36. Утрата части

Без столкновения обойтись не удалось: у самых границ оцепления группа буквально лоб в лоб нарвалась на патрульный отряд старейшин. Завязалась короткая, яростная стычка, но, ловко используя подпространство теней Мэгуми и отвлекающие маневры, магам удалось оторваться и удрать в лесную глушь. Когда преследователи остались далеко позади, Юки лишь задорно хмыкнула, поправляя растрепавшиеся волосы: — Да ладно тебе, Дзенин, не дуйся! Хоть молодость вспомнили, прямо как в старые добрые времена! Наоми на это лишь устало покачала головой, не сбавляя шаг. Впереди ждала куда более страшная точка назначения. — Удачи! — И вам! Спустя некоторое время Наоми, Юки и Чосо вышли к массивным главным воротам поместья Дзенин. Вокруг царила неестественная, гробовая тишина. Прямо у входа, прислонившись к деревянным опорам, неподвижно замерли двое постовых из охраны «Кукуру». Чосо бесшумно скользнул вперед, протянул руку и аккуратно коснулся шеи одного из бойцов. Кожа была бледной, а зрачки безжизненно смотрели в ночное небо. — Уже остыли, — ровным голосом констатировал мужчина, вытирая пальцы о подол плаща. — Маки была здесь пару часов назад. Судя по характеру ран, удары наносились четко, без колебаний. — Отлично, — сделала глубокий вдох, собираясь с духом перед встречей с прошлым. — План прежний. Я зайду внутрь одна. Родовой барьер настроен на Дзенинов, чужаков он просто так не пропустит и поднимет тревогу на всю округу. Ждите здесь… — Дзенин, ты уверена? — Да… Наоми аккуратно сняла с плеча тяжелую сумку, внутри которой покоились артефакты и Черная Веревка, и бережно передала ношу в руки Юки. Цукумо молча и серьезно кивнула, крепче перехватывая лямку. Переступив невидимую черту барьера, женщина мгновенно активировала свою технику. Из скрытых под курткой подсумков послушно взмыли десятки тонких, остро заточенных металлических пластин. Подчиняясь манипуляции, стальные элементы с тихим шелестом закружили вокруг женщины, формируя подвижный, непробиваемый щит. Поместье Дзенин, когда-то казавшееся незыблемой цитаделью, теперь напоминало огромный склеп под открытым небом. Наоми медленно продвигалась вглубь территории, заглядывая в каждое открытое здание и пристройки. Картина везде была одинаковой: разорванные бумажные ширмы, глубокие сколы от меча на деревянных балках, трупы бойцов в традиционных одеждах и лужи еще не успевшей свернуться крови. Проклятая энергия на территории клана стала невероятно гнетущей, тяжелой. Потоки магии смешались в хаотичный, безумный вихрь, но этот вихрь был колоссальной, первобытной силы. — Маки?! — негромко позвала, вглядываясь в темноту центрального двора, где дымились остатки разрушенных тренировочных площадок. — Эй, Маки, ты здесь? Отзовись! Наоми медленно ступала по мелкому гравию дорожки, и каждый тихий шорох под подошвами отзывался в груди глубоким, почти физическим удовольствием. Внутри не было ни капли скорби, ни тени фальшивого сожаления о погибших сородичах. Только чистое, вымученное годами унижений торжество, медленно растекающееся по жилам вместо проклятой энергии. Густой, тяжелый аромат свежей крови, смешанный с запахом сырого, векового дерева разрушенных построек и прохладой майской ночи, внезапно показался дочери Наобито лучшим парфюмом в мире. Лучше и не придумать для финала этой тысячелетней трагикомедии. С каждым шагом с плеч словно спадали невидимые тяжелые цепи. Наступала абсолютная, звенящая свобода. Теперь, когда эти стены обильно политы кровью их хозяев, никто в мире больше не посмеет высокомерно заявить, что её техника — это «грязная, бракованная мутация», недостойная