. — Если ты хочешь заткнуть его — действуй, — отрезал, не дрогнув под взглядом. — Я не буду мешать, пока это не переходит границы нашего пакта. Но не вздумай делать из меня ответчика за слова того, кто не способен контролировать свои эмоции. Я не нянька, Сатору. — Научи его контролировать себя. Он же будущий глава клана, разве нет? Или ты собираешься передать всё наследство тому, кто первым же делом спровоцирует войну с Годжо из-за сплетен? — Наоя учится, — сухо заметил. — Но если он считает, что может играть с огнем, то пусть сам и обжигает пальцы. Только, Сатору, если твои методы «обучения» оставят от него одни угли, нашему пакту придет конец. Ты это понимаешь? — О, поверь, — снова закрыл глаза очками и расслабленно откинулся на перила, — я умею быть очень аккуратным хирургом, когда дело касается того, что мне дорого. Но пусть он начнет вести себя как наследник, а не как шелудивый пес. Иначе я перестану просить разрешения. Не оборачиваясь, старик смотрел на огни ночного города за перилами террасы. — Я понял тебя, и, поверь, еще до твоей пламенной речи я обсудил это с сыном, — сухо произнес. — Никто твою Наоми и щенка Тодзи трогать не будет. По крайней мере, пока действует наш пакт. Можешь быть спокоен. — Ты оставляешь свой клан безумцу, Наобито. Это ведь очевидно даже тебе. Наобито наконец повернулся, и в его взгляде читалась холодная, прагматичная решимость человека, давно привыкшего к компромиссам с собственной совестью. — Лучше Наоя во главе клана с условием, что с тобой всё в порядке, чем Мэгуми во главе клана, с условием, что с тобой что-то случилось. Ты помнишь про это? — Помню. — Это прагматизм, Сатору, а не прихоть. Сатору чуть качнул головой, глядя на него с долей жалости. — Я понимаю… Но мне жаль, что у тебя не хватает смелости и желания признать, что единственный человек, который действительно достоин места главы клана Дзенин — это Наоми. Она единственная, кто не развалит всё на куски. Сделав медленный выдох, выпуская в прохладный воздух облачко пара, глава клана посмотрел на Сильнейшего. — Твоя жена — женщина невероятного ума, — наконец произнес, не глядя на зятя. — Но ты прекрасно знаешь, что в нашем клане традиции прописаны кровью, а не способностями. Даже если бы я хотел, старейшины не позволили бы женщине сесть в это кресло. Так что давай оставим эти фантазии для тех, кто верит в сказки. — Это твоя собственная дочь, Наобито! Или ты решил, что титул главы важнее того, кому ты передаешь свое наследие? Вдруг ты подзабыл об этом? Наобито горько усмехнулся, глядя на него с усталостью хищника, который понимает, что загнан в угол. — Не подзабыл… Думаешь, я бы не посадил её на свое место, если бы мог? Есть одно огромное «но» — армия, как ни парадоксально, предана Наое. И старейшины, что вообще странно, тоже стоят за ним горой. Он сделал шаг ближе к магу, понизив голос до шепота: — Наоми ни армия, ни старейшины терпеть не могут. Они лучше с Наоей в десна жахнутся, чем примут руководство Наоми. Они видят в ней угрозу своему уютному миру, где правят старые привычки и мужское эго. Я не могу переломить этот хребет, даже если захочу… Сатору на мгновение замер, переваривая услышанное. — Значит, ты просто сдался? Позволил им задушить талант собственного ребенка, потому что тебе так удобнее держать баланс? — Я обеспечил ей безопасность, выдав за тебя, — парировал. — Это был единственный способ уберечь её от тех самых старейшин, которые сейчас так сладко улыбаются мне в лицо. А теперь идем обратно. Моё отсутствие начинают замечать, а твой «визит вежливости» и так уже вызвал достаточно вопросов. Наобито — человек, для которого каждый шаг просчитан на несколько ходов вперед, и такие откровения с Сатору вряд ли были случайным порывом души. Даже в моменты кажущейся искренности глава клана Дзенин остается прежде всего стратегом. Это был жест прагматика, который понимает