42. Помнить

Техникум

Юта сидел на корточках у самой кромки воды, когда тихий шелест крыльев возвестил о возвращении Рики. Проклятие опустилось рядом, протягивая сложенный листок бумаги. Юдзи в это время крепко спал, по-детски обняв мягкую лапу Панды, а Мэгуми, завернувшись в куртку, пристроился к Панде спиной, пытаясь сохранить остатки тепла. — Так… Взгляд мгновенно зацепился за размашистые, чересчур уверенные штрихи. Наоми могла просить, могла предупреждать или давать советы, но только Сатору был способен облечь фразу «Не суйтесь» в такую безапелляционную, почти издевательскую форму. Почерк выдавал автора с головой — госпожа Годжо никогда не писала так небрежно и в то же время властно. Юта выдохнул, чувствуя, как ледяной ком в груди начинает таять. Подпись в конце — «Годжо» — казалась лишней, почти вызывающей. Наоми носила эту фамилию, но для магического мира она оставалась Дзенин. Сатору же словно метил территорию, подтверждая свое присутствие. Однако внимание Оккоцу привлекло другое: имя Итадори было выделено в тексте особым нажимом, едва заметным подчеркиванием. Озарение ударило вспышкой. Оккоцу похолодел, осознав масштаб их коллективной оплошности. Сукуна. Они все, измотанные Сибуей, напрочь забыли, что внутри Юдзи находится сознание, которое не спит. Король Проклятий слышал каждое слово: и про Черную Веревку, и про планы в поместье, и про попытки вскрыть артефакт. Сукуна явно ждал момента, когда Сатору выйдет ослабленным после ритуала или когда в рядах магов возникнет окончательный хаос. Записка была немым приказом: «Следи за ним в оба, Сукуна не должен понять, что я снаружи». Годжо знал, что Юдзи — это «уши» Короля Проклятий. Ложь о том, что «куб захлопнулся еще сильнее», была виртуозной дезинформацией, направленной прямиком в сознание демона. Заставляя Двуликого верить в провал ритуала, маг дарил врагу ложное чувство превосходства и безопасности. Но мысль Юты не остановилась на этом. Сатору никогда не делал ничего просто так. Записка в руках была материальным доказательством. Оккоцу посмотрел на Рику, затем снова на ровные строчки. Годжо мог передать слова устно через духа, но он прислал бумагу. Если Сильнейший что-то дал, значит, этот предмет должен выполнить свою функцию до конца. Её следовало «случайно» засветить или передать дальше по цепочке. Задача стала в разы сложнее: защищать Юдзи и одновременно играть роль отчаявшегося мага, потерявшего последнюю надежду на возвращение наставника. Нужно было убедить Сукуну, что в этом лесу нет ничего, кроме усталости и поражения. Мэгуми резко вскинул голову, стряхивая остатки тревожного сна. Взгляд сфокусировался на друге, который замер с листком бумаги в руках. Следом зашевелились Панда и Итадори, вырываясь из липкого оцепенения. — Юта, ты чего? Что-то случилось? — голос Фусигуро прозвучал хрипло. Лицо мага выражало крайнюю степень меланхолии, граничащую с полным отрешением. Юта молча протянул записку, и трое товарищей тут же сгрудились вокруг, вчитываясь в неровные строки. Мэгуми пошатнулся, едва не осев обратно на сырой мох. Глаза лихорадочно бегали по буквам, которые казались чужими, изломанными. — У нее даже почерк изменился… — прошептал, сжимая кулаки. — Сил совсем нет. Настолько выложилась, что рука не слушается. — План провалился, ребят. Всё впустую. Нам приказано не соваться в поместье. Итадори виновато опустил голову, глядя на свои исцарапанные ладони. Панда глухо рыкнул, потирая затылок. — Значит, Сатору всё еще там… — сглотнул ком в горле. — И что теперь? — Теперь у нас своя роль, — отрезал Юта, глядя на заходящее солнце сквозь ветви деревьев. — Мы должны играть. В колониях гибнут люди, Игра на Выбывание уже началась. Есть еще немного времени, чтобы прийти в себя. Рика останется здесь, будет прикрывать и защищать, а я пока пойду… нужно найти хоть какую-то еду. Мозги от голода уже плохо соображают. Мэгуми резко поднялся на ноги, преграждая путь Оккоцу. — Стой. Может, стоит вернуться в Гробницу? Спросим у Тэнгэн напрямую, как еще можно распечатать Сатору, раз куб стал стабильнее? Наверняка есть другие артефакты или способы. Мы не можем просто бросить их на произвол судьбы! Юноша остановился и посмотрел Мэгуми прямо в глаза. Взгляд Оккоцу был холодным и неприступным. — Давайте пока сосредоточимся на колониях, Фусигуро. Остановка Игры сейчас — приоритет номер один. Сатору занимаются Наоми и Маки. Если схватимся за два дела одновременно, провалим оба. Разорвемся и погибнем поодиночке. Если дамы сообщат, что зашли в тупик — тогда спустимся к Тэнгэн. Хорошо? — Хорошо, — выдохнул Фусигуро. — Сначала колонии. — Вот и славно, — кивнул и растворился в тенях леса. — Ждите здесь. Скоро вернусь. Юдзи проводил его взглядом, чувствуя, как внутри ворочается тяжелое, нехорошее предчувствие. Но в присутствии Рики, которая замерла за деревьями подобно огромному белому изваянию, спорить не хотелось. Оставалось только ждать наступления темноты.