великого дома. Ни одна тварь больше не назовет её шлюхой и подстилкой Сатору Годжо за то, что она посмела искать защиты у Сильнейшего. Больше никто не шепнет за спиной мерзость о том, что Мэгуми — плод инцеста Наоми с собственным братом Тодзи, придуманный старейшинами лишь для того, чтобы оправдать появление «Десяти Теней» у бродяги. Навсегда исчезло это незыблемое, вбиваемое с младенчества правило, твердившее, что место любой женщины клана Дзенин — у параши, ровно на три шага позади мужчины, без права голоса и собственного имени. И, самое главное, больше не было слышно омерзительного, сочащегося ядом и самодовольством голоса младшенького брата. Наоя замолчал. Навсегда или временно — сейчас было неважно, главное, что его спесь наконец-то размазали по безупречным татами. В усадьбе воцарилась блаженная, почти сакральная тишина, какую Наоми не помнила со дня своего рождения. Великий клан, мнивший себя столпом мира, затих в лужах собственной крови. Только цикады в саду пели свою извечную, равнодушную песню, приветствуя новую хозяйку этого пепелища. Вдруг среди тяжелого, оседающего фона мертвой магии Наоми уловила слабую, прерывистую, но до боли знакомую пульсацию. Векторные радары внутри женщины четко зафиксировали колебания проклятой энергии, заставив ее замереть на месте. — Да быть того не может… — едва слышно прошептала, и на ее губах расплылась хищная, зловещая улыбка. — Живёхонький. Ну надо же, какая живучая тварь… Не скрывая искренней, почти детской радости, госпожа Годжо быстрыми шагами направилась к уцелевшей пристройке. Стальные пластины, шурша, расступились, пропуская хозяйку внутрь небольшого домика. Наоя лежал на спине прямо на окровавленном татами. Младший брат едва дышал, грудная клетка вздымалась с хрипом и свистом. Весь дорогой шелк одежды пропитался грязью и бордовой жижей, а правая сторона некогда холеного лица превратилась в сплошное багровое месиво — след сокрушительного удара Маки. — Дорогой На-На, здравствуй! — звонко, почти пропела, перешагивая через лужу крови. Не дожидаясь ответа, женщина с размаху уселась брату прямо на спину, впечатывая его израненное тело в пол. Наоя от неожиданности и дикой боли зашипел, как придавленная гадюка, и попытался дернуться, но силы окончательно покинули несостоявшегося главу. — Тварина… Почему тебя не… не разорвали ещё? Наоми жестко, без тени жалости схватила брата за светлые волосы и с силой оттянула голову назад, заставляя Наою выгнуть шею. Наклонившись к самому уху, ласково, обжигая дыханием, прошептала: — Как я соскучилась, На-На, ты себе просто не представляешь. Стоило выбраться из Сибуйского ада и пройти через все кордоны старейшин только ради того, чтобы лицезреть это великолепное зрелище. — Сука… — прохрипел, захлебываясь собственной кровью. — Сдохнешь… вместе со своим… ублюдком Фусигуро… Старейшины… — Старейшины далеко, — перебила, усиливая натиск и заставляя брата издать глухой стон. — Клан Дзенин мертв, братик. Остался только ты. И, как видишь, я. Наоя попытался скосить единственный уцелевший глаз на сестру, и в этом взгляде, лишенном прежней спеси, наконец-то заплясал первобытный, дикий ужас. — Твой мир такой маленький… Весь твой горизонт сузился до размеров этих бумажных ширм и татами, — голос стал вкрадчивым, почти нежным, возвращающим в то далекое детство, когда они прятались вдвоем от грозы в усадьбе. — Ты так боялся, что я займу твое место. Наоя рванулся в судорожном приступе ярости. Проклятая энергия вспыхнула, парень попытался активировать «Проекцию», настроить хотя бы один кадр траектории, чтобы сбросить сестру с себя, но Наоми просто усилила