52. Довольна?

В столовой царила атмосфера, которую можно было бы назвать «режимным объектом с элементами семейного ужина». Чосо, облачившись в фартук, который выглядел на нем комично-сурово, превратился в абсолютного диктатора диетологии. Стол для Юдзи и Наоми стоял чуть в стороне — своеобразный «остров выздоровления», где вместо соли, сахара и радостей жизни преобладали сбалансированные бульоны, отварные овощи и белок, подсчитанный до миллиграмма. — Слышишь, Чосо? — Юдзи умоляюще смотрел на брата, наблюдая, как на другом конце зала Хакари с наслаждением отрезает кусок сочной отбивной в золотистом кляре. — Я не прошу многого. Просто пачку чипсов. Одну. Мой организм требует соли, я почти чувствую, как мои клетки умирают. Наоми, сидящая рядом и безуспешно пытающаяся найти в своей чашке с травяным чаем хоть какой-то намек на крепость, страдальчески прикрыла глаза. — Чосо, я не прошу вина. Но сигарета… хоть одна. У меня руки дрожат от нехватки никотина, а не от слабости. Ты же понимаешь, что этот чай — это просто горячая вода с привкусом отчаяния? Полукровка даже не вздрогнул. Он поставил перед братом тарелку с паровой рыбой, а перед Дзенин — порцию салата, который выглядел настолько здоровым, что вызывал подозрение. — Нет. Голос был спокойным, но в нем слышалась та самая непреклонность, с которой он когда-то сражался против всего мира. — Никакого алкоголя, никакого никотина, никакой химии. Ваша задача — регенерация, а не краткосрочное удовольствие. Маги, сидящие за соседними столами, молчали, но в их глазах читалась глубокая печаль. Они видели, как Чосо сам ест то же самое «специальное меню» — безвкусное, функциональное, необходимое для восстановления баланса энергии. Он не делал исключений даже для себя, что лишало остальных права на жалобы. Хакари, сидевший неподалеку, демонстративно налил себе виски в граненый стакан и сделал глубокий вдох аромата поджаренного кляра. Юдзи и Наоми синхронно дернулись, словно на привязи, их взгляды, полные голодной зависти, впились в желанную добычу. Чосо заметил это движение мгновенно. Он подошел к их столу, встал между ними и источником искушения и двумя аккуратными, но решительными движениями развернул головы подопечных обратно к их тарелкам. — Смотрите в свою еду… Фокусируйтесь на процессе пережевывания. Каждый кусок — это кирпичик в фундамент вашей новой жизни. А если будете продолжать провожать взглядом чужую отбивную, я добавлю в ваш рацион еще больше клетчатки. Юдзи понуро уткнулся в рыбу, тихо пробурчав что-то о «братской тирании», а Наоми, нервно сжав вилку, попыталась проглотить безвкусную зелень. — Знаешь, — прошептала она Юдзи, не поднимая глаз, — если я когда-нибудь восстановлюсь, я первым делом куплю блок сигарет и выкурю его прямо перед ним. — А я, — грустно проткнул кусок моркови, — закажу пиццу с двойным пепперони и буду есть её, пока он не начнет плакать. Чосо, стоявший за их спинами, лишь слегка дернул уголком губ. Пока они жаловались и строили планы мести — значит, были живы, значит, возвращался вкус к жизни. И он готов быть самым ненавистным надзирателем в мире, лишь бы этот вкус вернулся по-настоящему. Юдзи, мастер тайных операций по добыче запрещенки, действовал профессионально: пока Чосо отвернулся, чтобы взять чайник, леденец плавно перекочевал под бедро Наоми. В ответ она ловко подцепила кусок курицы из своей порции и отправила его в тарелку юноши — ценный белковый обмен между «заключенными». Полукровка вернулся к столу, подозрительно прищурившись. Он поставил кружку с травяным отваром перед братом и внимательно просканировал пространство, словно ища запах сахара или приправы. — Ты выглядишь слишком довольным для человека, который ест отварную рыбу, — прокомментировал, глядя на Итадори. Маг невинно захлопал глазами, спешно проглатывая кусочек курицы, который едва не встал поперек горла. — Просто… воздух сегодня хороший. Свежий, — сделал глоток чая, стараясь не выдать себя. За соседним столом Маки, наблюдая за этим фарсом, прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться, и наклонилась к Сатору. — Это цирк, — тихо хмыкнула. Годжо, который в этот момент с аппетитом жевал булку, кивнул, соглашаясь. — Зато посмотри, какая дисциплина. Чосо в своем репертуаре, — отложил