Территория поместья клана Дзенин

Наоми сидела на краю кровати, зябко поводя плечами в чистой одежде, найденной в глубинах гардероба поместья. Маки уже ушла в тренировочный зал — выплескивать остатки ярости в спарринге с манекенами, а Сатору сосредоточенно возился с бинтами на руках жены. Движения Сильнейшего были непривычно кроткими. Завершив перевязку, он закрепил края пластырем и мягко поцеловал покрасневшие кончики её пальцев. — Ну, жить можно, — констатировала, пробуя сжать ладони. Боль всё еще пульсировала под кожей, но была уже терпимой. Она подняла взгляд на Сатору. — Пока мы спали, ты что-нибудь придумал? Или так и будем сидеть в этих руинах, пока нас не объявят национальным бедствием? Сатору выпрямился, и на лице расцвела та самая невыносимо самоуверенная улыбка, которая обычно предвещала катастрофу для окружающих. — Да! Я же не даром гений, — победно вскинул указательный палец вверх, сверкая глазами. — Слушай внимательно. Я передал Рике записку для Юты. В ней написано, что у нас ничего не получилось, куб заперт еще сильнее, а мы с Маки ушли в бега искать новые способы. Точнее, у вас с Маки. — Дезинформация? — Именно! — нетерпеливо зашагал по комнате, активно жестикулируя. — Юта парень сообразительный, он передаст записку старейшинам. Эти старые хрычи, когда узнают, что «Тюремные врата» всё еще у тебя, а Сильнейший надежно заперт внутри, не упустят шанса. Они же спят и видят, как бы избавиться от «неудобной» жены Годжо и вернуть артефакт в свои лапы. Маг остановился посреди комнаты и комично изобразил старейшину: надул щеки, важно задрал подбородок и сделал вид, что поглаживает невидимую бороду. — Они придут сюда при полном параде, со свитой и палачами, чтобы казнить тебя, душа моя. За кражу куба, за предательство интересов мира магов, за то, что дышишь без их соизволения… Придут такие важные, уверенные в своей победе, — вдруг резко сменил позу, встав за воображаемую спину «старейшины» и сделав зверски серьезное лицо. — А сзади появлюсь я! И всё. Одной резней меньше, одной больше. В этом поместье сегодня и так много крови, парой-тройкой десятков трупов консерваторов больше — никто и не заметит. — Ты хочешь превратить поместье Дзенин в скотобойню для высшего совета? — Я хочу решить проблему радикально, — в голосе на мгновение прорезался холод. — Они решили, что могут трогать моих людей, пока я в коробке. Пришло время показать им, что коробка была лишь временным неудобством, а я… я очень злопамятный человек. Он снова подошел к ней и присел на корточки, заглядывая в глаза. — Представь их лица, когда они пойдут за твоей головой, а наткнутся на мою «Бесконечность». Это же будет лучшее шоу в их жалкой жизни. Последнее, но лучшее. — Сатору, ты чудовище. Настоящее, беспринципное чудовище. Годжо даже не подумал отпираться. — Времена такие. Я больше не добрый учитель. Помнишь, я ведь предупреждал их еще давным-давно: будете ставить палки в колеса — вырежу всех до единого. Я долго терпел. Играл в их игры, соблюдал приличия, ждал, пока они хоть немного поумнеют. И что в итоге? Приговорили меня к изгнанию, а моих близких к смерти, как только я перестал маячить у них перед глазами? Как бы не так, уважаемые. Он подошел к окну, глядя на разрушенный сад поместья, но видел, кажется, гораздо дальше — коридоры совета в Киото. — Не понимаю, как за столько лет эти ископаемые не осознали простую вещь: мне глубоко плевать. На традиции, на правила, на их липовое уважение к старшим и всё прочее. Я никого никогда не слушал и не собираюсь. Мир подчиняется силе. А сила — это я. Наоми молчала несколько секунд, разглядывая свои забинтованные ладони. — Но ведь это я тогда уговорила тебя не уничтожать Черную Веревку… Я буквально заставила тебя её спрятать, хотя ты орал, что она слишком опасна. — Один-единственный случай! — воскликнул, внезапно растеряв всю свою мрачную патетику. Мужчина резко развернулся. Дзенин оторопела, когда Сильнейший шаман современности, человек, перед которым