вектор тяжести, придавливая его к полу свинцовой плитой. — Не дёргайся, милый, я не договорила. Ты так брызгал слюной, доказывая старейшинам, что женщина — это грязь, не способная мыслить глобально. Ты натравил их на меня, объявил смертником, отнял регентство Мэгуми… И ради чего? Чтобы Маки пришла и показала тебе, что такое настоящая, первобытная сила? Она ведь даже не пользовалась проклятой техникой, братик. Она просто вспомнила, каково это — быть животным. А ты… ты оказался просто плохой математикой. Двадцать четыре кадра в секунду, помнишь? Жаль, что ты не просчитал двадцать пятый… Просчитался, как и отец. Ты ведь так много болтал в последнее время. Бегал к старейшинам, подписывал мне смертные приговоры… Рассказывал всем сказки о моем «грехе». Наоя судорожно дернул челюстью, пытаясь выплюнуть вязкую, мешающую дышать кровь на запятнанный настил. — Это… не сказки… — прохрипел брат, и на изуродованных губах появилось подобие безумной, жалкой усмешки. — Ты… шлюха… Годжо. А до него… ты подстилалась под этого калеку… под Тодзи… Родила от него щенка… и притащила в наш дом… Думала, никто не узнает?.. Наоми не разозлилась. Напротив, она тихо, грудно рассмеялась, и этот искренний смех заставил волоски на шее Наои встать дыбом. Женщина наклонилась еще ниже, так что губы почти коснулись окровавленного уха. Векторное поле вокруг ее тела слегка завибрировало, безжалостно увеличивая давление на сломанные ребра парня. Наследник глухо, надрывно застонал. — О, братик… Ты ведь сам в это не веришь. Но тебе так отчаянно хочется, чтобы это было правдой, верно? — прорезались издевательские, бархатные нотки. — Скажи мне честно, На-На… Тебя ведь возбуждает сама мысль об этом? Возбуждает, что Тодзи был ко мне ближе, чем ты когда-либо сможешь приблизиться? Наоя замер. Дыхание перехватило, а единственный уцелевший зрачок расширился от шока. Наоми попала в самую точку, вскрыла ту гниль и извращенную зависть, которую наследник прятал даже от самого себя. — Ты ведь бредишь мной, — продолжала, плавно ведя свободной рукой по окровавленному затылку брата, словно лаская пойманное, издохшее домашнее животное. — С самого детства. С тех пор, как прятался в моей комнате, цепляясь за подол кимоно. Ты ненавидишь меня, потому что я родилась раньше, потому что отец в тайне признал меня лучшей версией Дзенина. Но еще больше ты ненавидишь себя — за то, что хочешь меня как женщину. За то, что задыхаешься от зависти к каждому, на кого я смотрю. К Сатору. К Тодзи. Даже к Мэгуми. — Заткнись… — выдохну, и из глаза брызнули слезы — не от физической боли, а от чудовищного, обнажающего душу унижения. — Заткнись, тварь… Я глава… Я должен был… — Ты всю жизнь требовал, чтобы я шла в трех шагах позади. Пластины вокруг нее зазвенели, готовые поставить точку. Плечи опустились, а хищная, зловещая улыбка растаяла, оставив после себя лишь бесконечную, глухую усталость. — А я ведь тебя даже любила… Голос её изменился. Из него исчез яд, исчезла Госпожа Годжо, исчез регент. Так могла говорить только та маленькая девочка, которая когда-то давно делила с ним одну половинку усадьбы. — Того маленького Наою, который боялся темноты, с которым мы тайком от отца делали бумажные фонарики и запускали их над прудом в бамбуковой роще. Помнишь? — чуть наклонила голову, и её взгляд смягчился от призрака старой памяти. — Ты обещал, что когда вырастешь, построишь для нас целый замок. Там, где никто не будет нас бить. Где отец не сможет запирать нас в подвалах… Где не нужно будет доказывать право на жизнь каждым вдохом. Наоя замер, перестав дергаться. Кровавые пузыри больше не лопались