остатки выпечки и, подавшись вперед, обратился к «надзирателю» через весь зал: — Чосо! А когда Наоми вернется в свой домик, в котором ее ждет законный муж? Мы скучаем. Чосо медленно обернулся. Взгляд, тяжелый и холодный, прошелся по Сильнейшему с такой интенсивностью, что даже «Бесконечность» казалась бы излишней. — Когда я решу, тогда и вернется, — отрезал. — До весны можешь даже не мечтать. Сатору сделал максимально несчастное лицо, которое у него получалось не хуже, чем у Юдзи. — Ну, Чосо… У меня через неделю день рождения. Будь другом, подари мне мою жену. Сделай подарок человеку, который спас мир, а? — Я тебе не друг, Годжо. И твои даты в календаре меня не волнуют. — Как жестоко… Ладно, я пойму. Но вот у Наоми через три дня день рождения. Это серьезная дата. Можешь пойти на уступку? Наоми, решив, что пора использовать «тяжелую артиллерию», медленно подалась вперед, и положила подбородок на плечо Чосо, глядя на него снизу вверх, прямо в глаза. Во взгляде было столько неприкрытой мольбы, перемешанной с остатками былой гордости, что маг на мгновение замер. — Ну хоть чуть-чуть… — прошептала, почти касаясь его щеки. — Чосо, пожалуйста. Он отвел взгляд, чувствуя, как тихий голос пробивает брешь в его защите, а глубоко глубоко выдохнул, чувствуя себя так, будто его пытаются победить не проклятой техникой, а чем-то куда более опасным. — Нет, — ответил, но уже не так твердо, как раньше. — Уступка в том, что она вообще дожила до этого дня и может сидеть здесь и клянчить у меня поблажки. Никаких переездов. До дня рождения я подумаю о… дополнительном часе на свежем воздухе. И всё. Юдзи тихо прыснул в кулак, наблюдая, как Наоми едва заметно улыбнулась. Сатору за соседним столом довольно хмыкнул — он знал, что «я подумаю» в устах Чосо уже означало маленькую победу. Обед продолжался. В поле зрения Сильнейшего постоянно возникала одна и та же фигура: широкие плечи, решительная осанка, спокойные, лишенные суеты движения. Чосо. Для Наоми он стал якорем. Кошмары в три часа ночи? Рядом оказывается Чосо, чье присутствие гасит панику быстрее любых транквилизаторов. Мышечные судороги, от которых сводит конечности? Теплые, уверенные руки выправляют спазмированные связки. Бессонница? Тихий, монотонный голос, рассказывающий истории, которые помогают провалиться в небытие. Сатору стиснул зубы. Ревность, острая, как осколок стекла, царапала изнутри. Пока он тратил часы на бесконечные совещания, зачистки, пытаясь склеить расползающуюся по швам Японию, пока увязал в политической грязи и переговорах с правительством, его место — законное место — занимал другой. — Выдыхай, Годжо, — едва слышный шепот Юки Цукумо разрезал тишину. Она не смотрела на него, продолжая неспешно жевать. — Воздух становится тяжелым… Ты же понимаешь: у Чосо нет подтекста. Никакого романа, никаких скрытых намерений. Только долг и своеобразная форма искупления. Годжо всё понимал. Разум твердил: Чосо — самый надежный страж для Наоми. Но сердце, израненное чувством вины, требовало иного. Дзенин спасла его, поставив на кон всё: свои руки, свою технику, саму суть своей личности. Она превратилась в хрупкое отражение былого величия, а он вынужден бесконечно опаздывать к собственной жене. До зубовного скрежета хотелось истерики. Он жаждал, чтобы супруга сорвалась, чтобы накричала, ударила, натыкала его мордой в ошибки, словно вшивого кота. Нужна ссора, потасовка, хоть какое-то проявление её прежнего, острого, яростного «я». Но вместо этого Наоми встречала его кроткой улыбкой, искренне радуясь каждой минуте. Отсутствие претензий причиняло боль сильнее любого обвинения. Чосо же вел свою игру. Благодарность Сатору за спасение Юдзи была безгранична, но по отношению к Наоми полукровка превращался в неприступную крепость. Он винил Годжо. Для него Сатору оставался источником той разрушительной стихии, что сожгла каналы Наоми. И хотя она сама твердила, что решение было осознанным и единственно верным, для Чосо Годжо был не героем, а фатальной ошибкой, цена которой легла на плечи женщины. «Подари мне мою жену, — повторил про себя Сатору, глядя на то, как Чосо поправляет плед на плечах Наоми.» Полукровка перехватил взгляд. В глазах читалось нескрываемое предупреждение: «Она в безопасности. Я не желаю ей