правила игры с таким противником, как Годжо. Старый лис не выдал ни единой лишней эмоции, каждое слово было лишь фигурой на доске, где залогом успеха служила жизнь его собственного ребенка. Он не просто делился мыслями, а выкладывал карты, намеренно рисуя образ безнадежного наследника, чтобы усыпить бдительность и направить гнев зятя в нужное русло. Глава древнего рода превратил дочь в политический актив высшей пробы. Для него это не история отцовской привязанности; это стратегия выживания, где одна фигура держала власть через грубую силу армии и поддержку консерваторов, а вторая — оставалась умнейшим управленцем, запертым в «золотой клетке» под защитой самой могущественной семьи в мире магов. Мужчина понял: тесть хранит её в резерве, как последний козырь, чтобы спасти клановое наследие в случае краха правления неуравновешенного сына или глобальной смены сил. Сатору тяжело вздохнул, глядя на ночное небо. Теперь интриги родственника стали частью его собственных планов, превращаясь в запутанный узел из обязательств и скрытых угроз. Чтобы действительно уберечь супругу, ему предстояло действовать тоньше, чем когда-либо. Игра на опережение стала неизбежной, ведь он не мог позволить главе дома снова превратить её судьбу в разменную монету для нужд вымирающего, но цепляющегося за власть клана. Оставаться в рамках пакта значило дать другим право распоряжаться жизнью той, кого он поклялся защищать. Слова интригана, облаченные в форму вынужденного признания, звучали как тонко завуалированное приглашение к действию. Он словно предлагал самому могущественному магу взять на себя «грязную работу» по расчистке пути, сохраняя при этом вид благородного, но беспомощного перед традициями главы. Сатору, прислонившись к холодному камню террасы, едва слышно прошептал в пустоту сада: — Если тебя, старик, разделить на двух людей, то получатся Наоми и Наоя… Кровь от крови Дзенин… В этих словах сквозила горькая ирония. Маг понимал, что Наобито осознает всю глубину своего провала: в одном наследнике — нерастраченный потенциал и холодный расчет, запертые в клетку патриархальных предрассудков, в другом — слепая ярость и примитивная тяга к власти, лишенная способности видеть дальше собственного носа. Идеальная фигура главы была расщеплена на две неполноценные половины, которые вместе могли бы возродить дом, но по отдельности лишь ускоряли его падение. Тишину ночи нарушил мягкий стук когтей. Из густых теней сада вышла черная гончая Мэгуми, её янтарные глаза светились в темноте, а шерсть казалась осязаемой тьмой. Зверь приблизился, настороженно принюхиваясь, словно проверяя, не угрожает ли что-то спокойствию господина Годжо. Сатору опустил руку, привычным движением почесывая зверя за ухом. Гончая чуть подалась вперед, принимая ласку, но не сводя с него внимательного, почти человеческого взгляда. — Иду, иду… — тихо произнес маг, выпрямляясь и отбрасывая прочь тяжелые думы. Пора было возвращаться в этот змеиный клубок. Если правила игры, навязанные главой дома, предполагают создание хаоса для достижения цели, то он, будучи человеком, привыкшим менять мир по своему желанию, уж точно найдет способ переиграть систему, не дав супруге стать очередной жертвой чужих политических комбинаций. Сатору неспешно вышел на залитую лунным светом дорожку, где черная гончая тут же заняла место рядом со своей белоснежной напарницей, синхронно виляя хвостами. Наоми и молодой маг стояли у цветущего куста, и Мэгуми, обычно сдержанный, в этот момент был необычайно оживлен, увлеченно делясь какими-то подробностями. — О чем болтаете? — поинтересовался, останавливаясь рядом и довольно щурясь. Юноша на секунду запнулся, но, встретив взгляд «дяди», ответил с легкой улыбкой: — О бейсболе. Мы с ребятами на игру ходили, пока вы с Наоми в Португалии были. Матч выдался по-настоящему зрелищным, давно я такого драйва не