склонялись колени величайших мастеров, вдруг сложился в глубоком, подчеркнуто официальном поклоне. — Сатору, ты чего?.. — выдохнула, пытаясь приподняться. — Спасибо большое, — серьезно произнес Годжо, оставаясь в поклоне. — Спасибо, душа моя, что тогда наорала на меня. Что натыкала меня мордой во все мои грехи и ошибки, как нашкодившего кота. Спасибо, что убедила не уничтожать веревку. Если бы не твоя интуиция и твоя… скажем так, экспрессивная манера убеждения, я бы сейчас догнивал в этой коробке вечность. Он выпрямился, и его взгляд снова стал мягким, но в самой глубине лазурных глаз всё еще полыхал ледяной огонь. — Ты спасла меня дважды. Сначала — не дав уничтожить единственный ключ, а потом — вырвав из пустоты ценой собственных рук и сил. Теперь моя очередь. Я устрою им такой прием, что они пожалеют о том дне, когда вообще научились составлять указы о казнях. Считай, что ты забронировала себе место в первом ряду на самое грандиозное представление в истории магического мира. Сатору снова подошел к кровати и аккуратно взял её ладони в свои, стараясь не задеть поврежденную кожу. — Пожалуйста, Сатору. Больше не кланяйся, ладно? А то мне может понравиться. — Что, фантазии о подчиняющемся мне не дают покоя? Наоми лишь устало закатила глаза, не в силах поддерживать шутливый тон. Мужчина мгновенно посерьезнел, внимательно вглядываясь в бледное лицо. — Ты как? — Смотря о чем говоришь, — отвела взгляд, рассматривая узоры на бинтах. — Если ты про физическое состояние… Я не понимаю, что конкретно у меня болит. Или руки, или тело, или все разом… Но ты про другое, да? — Я видел тело Наои, — тихо произнес. — Маки вырезала многих, но там… там была твоя проклятая энергия. Векторы. — А… Наоя. Да. Я его убила. Скрывать не стану, я с тобой честна — мне тяжело. Самое паршивое то, что мы похожи. Слишком похожи. Одно лицо на двоих. Она подняла на Сатору полные горечи глаза. — Я убила монстра, который не дал бы жизни нам с Мэгуми и ребятами. Это был логичный, необходимый шаг. Но сердце… или то, что от него осталось… оно болит по маленькому На-на. Понимаешь? Я ведь помню его еще человеком. До того, как клан сделал из него это. Он же был моей маленькой копией. Две стороны одной медали. Может, это даже своего рода милосердие от старшей к младшему… Знаешь, — горько усмехнулась, сжимая забинтованные пальцы. — Знаешь, я ведь понимала, что однажды придется его убить. Была к этому готова годами. Но не думала, что после будет так зябко внутри. Милосердие… Странный повод для братоубийства? Или нет? Потому что если я ошибаюсь, то в этом мире стало на одного монстра меньше, но на одного — больше. И этот монстр сейчас сидит перед тобой. Видишь разницу между мной и им? Лично я — уже нет… Вздохнув, Наоми попыталась улыбнуться. — Он был частью моей проклятой, но души. Я жила и знала, что в клане есть Наоя. Мерзкий, противный, циничный и ядовитый, но он есть… А сейчас… Нет ничего. Сатору молчал. Внутри него эхом отозвались слова супруги, пробуждая воспоминания. Сугуру Гето. Лучший друг, ставший проклятием. Он тоже видел это лицо в зеркале. Он тоже называл убийство единственно возможным актом любви и милосердия. — Разница есть. Огромная. Наоя убивал, чтобы утвердить свою власть и эго. Ты убила, чтобы дать другим шанс на будущее. Монстры не чувствуют холода внутри после содеянного. Монстры не оплакивают тех, кем жертвуют. — Это слабое утешение, Сатору, — прошептала. — Это правда. Ты не он. Ты — это ты. И если тебе зябко, я буду рядом, пока не согреешься. У нас обоих руки в крови тех, кого мы когда-то любили. Это цена за то, чтобы остальные могли дышать. Наоми прислонилась лбом к его плечу. — Значит, мы два монстра в одной лодке. — Значит, так. И поверь, в этой лодке чертовски хорошая компания. — Кстати, о компаниях… Я пока была в отключке, то мне приснился Тодзи. Или это был не сон, а что-то напоминающее Лимб какой-то или Посмертие. — И что ты увидела? — Берег… Серый берег, волны, море. Там было так