зла». Молчаливое противостояние двух сильнейших сущностей, прикрытое маской заботы. Сатору отвел взгляд, чувствуя себя лишним на празднике жизни, который сам же помог отстоять. Пришел к выводу: восстановление Наоми — это медленный процесс, в котором нет места его порывам. А остальное… остальное можно пережить, даже если цена — вечное чувство вины и горький вкус ревности, с которым приходилось засыпать каждую ночь в ожидании утра, надеясь, что завтрашний день принесет хоть немного больше времени для них двоих. Вечером дом встретил Сатору оглушительной, почти стерильной тишиной. Отсутствие госпожи Годжо ощущалось как физическая пустота, высасывающая воздух из комнат. Мужчина медленно прошел по комнате, стараясь не задевать привычные вещи: книгу, оставленную на подлокотнике кресла, полупустую чашку, забытую на комоде. Каждый предмет был немым укором его собственной неспособности быть здесь, рядом, а не в кабинетах власти. Сатору сбросил ботинки, даже не потрудившись поставить их ровно. Куртка и свитер полетели на пол следом, скомканные и ненужные. В одной футболке, в прохладном вечернем воздухе, рухнул на широкую кровать, не чувствуя облегчения, а лишь тяжесть, давящую на ребра. Повязка упала на подушку — черная ткань, ставшая привычным барьером между ним и миром, теперь казалась оковами. Сатору зажмурился, втиснув пальцы в виски. «Шесть Глаз», обычно работающие как безупречный механизм, сейчас были перегружены. Мир пульсировал: вибрации барьеров, гул проклятий на периферии, бесконечные потоки данных, которые он пытался систематизировать, превращая в законы и протоколы. Голова раскалывалась. Сатору не хотел власти — это было самой горькой иронией его существования. Тирания порядка, выстраивание иерархий и дипломатические танцы с правительством — лишь способ предотвратить коллапс. Он хотел развития, хотел мира, где борщ кимоно не нужно было бы сжигать себя ради выживания, где дети могли просто быть подростками, а не инструментами. Сатору лежал, глядя в потолок незрячими, уставшими глазами, в которых отражалась тьма. Могущество — абсолютное, бесконечное — оказалось бесполезным в вопросах того, что действительно имело значение. Он мог уничтожить любую угрозу, но не мог повернуть время вспять, чтобы спасти супругу, не мог приказать времени течь быстрее, чтобы Наоми снова стала той женщиной, которую Годжо когда-то знал. В тишине Сильнейший маг современности чувствовал себя ребенком, запертым в теле бога, который разбил всё, к чему прикасался, даже пытаясь это защитить. Устал — не просто физически, а на фундаментальном уровне. Устал быть единственным, кто держит небо, чтобы оно не рухнуло на тех, кого он любил, пока они, в свою очередь, медленно выздоравливали вдали. Годжо глубоко выдохнул, позволяя реальности на мгновение отступить Дверь, от которой он уже давно перестал ждать вестей, тихо скрипнула. На пороге, в свете тусклой лампы, возникла Наоми. Она выглядела почти призрачно: пряди волос были припорошены снегом, а плечи под легкой курткой слегка дрожали от холода. Женщина отряхивалась, прищуриваясь от полумрака комнаты, и столь простой, земной жест показался Сатору ярче любого чуда, которое он когда-либо видел. Маг приподнялся на локтях, едва веря своим глазам. «Шесть глаз» на долю секунды захлебнулись в потоке восприятия, фиксируя её тепло, её сбивчивое дыхание и едва уловимую ауру. — Ты что здесь делаешь? — голос прозвучал хрипло, надломленно. В нем перемешались шок, облегчение и нескрываемый страх, что это видение сейчас растает. Не дожидаясь приглашения, госпожа Годжо прошла внутрь, на ходу скидывая куртку. Движения были мягкими, кошачьими, полными того скрытого упрямства, которое всегда делало её опасной и притягательной. — Я сбежала! — в глазах блеснул дерзкий огонек. — Чосо был против, он читал мне лекции о режиме и риске рецидива через минут пятнадцать. Но я вольная кошка, Сатору. К тому же… — подошла ближе, и во взгляде мелькнула лукавая искорка, — у меня есть официальное направление на «Годжотерапию». Моим поврежденным каналам требуется стабилизация. Давай, обнимай меня, вливай очищенную проклятую энергию. Я здесь, чтобы зарядиться. Сатору рывком сел, сбрасывая с себя остатки оцепенения, и смотрел на неё, не смея прикоснуться. — А