видел! — Отлично. Слушай, я тут подумал: предлагаю свалить отсюда в приличный ресторан. Я получил всё, что хотел. И даже больше. Наоми, которая до этого с интересом слушала рассказ племянника, принюхалась и слегка нахмурилась, делая шаг к мужу. — От тебя несет саке и табаком, Сатору. Ты всё-таки разговаривал с отцом, не так ли? — Да так, перекинулись парой фраз для тонуса, чтобы освежить старые воспоминания, но не более того. Ничего такого, что стоило бы твоего беспокойства. Поехали? Умираю, как хочу нормальной еды, а не этих министерских закусок. Мэгуми перевел взгляд с одного на другого, чувствуя повисшее в воздухе напряжение, но промолчал, дожидаясь решения тетушки. Та же, внимательно изучив лицо супруга, наконец, коротко кивнула, соглашаясь оставить этот «змеиный сад» позади. Появившись на территории техникума, троица выглядела как команда, успешно вернувшаяся из глубокого тыла врага. Юдзи, который до этого момента блаженствовал, подставив лицо вечернему ветру в форточку, при виде них чуть не поперхнулся дымом. Резко выплюнув сигарету, он на бегу закинул в рот целую горсть кислых конфет, чтобы перебить запах, и заорал на весь коридор: — Приехали! Готовность номер один, сворачиваемся! В общей комнате мгновенно воцарился хаос, организованный профессионально. Маки, Панда, Инумаки и Нобара, словно по сигналу, смели колоду карт со стола в недра дивана, а Цумики молниеносно убрала с глаз долой все сладости, которые они жевали до этого. Мэгуми, стараясь сохранять невозмутимость, зашел в зал в одиночку. Тяжелые пакеты с едой с глухим стуком опустились на стол, и он обвел взглядом присутствующих, которые теперь делали вид, что крайне увлечены чтением учебников или созерцанием потолка. — Переоденемся и придем, — бросил, лениво вытирая руки. — Не сожрите всё без нас, особенно ты, Итадори. Черная гончая, возникшая из тени словно из пустоты, бесшумно прыгнула на свободный стул рядом с пакетами. Она села, вытянувшись в струну, и уставилась на присутствующих пронзительным взглядом, давая понять, что любое несанкционированное движение в сторону добычи будет расценено как попытка нападения. — Ну, мы и не собирались… — пробормотал Юдзи, нервно косясь на зверя, чей оскал в полумраке казался особенно внушительным. Нобара хмыкнула, потирая руки: — Конечно, Фусигуро. Мы тут просто сидим, дышим воздухом. Но если там есть те самые булочки из центрального квартала, я за себя не ручаюсь. — Лосось, — коротко подтвердил Инумаки, глядя на гончую с явным уважением. Панда, проходя мимо, легонько похлопал пса по голове, но тот даже не моргнул, продолжая охранять провизию с непоколебимой верностью. Вернувшись из комнат в более удобной, домашней одежде, супруги с Мэгуми застали в общем зале настоящую суматоху. Наоми, не теряя времени, разложила на диване весь свой арсенал вечернего ухода, превратив гостиную в подобие элитного салона красоты. — Ты бы видел её выражение лица, когда я предложил ускориться! — Сатору, вальяжно развалившись в кресле, махнул рукой в сторону жены. — Да мы бы к самому рассвету только оттуда вернулись, пока ты бы наносила вот это всё! Госпожа Годжо, игнорируя колкость мужа, спокойно и методично протирала лицо тоником, наслаждаясь тишиной. Кугисаки, придвинувшись ближе, с профессиональным интересом изучала этикетки на флаконах, а Юдзи, учуяв тонкий аромат, уже тянулся пальцем к открытой баночке с кремом. — Он так вкусно пахнет! Как экзотические фрукты, — восхитился парень, уже готовый снять пробу. Мэгуми, наблюдавший за этой картиной со смесью раздражения и усталости, не выдержал: — Итадори, хватит жрать всё подряд! Ты уже сожрал то, что было категорически нельзя! Или ты забыл про тот палец Сукуны? — Ой, было-то пару раз! — Как вы съездили? — Цумики посмотрела на Годжо. Пока Сатору, не умолкая ни на секунду, во всех красках расписывал лица старейшин и свои попытки довести