на его губах. Всё его существо, секунду назад упрямо цеплявшееся за остатки проклятой энергии, оцепенело. Из уцелевшего глаза покатилась новая, чистая слеза, оставляя светлую дорожку на перемазанной кровью, пылью и грязью щеке. Воспоминание из далекого, похороненного под слоями клановой жестокости детства ударило сильнее любой проклятой техники. Оно пробило его защиту, добираясь до того сердца, точнее, до остатков. — Но клан сломал тебя быстрее, чем меня, — горько вздохнула, и в ее голосе прорезалась искренняя, глубокая скорбь по тому мальчику, которого больше не существовало. — Отец сделал из тебя то безжалостное чудовище… Это его великий план! Представляешь? — Ты врёшь, — голос задрожал. — Нет… — Да! Отец так бы не поступил! Он воспитывал из меня настоящего Дзенина! — Он нас стравил как собак с бешенством! Ему нравилось смотреть, как мы готовы друг другу глотки перегрызть. Отец боялся того, что если мы объедимся, то ему конец… И клану, и всему устою… Ты мог пойти за мной и вырваться, но ты сам выбрал этот путь, На-На. Ты сам сжег те фонарики. Мягкость ушла, уступая место тяжелому, взрослому разочарованию. — Знаешь, почему ты сломался? Потому что тебе удобно быть ведомым. Удобно, когда решают за тебя. Клан дал тебе правила, и ты забился в них, как червь в яблоко. Ты спрятался за патриархат, за эти «три шага», за право господина, потому что без них ты — никто. Сам по себе ты горазд только слюнями плеваться да слабых ногами пинать. Приживала. Ты всю жизнь донашивал за отцом его амбиции и его ненависть к женщинам, так и не сумев вырастить ничего своего. Даже твоя гордость — привозная! Наоя зажмурился. Правда была невыносимее смерти. Она не просто добивала, а обесценивала всю сознательную жизнь, все его тренировки, все его плевки в сторону Май и Маки. Наоми выставляла брата маленьким испуганным ребенком, который просто надел слишком большую маску. — Мне нужна была сестра… — судорожно глотнул воздух, и голос сорвался на хриплый, отчаянный шепот. — Настоящая сестра… А ты… С Тодзи. Всегда с Тодзи. За ним бегала. Его защищала. На меня плевала… Наоми посмотрела на брата с глубоким, бесконечным сожалением. Внутри что-то надорвалось, лопнуло от этой невыносимой боли. — Я протягивала тебе руку, На-На. Много раз. А ты каждый раз в эту руку плевал, стремясь ударить больнее, чтобы доказать отцу превосходство. Тодзи… Тодзи хотя бы протянул руку в ответ. Даже он был способен на нечто подобное. Ему хватало силы ценить семью, а ты предпочел ценить только власть… Решилась. Наоми с силой, до упора рванула светлые волосы брата назад. Голова Наои выгнулась под неестественным углом, обнажая натянутую кожу на шее. Свободной рукой хладнокровно вытащила из-за пояса клинок. Стальное лезвие тускло блеснуло в полумраке разрушенной комнаты, поймав лунный свет. Взгляд Наоми окончательно обледенел, стирая последние капли былой скорби. — Помнишь, как лет в одиннадцать, может раньше, ты мне крикнул: «Я бы тебя, суку, прирезал!»? — прошептала, прижимая холодную сталь к его горлу. — Так вот… Я тебя, суку, и прирежу. До встречи, Наоя. Я с тобой не прощаюсь. Встретимся в аду. Наоя не успел даже издать последний хрип. Одним точным, резким и безжалостным движением Дзенин перечеркнула лезвием горло брата, ставя финальную, кровавую точку в истории его гордыни. Тело наследника судорожно дернулось и окончательно обмякло на запятнанных татами. Проклятая энергия «Проекции» полностью угасла, растворяясь в душном воздухе поместья. Наоми поднялась вытерла окровавленный нож о шелковый рукав его дорогого кимоно и повернулась к замершей в дверях Маки. Великий клан