ты… на сколько пришла? — почти выдохнул вопрос, опасаясь ответа. Наоми опустилась на край кровати, чувствуя, как матрас прогибается под весом. Женщина посмотрела на него прямо, без тени сомнений, которые преследовали их обоих все последние недели. — На ночь-то точно… А дальше — посмотрим. Будем решать проблемы по мере их поступления. Годжо протянул руку, кончиками пальцев коснувшись её щеки — кожа была прохладной от зимнего воздуха. — Я так хочу тебя поцеловать. — Целуй, — тихо, но твердо ответила. — Не бойся. Пальцы бережно легли на затылок, запутываясь в волосах. — Я боюсь… — прошептал, прижимаясь лбом к её лбу, — что не остановлюсь. Что поцелуями это не ограничится. Я боюсь, что уничтожу тебя своей жаждой, Наоми. Внутри пульсировал страх, но не за себя, а за то, что его любовь могла оказаться слишком сильной для того, чтобы Наоми смогла это выдержать, чтобы хрупкий союз не развалился под натиском собственных нерастраченных чувств. Но Дзенин лишь улыбнулась, а после подалась вперед, и её пальцы легли на напряженные плечи супруга, словно пытаясь удержать того от падения в пропасть собственных желаний. — А ты будь ласковым, Сатору. Будь нежным, будь трепетным. Исследуй меня, береги… Дай мне почувствовать, что я здесь, что я живая, а не просто объект для «терапии». Сатору, чьи глаза — обычно холодные и всевидящие — сейчас затуманились, слабо улыбнулся, но в улыбке не было былой иронии. — Я сейчас думаю совершенно о другом, — голос стал низким, рокочущим, вибрирующим где-то на грани слышимости. — Хочу впечатать тебя в матрас, довести до грани, чтобы ты потеряла контроль и сорвала голос, выкрикивая мое имя. Я хочу забыть о том, что ты хрупкая, что ты восстанавливаешься, и просто… обладать тобой, как в первый раз, когда мир еще не был так грязен. Наоми коротко выдохнула, чувствуя, как его энергия — концентрированная, обжигающая — начинает физически давить на пространство вокруг них. Мягко погладила его по щеке, чуть отстраняясь. — Ну, тише, тише, — голос был полон странного, спокойного умиротворения. — Давай начнем хотя бы с поцелуя. Просто… поцелуя. — А дальше? — в вопросе сквозило чистое, незамутненное сомнение человека, который привык брать всё сразу и без остатка. — Не знаю… Может, мы просто будем лежать, глядя в потолок, и говорить о чем-то совершенно неважном, или важном… Понимаешь, у нас с тобой… у нас ведь этого никогда не было. Не было первых нелепых, трепетных поцелуев. Не было того самого целомудренного воздержания, которое сводит с ума, не было робких прикосновений, когда боишься лишний раз вдохнуть, чтобы не спугнуть момент. Мы с тобой сначала поженились, а потом только поцеловались… Она прижалась лбом к его ключице, и маг почувствовал, как его ярость — та самая, что хотела сокрушить всё вокруг — начала медленно отступать, сменяясь чем-то гораздо более глубоким и болезненным. — Мы всегда пропускали все «правильные» главы, — тихо продолжила. — Сразу переходили к финалу. Сатору, я хочу, чтобы мы просто… попробовали начать сначала. Медленно. Чтобы каждый вдох был осмысленным. Ты готов дать мне это время? В темноте комнаты, где единственным светом был слабый отблеск ночника, он вдруг отчетливо понял, насколько сильно боялся этого «медленно». Потому что медленно — это значит чувствовать всё, значит позволить себе быть уязвимым. Но глядя на неё, на ту женщину, которая отдала за него свои силы и свою часть души, маг медленно кивнул, пальцы расслабились, касаясь её кожи уже не как собственник, а как того, кто нашел величайший дар и боится его разбить. — Я теперь хочу поцеловать тебя еще больше, — Наоми, чувствуя этот шторм внутри него, ответила на его просьбу с той игривостью, которая пробивалась сквозь пелену усталости, словно первый цветок сквозь мартовский снег. Чуть подалась вперед, вытянув губы в соблазнительном, почти детском жесте, и с вызовом, в котором тонула вся его решимость, прошептала: — Целуй. Сатору медленно сократил дистанцию. Он не бросился на неё — впервые в жизни позволил себе роскошь не спешить. Коснулся её губ своими — сначала едва ощутимо, почти невесомо, словно проверяя, не рассыплется ли она от прикосновения. Губы двигались по губам с пугающей осторожностью, словно Годжо изучал древний текст на языке, который