их до нервного срыва, — Замри, — скомандовала она Юдзи, ловко проходясь ватным диском по его лицу, а затем переключилась на Мэгуми, который только хотел возразить, но лишь обреченно замер под её холодными, профессиональными пальцами. Через десять минут вся их компания — от шумного Итадори до невозмутимого Инумаки — сидела в ряд с идеально очищенными лицами. Наоми прошлась по всем сывороткой, а затем щедро, но аккуратно нанесла увлажняющий крем, игнорируя протестующие взгляды парней. — Это необходимо для восстановления после долгого дня, — отрезала, закрывая последнюю баночку. — А теперь, когда вы наконец выглядите как люди, а не как проклятия, можно приступать к еде. — Меня здесь вообще кто-нибудь слушал, или я сотрясаю воздух для красоты? — театрально приложил руку к груди, обводя взглядом гостиную, где каждый был занят чем угодно, кроме его историй о министерских интригах. Тогэ, сосредоточенно пережевывая очередной кусочек закуски, поднял на него глаза и уверенно кивнул: — Лосось. Панда, который в этот момент пытался аккуратно подцепить палочками соус, добавил с невозмутимым видом: — Конечно, Сатору. Мы все ловим каждое твоё слово, даже если ты рассказываешь о том, как старейшины краснеют от ярости. На самом деле, никто из них не уловил и половины того, что он вещал последние десять минут. Юдзи был занят тем, что с опаской ощупывал свое лицо, покрытое кремом, Нобара критически оценивала состояние своих ногтей в свете вечерних ламп, а Маки просто лениво наблюдала за тем, как быстро пустеют пакеты. Лишь Цумики, устроившись в углу дивана, действительно слушала, хотя и делала это весьма своеобразно — она увлеченно уплетала креветки в хрустящей панировке, периодически одобрительно кивая на самые драматичные моменты рассказа. — Ну, хоть кто-то в этом доме проявляет уважение к старшим! — Сатору указал на девушку, которая как раз отправила в рот очередную порцию морепродуктов. — Цумики, дорогая, ты единственная, кто достоин десерта. Остальные — просто неблагодарная публика. — Мгм, — промычала, проглотив кусочек и с легкой улыбкой глядя на «дядю». — Очень поучительно, Сатору. Особенно та часть, где ты угрожаешь им законом. Услышав упоминание закона, Итадори прыснул от смеха: — Поучительно? Скорее, это было похоже на комедийное шоу! — Не завидуй, Итадори, — фыркнула Нобара, окончательно отвернувшись от своих ногтей. — Тебе такой харизмы не достичь, даже если ты обмажешься всей косметикой из этого пакета. Прошла неделя Неделя пролетела незаметно, и Наоми, погруженная в рутинные финансовые отчеты клана Годжо, привычно отгородилась от шума техникума стенами кабинета. Однако внезапный холод, пробежавший по позвоночнику, заставил её отложить бумаги. Это было странное, тяжелое ощущение — бешенство «Бесконечности», вибрирующее в воздухе, словно натянутая струна перед разрывом. Последний раз такое она чувствовала восемь лет назад, в тот день, когда клан Дзенин предпринял попытку похитить Мэгуми. Сердце Наоми пропустило удар: предчувствие беды было почти физически осязаемым. Дверь с шумом распахнулась, и в кабинет, едва не сбив косяк, завалился Сатору. Женщина мгновенно сработала на опережение: её рука сама потянулась к столу, и через секунду Дзенин пихнула ему в ладонь открытую банку холодного сладкого чая. — Что случилось? — коротко спросила, внимательно вглядываясь в его лицо, где за маской безразличия скрывалось бушующее пламя. — Старейшины, — процедил, делая жадный глоток. — Я только что с Совета. Помнишь, я говорил, что нашел трёх подростков с отличным потенциалом? — Конечно, помню, — кивнула, не переставая наблюдать за ним. — Я сказал, что планирую обучать их здесь, в Токио, — Сатору сжал банку так, что металл жалобно хрустнул. — А эти ублюдки мне что выдали? Токийское подразделение якобы временно закрыто для поступления новых студентов. По их логике, я должен убить сосуд