Дзенин официально прекратил свое существование. Тишину двора нарушал лишь монотонный треск цикад. Взгляд девушки задержался на замершем теле Наои. — Легче? Наоми бережно спрятала очищенный нож обратно за пояс и наконец-то вздохнула полной грудью, чувствуя, как уходит многолетнее, удушающее напряжение. — Намного, — отозвалась, поворачиваясь к племяннице. — Ты хоть с проклятой энергией его убила? — Обижаешь, Маки. Клинок проклят… Где Май? — Давай выйдем, — глухо бросила. Девушка развернулась и тяжело пошагала прочь, оставляя Наоми наедине с мертвецом. Взгляд женщины медленно опустился на безжизненное тело у ног. Весь гнев, всё ледяное торжество, копившееся десятилетиями, вдруг испарилось, оставив после себя лишь зияющую, леденящую пустоту. Перед ней больше не лежал заносчивый эгоист, тиран и палач. Перед ней лежал её На-на. Наоми медленно, оседая всем телом, опустилась на колени перед убитым братом. Пальцы, еще хранившие тепло рукояти, коснулись его волос. Бережно, с пугающей нежностью пригладила растрепанные пряди, убирая их с окровавленного лба Наои, словно боялась разбудить. Наклонившись к самому лицу покойника, Наоми замерла на секунду, вглядываясь в застывшие, наполовину прикрытые веки. Прощание с покойником, который на самом деле умер еще в далеком детстве, под безжалостными ударами отцовской трости и гнётом клановых законов. Наоми приникла губами к макушке, оставляя на холодеющей коже долгий, тяжелый поцелуй. Поцелуй в макушку — тот самый, почти забытый жест старшей сестры, которая когда-то давно, в другой жизни, крепко прижимала к себе маленького, дрожащего от ужаса мальчика, укрывая его от гнева мира в своей душной комнате. Горячие, крупные слезы одна за другой рухнули на светлые волосы Наои. Одинокие капли скатывались по его лбу, смешиваясь с багровыми струями угасающей жизни. Наоми всё еще чувствовала уходящее, едва уловимое тепло тела. Последнее человеческое тепло, угасающее в стенах этой проклятой цитадели. — Я убила монстра, которым ты стал… — едва слышно, разбитым шепотом проревела в пустоту, утыкаясь лбом в его плечо. — Но я помню ребенка, которым ты был. Помню, На-На… Прости, что не спасла нас обоих… Она зарылась пальцами в его шелковое кимоно, содрогаясь от беззвучного, разрывающего грудь плача. Клан Дзенин забрал у нее всё, а напоследок заставил стать палачом собственного брата. Снаружи равнодушно пели цикады, провожая последнюю искру тепла, оставшуюся от мальчика с бумажными фонариками. Поднявшись с колен, с трудом отлепила пальцы от остывающего шелка кимоно Наои. Силой заставив себя выпрямиться, женщина резко, наотмашь вытерла глаза тыльной стороной ладони, и со всей дури хлопнула себя ладонями по щекам. Хлесткий звук ударов эхом разнесся по пустой комнате. — Всё, — хрипло, но уже твердо приказала себе. — Потом плакать будем. Когда Сатору выпустим. Когда всё это закончится… Развернулась и быстрыми, решительными шагами вышла из залитого кровью помещения, переступая через порог, навстречу ночной прохладе. Маки стояла чуть поодаль, опершись на обнаженный клинок, её силуэт казался высеченным из камня, а на лице, покрытом страшными ожогами, не отражалось вообще ничего. Настоящее живое оружие, лишенное человеческих слабостей. — Где Май-то? Куда идти? Девушка смотрела куда-то сквозь бамбуковую рощу, и голос, сухой, надломленный и пугающе ровный, разрезал ночную тишину, заставляя цикад ненадолго умолкнуть. — Некуда идти, Наоми. И забирать больше некого. — Что значит «некого»? Маки, не тяни, говори толком. Маки начала говорить — тихо, методично, будто пересказывала чужую, давно прочитанную хронику, но