спокойно… Никакой боли, шума, чужих ожиданий, интриг. Просто мы с Тодзи… — И что он тебе сказал? — Сказал «спасибо» за Мэгуми с Цумики… И что я проклята… Любовью. Интересно, да? — Любовь — самое страшное проклятие из всех возможных. И самое популярное. — Соглашусь… Он сказал, что будет ждать меня на берегу, и что встретил Ами — маму Мэгуми. Ему там хорошо… И знаешь, — голос задрожал, — мне было важно это услышать. Не могу описать словами то, что чувствую… Но… Мне стало легче. Сильнейший не нашел слов, которые могли бы поддержать и помочь Наоми. Молча и аккуратно притянув к себе супругу, Сатору уткнулся носом в ее макушку. Дзенин шумно выдохнула, словно отпуская тяжесть прожитых лет. — Сильно руки болят? — голос звучал приглушенно. — Пожалуй, это можно сравнить с ощущениями после недели в яме… когда кости начинают ныть от сырости и переломов. Только сейчас кажется, что кровь внутри превратилась в битое стекло. — Перебью старейшин, приберёмся тут немного и рванем в техникум. Тебя нужно срочно доставить к Сёко, пока не начался некроз. Моя энергия поддерживает тебя, но ткани разрушены слишком глубоко. Наоми слабо улыбнулась, и в её глазах впервые за долгое время блеснула искра тепла. — Хоть Цумики увижу. Представляю, на какой она панике. Мэгуми говорил, что она буквально сидела над ним, не смыкая глаз, пока он в себя после Сибуи не пришел… — Цумики… Она уникальная… О таких в сказках пишут. Я тоже по ней соскучился. — Кстати, — опомнилась, — ты нашел что-нибудь полезное в библиотеке? Дзенины веками копили мусор, среди которого иногда попадались алмазы. Сатору вздохнул, потирая затылок. — Если честно, то нет. Но это пока. Мне бы там посидеть основательно, вдумчиво, может и нарою что-то… И из артефактов осталось не так много. Хранилища выглядят сиротливо. — Маки раздолбила большую часть чего-то полезного. Нам нужно было, чтобы куб жрал проклятую энергию предметов, а не меня. Она скармливала «Тюремным вратам» вековые реликвии одну за другой, лишь бы выиграть мне еще пару минут… И то не хватило… — Я и не возмущаюсь, — быстро отозвался. — Артефакты — дело наживное, твоя жизнь — нет. — Сатору, давай договоримся, — Наоми вдруг стала очень серьезной. — О чём? — Когда в следующий раз ты решишь, что способен пойти в пекло один, без подстраховки, решив, что твоей «Бесконечности» хватит на весь мир… — Там была завеса, гражданские, — попытался вставить, — я физически не мог… — Не перебивай, — в голосе прозвенела сталь. — Так вот, когда ты снова включишь режим бога-эгоиста, ты вспомни про боль. Вспомни Сибую. Вспомни каждого, кто сейчас разбит, раздавлен или мертв из-за того, что ты позволил себя поймать. Вспомни мои руки. Сатору замер. Улыбка окончательно исчезла с его лица, уступив место тяжелому, взрослому осознанию. Он посмотрел на её бинты, на седые пряди у висков, на разруху вокруг. — Я помню… Теперь я это буду помнить вечно. Каждую секунду той темноты в кубе я думал о том, какую цену вы платите за мою ошибку. Больше этого не повторится. Я не бог, Наоми. Я просто человек, которому есть что терять. И я не намерен терять это снова.

Спустя несколько часов

Целый совет старейшин, вся верхушка магического мира в сопровождении элитных карательных отрядов, надвигалась на территорию клана Дзенин. Сатору заблаговременно снял завесу, ласково и почти издевательски приглашая гостей внутрь. Консерваторы, используя мощный артефакт, пересекли родовой барьер и замерли. Перед глазами предстала настоящая скотобойня: клан был вырезан под корень, воздух пропитался медью и тяжелым запахом смерти. Ориентируясь на всплеск проклятой энергии, делегация направилась прямиком в личную гостиную Наобито. Распахнув двери, каратели увидели Наоми. Женщина сидела на татами, точь-в-точь копируя манеру покойного отца: чуть лениво, по-хозяйски развалившись. Среди тотальной бойни Дзенин невозмутимо пила жасминовый чай, перелистывая старый манускрипт. — Вы что же, по мою душу?.. — голос прозвучал обманчиво мягко.