Сукуны — тогда, может, и возобновят приём. А пока все абитуриенты должны отправиться в Киото под «чуткое» руководство Гакугандзи. Но это ещё не всё! Они заявили, что токийских студентов вообще лучше перевести в Киото — так, дескать, безопаснее. Мало ли, что задумал «проклятый Годжо и его жена из клана Дзенин». Мол, Дзенины же любят чертовщину! И вишенка на торте: они считают опасным сближать обладателя «Десяти Теней» и сосуд Сукуны. Предложили, чтобы Мэгуми лучше вернулся в клан — мол, Наобито с удовольствием «присмотрит» за мальчиком. Суки, блять! Наоми слушала, не перебивая. — Ты же знаешь, что они этого не сделают, — тихо сказала. — Забрать Мэгуми в клан — это прямое объявление войны. Сатору горько усмехнулся, и в его глазах, скрытых за повязкой, на миг промелькнула усталость. — Я это знаю, Наоми. И они тоже знают, что я их не вырежу. Они уверены, что в таком случае я стану тираном, за которым никто не последует… Но у меня терпение заканчивается. Настанет день, когда я голыми руками разорву их всех. Сегодня меня остановило какое-то чудо… Стагнация скоро полностью поглотит магический мир. Я предлагаю решения, я пытаюсь двигаться вперед, а все мои идеи летят прямо в помойку… Годжо резким, почти болезненным движением сдвинул повязку выше, обнажая пронзительную, пугающую бездну своих глаз, в которой сейчас отражалась не обычная насмешка, а застывшая ярость, сдерживаемая лишь тонкой гранью самоконтроля. Он прошелся по кабинету, и само пространство вокруг него, казалось, завибрировало от подавленного давления «Бесконечности». — Я просто хочу воспитывать достойное поколение магов, способных не просто выживать, а процветать, — голос стал глуше, теряя привычную игривость. — Но в их глазах я — чудовище, которое хочет сделать только хуже! Они смотрят на меня и видят угрозу своему застоявшемуся миру. Да с такими порядками магов лет через двести останется полторы штуки! Они душат всё живое, боятся любой искры таланта, которая может сжечь их паутину интриг. Для них власть важнее выживания вида: они предпочтут, чтобы всё магическое сообщество вымерло, лишь бы сохранить свои кресла и титулы еще на пару десятилетий. Как, скажи мне, Наоми, мне не сорваться, когда я вижу, как они собственными руками хоронят будущее? Со вздохом мужчина остановился у окна, глядя на внутренний двор техникума, где еще недавно царила атмосфера азартного квиза, а теперь всё казалось ему призрачным и обреченным. — Я терплю по какой-то неизвестной мне же причине… Почему я это терплю? — он говорил это скорее себе, чем жене, пытаясь найти оправдание собственному бездействию. — Учитывая мою силу, истребление всей этой плесени у меня займёт минут пятнадцать с диалогами. Пятнадцать минут — и мир стал бы чище. Она видела, как тяжело ему дается эта роль — роль того, кто держит небо на плечах, пока остальные пытаются подпилить столбы, на которых всё держится. — Ты терпишь, потому что глубоко внутри всё ещё веришь, что этот мир можно вылечить, а не просто выжечь дотла, — голос звучал мягко, но в нём была стальная уверенность, способная утихомирить даже бурю. — Ты не тиран, Сатору, и именно поэтому ты не можешь просто «стереть» их. Если ты это сделаешь, то разрушишь саму суть того, за что борешься. Ты хочешь создать поколение, которое не будет похоже на них, — поколение, которое ты сам воспитаешь свободным от их яда, и в этом твоя истинная сила, куда большая, чем твоя проклятая техника. Ты терпишь, потому что надеешься, что твои ученики станут теми, кто сменит этот порядок без кровопролития, которое ты так презираешь в старейшинах. Он сделал шаг к ней, но движения были рваными, полными подавленной энергии. — У меня ресурсы на терпение заканчиваются, Наоми, — голос стал опасным, низким рычанием. — Я становлюсь кровожадным, понимаешь? Иногда мне хочется просто отключить «Бесконечность», забыть обо всём и перебить