от каждого слова веяло могильным холодом. — Отец… Он ждал меня на складе. Он изначально знал, что я приду за Май. Старик швырнул меня в подвал, в ту самую яму, заполненную тренировочными проклятиями второго и первого рангов. Туда, куда нас бросали в детстве. Но перед этим он… он изрубил Май. Она лежала там, внизу, в луже собственной крови, едва живая. Отец хотел, чтобы мы сдохли там вместе, чтобы проклятия сожрали нас, не оставив и следа от «позора» его линии крови. Я, — сделала глубокий, прерывистый вдох, крепче сжимая рукоять меча. — Я была без сознания, на грани смерти после ударов отца. И тогда Май… Май сделала то, чего я никогда от неё не просила. Она подошла ко мне в этой темноте, помню море, берег какой-то… Она использовала остатки своей жизни, всю свою технику «Созидания», чтобы создать этот меч. Маки приподняла клинок — точную копию того самого меча, которым когда-то сражался Тодзи, способный игнорировать любую проклятую защиту. — май создала его из собственного сердца, Наоми. Из своей плоти и души. Перед тем как умереть, забрала с собой всю мою проклятую энергию. До единой капли. Она оставила меня одну, сказав напоследок только одно: «Уничтожь всё». Маки посмотрела на свои ладони, покрытые шрамами. — Я выбралась из ямы. Он стоял там, думая, что всё кончено. Я снесла ему половину головы прямо там, у входа в подвал. А потом пошла дальше. Отряд «Кукуру», отряд «Хэй», все эти дяди, кузены, старейшины… Я уничтожила их всех. Май больше нет, Наоми. Клан Дзенин убил мою сестру, а я в ответ стерла этот клан с лица земли. Наоми слушала этот страшный, монотонный монолог, и внутри неё окончательно рассыпались остатки прежнего мира. Оги, её родной дядя, хладнокровно зарезал собственную дочь ради уязвленного эго. Близнецы, которые должны были держать друг друга за руки, разделились навсегда через смерть. Месть совершилась, но цена за неё оказалась непомерно, чудовищно высокой. Поместье превратилось в колоссальный памятник человеческой жестокости и безумию, и теперь на этом пепелище стояли только они двое. Судорожно похлопав себя по карманам куртки, извлекла на свет помятую, чудом уцелевшую пачку сигарет с зажигалкой, спрятанной внутри. Аккуратно выдула попавший в фильтр табак, сунула сигарету в губы и дрожащими руками, не с первой попытки, чиркнула зажигалкой. Крохотный огонек на секунду выхватил из темноты её бледное лицо. Дзенин сделала глубокую, надрывную затяжку, позволяя горькому дыму обжечь легкие и хоть немного унять внутреннюю дрожь. — Маки… — выдохнула серый дым в ночную прохладу, и голос прозвучал глухо, надломленно. — Мне жаль. Чертовски жаль. Никто из вас не заслужил такого исхода. Маки лишь коротко, едва заметно кивнула. На лице не дрогнул ни один мускул, но плечи, казавшиеся каменными, на мгновение опустились под тяжестью пережитого. Девушка крепче перехватила созданный сестрой клинок. — Можно я схожу похороню её? — тихо, но отчетливо спросила, глядя куда-то мимо тетки, в сторону разрушенных складов. — Уложу Май как подобает… А уже потом узнаю что вы там надумали делать дальше. — Конечно, — качнула головой, и в её глазах мелькнуло понимание той страшной тишины, которая сейчас окутывала племянницу. — Иди… Сколько времени нужно, столько у тебя и есть. Обо всём остальном поговорим позже. Маки молча развернулась и медленной, тяжелой, но абсолютно уверенной поступью направилась в глубь усадьбы, туда, где в темноте подвала покоилось тело её близнеца. Наоми осталась стоять на гравийной дорожке в полном одиночестве, медленно докуривая сигарету. Очищение этого места завершилось, впереди оставался лишь Сатору.