их всех до единого, — махнул рукой в сторону коридоров, ведущих к залам заседаний старейшин, и его глаза, обычно скрытые, сейчас горели холодным, нечеловеческим светом. — Они же лицемеры до мозга костей! — продолжал, почти срываясь на крик. — Потом удивляются, «ой, откуда у нас такие, как Тодзи, как Маки и Мехамару?», «откуда у нас такой Юта появился?», «почему Мэгуми с «Десятью Тенями» вообще здесь?», «а почему в клане Дзенин женщина — ты — с «Векторной Манипуляцией» не слушается и вообще имеет своё мнение?». Они задают эти вопросы, но никогда не ищут причину в себе! Сатору горько рассмеялся, и в этом звуке не было ничего веселого. — Они спрашивают, почему проклятия становятся сильнее и опаснее. Почему Сугуру Гето возглавил культ и начал убивать людей. Они искренне недоумевают: «Действительно, почему?!» — выделил последнее слово с ядовитым сарказмом. — И знаешь, кто для них во всём этом виноват? Сатору Годжо! Всё зло этого мира, все их беды — всё это только моя вина. Я для них — катализатор хаоса, хотя на самом деле я — единственный, кто ещё сдерживает этот мир от окончательного падения в бездну. Мужчина замолчал, тяжело дыша, и в комнате снова повисла та самая гнетущая тишина, которую так часто приносило с собой его раздражение. — Они обвиняют меня в последствиях собственных ошибок, Наоми, — добавил уже тише, глядя прямо на неё. — Обвиняют в том, что я даю миру шанс, а не превращаю его в руины, как они того заслуживают. Как долго, по-твоему, я смогу быть «спасителем», если каждый мой шаг они превращают в повод для новой петли на моей шее? Горько усмехнувшись, маг опустил взгляд, словно вглядываясь в саму суть своих невысказанных терзаний. — Не отвечай, — тихо повторил, качнув головой. — Я сам ответ не знаю. Просто… просто я даже не представляю, что должно случиться, чтобы у меня сорвало все краны, чтобы я наконец-то их перебил. Что должно стать той последней каплей, после которой «сильнейший» перестанет быть «сдерживающим фактором» и станет просто… концом для них? Наоми подошла ближе, чувствуя, как воздух вокруг мужа густеет от нерастраченной, едва сдерживаемой мощи. Она положила руку ему на плечо, ощущая через ткань одежды, как напряжены мышцы. — Может, ты ждешь не повода, Сатору, — вкрадчиво произнесла, глядя ему в глаза. — А того момента, когда поймешь, что без этого «хирургического вмешательства» ты потеряешь не мир в целом, а тех, кто тебе действительно дорог. И в тот день, когда ты это осознаешь — когда поймешь, что их бюрократия и интриги напрямую угрожают жизням Юдзи, Мэгуми, твоих учеников или… моей — им не поможет ни один Совет, ни один щит. Ты перестанешь играть в их игры и просто вырежешь эту опухоль. Сатору резко дернулся, словно от удара током, и на его лице на мгновение отразился неподдельный испуг, смешанный с суеверным ужасом перед собственной решимостью. — Сплюнь! — отрезал, вмиг теряя всю свою высокомерную вальяжность. — Даже не думай о таком. Пусть лучше они продолжают душить меня своими правилами, чем мы дойдем до точки невозврата. Глубоко вздохнул, стараясь вернуть самообладание, но его пальцы до сих пор подрагивали, сжимая банку чая. В тишине кабинета было слышно, как тяжело и неритмично бьется его сердце — сердце человека, который боится не смерти, а того, что он может сотворить, если однажды по-настоящему сорвется с цепи. — Всё, успокаивайся, пожалуйста… Не трать свои нервы на них, Сатору. Ты же понимаешь, что это просто пустые угрозы — они не сунутся в техникум и не посмеют забрать никого из ребят. Пока ты здесь, они не переступят эту черту. Годжо тяжело выдохнул, позволяя себе немного расслабиться, хотя напряжение в его осанке всё ещё сохранялось. Он отставил в сторону помятую банку чая и скрестил руки на груди, глядя в окно на спокойный кампус. — Знаю, — глухо отозвался, — я всё это прекрасно понимаю. Но они всё равно бесят. Само их существование, эти бесконечные попытки играть в «сильных мира сего»… Это как пытаться не замечать зуд от укуса насекомого, когда ты — высший хищник. Но ты права, — добавил уже спокойнее, хотя в голосе всё ещё чувствовался металлический привкус горечи. — Пока они только гавкают — это терпимо. Главное, чтобы они не решили, что могут перейти к действиям. Тогда я точно забуду про всякую педагогику и «воспитание будущего поколения». А пока… давай закроем эту тему, у меня от них уже голова начинает гудеть. Что там у тебя по документам? Наоми едва заметно улыбнулась, снова приняв свой привычный, профессионально-сдержанный вид, который так контрастировал с недавней бурей эмоций в кабинете. Она аккуратно сложила последние бумаги в папку и пододвинула её ближе к краю стола. — С документами всё в полном порядке, господин Годжо, — голос звучал ровно и официально, словно она снова была просто правой рукой главы клана, а не женой, только что успокоившей разъяренного мага. — Все ваши распоряжения выполнены в точности, как вы и просили. Никаких ошибок и никаких вольностей. — Покладистая какая… — протянул, подходя к столу и осторожно касаясь папки, словно ожидая подвоха. — Аж… аж странно! Где язвительные комментарии? Где попытки поспорить с моим гениальным видением бюрократии? Он тихо рассмеялся, и в этом смехе наконец-то проскользнули его обычные, беззаботные нотки. — Ладно, признаю, твое спокойствие сейчас — именно то, что мне нужно, чтобы окончательно не превратиться в разрушителя основ. Спасибо, Наоми. Иногда мне кажется, что ты единственная, кто удерживает меня в рамках этого мира, пока я пытаюсь удержать мир от самого себя. Ну что, идем ужинать? Или ты планируешь продолжать мучить меня этой пугающей идеальной исполнительностью до самой ночи? Наоми откинулась на спинку кресла, и на её лице заиграла лукавая, почти материнская улыбка, которая вмиг обезоружила всё его недавнее раздражение. — Мучить не планирую, только любить, дарить тепло и подавать конфеты, — перечислила, загибая пальцы. — И убирать за тобой фантики, и закрывать зубную пасту, и вообще закрывать абсолютно всё, что ты оставляешь распахнутым. И, между прочим, я до сих пор прощаю тебе то, что ты нагло используешь мой дорогой крем для лица и тонер в таких промышленных масштабах! Там нужно совсем чуть-чуть, а ты уничтожаешь целый тюбик за неделю. А ещё я регулярно занимаюсь квестом «найди по всему домику очки Сатору, его повязки и разбросанную одежду». Она сделала эффектную паузу, пристально глядя мужу в глаза, и добавила с напускной строгостью: — Знаешь, где я сегодня нашла фантик от конфеты? В ящике с моим нижним бельём, Годжо Сатору! Это уже даже не рассеянность, это какой-то изощренный сюрреализм. Сатору, который до этого момента выглядел как грозный маг, готовый обрушить «Бесконечность» на весь мир, вдруг сжался, как провинившийся школьник. Он неловко почесал затылок, и, слегка покраснев, выдал максимально короткое и обезоруживающее: — Упс. Виновато улыбнулся, глядя на неё своим самым обезоруживающим взглядом, и добавил: — Ну… я же искал… что-то искал! Наверное, это была очень важная миссия по поиску сладостей. Или я просто хотел, чтобы моё присутствие чувствовалось в каждом уголке твоего шкафа? Это же мило, да? Он подошел к столу и мягко положил ладони на плечи Наоми, зная, что этот тактический маневр — его единственный шанс избежать дальнейших нотаций. — Обещаю: завтра я не только закрою зубную пасту, но и лично соберу все фантики в радиусе пяти километров. И даже куплю тебе новый крем, в два раза больше предыдущего. Только не злись, а? Мой «самый умный» и «величайший» мозг просто иногда дает сбой, когда дело касается бытовых вещей. — Я не злюсь, Сатору… Правда, ни капли. Ты же знаешь, меня тяжело по-настоящему вывести из себя. — Знаю, что хочешь разозлиться, — сказал, понизив голос. — Слушай внимательно.