давно забыл. Он чувствовал её вкус — горьковатый привкус травяного чая и тот едва уловимый аромат зимы, что принесла Дзенин с улицы. Наоми ответила на его прикосновение с той же мягкостью, руки легли на плечи супруга, подтягивая его ближе, стирая последние сантиметры, разделявшие их тела. Сатору прикрыл глаза. Постепенно поцелуй углублялся, становясь медленным, вдумчивым исследованием, в котором каждый вздох был важнее слов. Он не пытался впечатать её в матрас, не пытался доминировать, а просто пил близость маленькими глотками, боясь захлебнуться. Наоми мягко притянула его за затылок, углубляя контакт, и мужчина позволил себе полностью довериться этому ощущению. Мир снаружи перестал существовать. Существовала только темнота комнаты, тепло кожи под ладонями и медленный, трепетный поцелуй, который наконец-то возвращал им то, что было украдено бесконечной войной. Шумно выдохнув, мужчина отстранился и уткнулся носом в изгиб её шеи, туда, где билась тонкая, едва заметная жилка. Дыхание было горячим, обжигающим кожу, а ладони, всё еще лежавшие на её талии, сжимали ткань кофты, едва ли не разрывая. — Слушай… — голос, глухой и срывающийся, звучал почти отчаянно. — Если я сейчас не укушу тебя или не сделаю что-то еще более глупое, я просто сойду с ума. Сильнейший на секунду замер, прикрыв глаза, и его губы на мгновение коснулись кожи Наоси — легкий, почти неощутимый, но полный собственнического жара укус. — У меня сил нет, — продолжил, почти ворча, — я сейчас встану и пойду в душ, чтобы хоть как-то прийти в себя, потому что рядом с тобой я теряю всякую способность соображать. У меня снова пубертат… Почти в двадцать девять лет, Наоми. Ты представляешь, какой это позор? Наоми, прижатая к нему, сначала замерла от неожиданности, а затем не сдержалась и рассмеялась — искренне, звонко. — Ой, Сатору… — прошептала, стараясь перевести дыхание. — Ты правда считаешь, что это так ужасно? Сатору поднял голову, посмотрел на неё с напускной серьезностью, хотя в глазах плясали те самые чертята, которые не давали ему покоя даже в самые мрачные времена. Он кивнул, всем своим видом изображая великомученика. — Ты старенькая, не поймешь моего молодого запала, — протянул с легкой, почти болезненной иронией. — Надо было тебя еще в девятом году соблазнять, когда мы были юными, глупыми и не обремененными спасением мира. Может, сейчас, спустя столько лет, мне было бы легче. А так — я просто чувствую себя мальчишкой, который впервые остался наедине с той, о ком грезил всю сознательную жизнь, — перевел дыхание и добавил уже тише, почти серьезно. — И поверь, «пойти в душ» — это сейчас самый отчаянный план спасения, который я могу придумать. Потому что если останусь здесь и продолжу тебя так чувствовать, то забуду не только о «нежности» и «трепетности», но и о том, как вообще дышать. Ты для меня — как прямое попадание в «Расширение территории», от которого нет никакой защиты. Никакой «Бесконечности». Просто… полная капитуляция. Наоми мягко провела пальцами по его волосам, откидывая их назад, чтобы заглянуть в лицо. Не отстранилась, наоборот — прижалась к нему теснее, словно желая стереть границу между ними. — Ну, замурчал, замурчал, — с улыбкой отозвалась, чувствуя, как его напряжение понемногу трансформируется во что-то другое, более теплое, но все еще по-мальчишески уязвимое. — Не злись на свою природу, Сатору. Ты ведь сам знаешь, что для меня это совсем не «позор». Дзенин посмотрела ему прямо в глаза — в те самые глаза, что видели суть мира, но сейчас были сфокусированы только на ней. — И я тебя люблю, Сатору. В комнате стало на секунду тише, словно даже воздух замер в ожидании. Годжо застыл, в после медленно поднял голову, и во взгляде, где только что бушевал подростковый сумбур, вдруг проступила та самая, привычная, пугающая глубина Сильнейшего. Мужчина смотрел на неё долго, почти изучающе, словно пробовал сказанные слова на вкус, пытаясь осознать вес. — Я про любовь не говорил, — глухо, с каким-то странным упрямством прошептал. — Говорил, — мягко, но твердо отрезала. — Каждым своим жестом, каждым опозданием, каждой попыткой защитить меня от всего на свете, даже от самого себя. Говорил своей усталостью и тем, как ты смотришь на меня сейчас. А если же нет… то скажи. Скажи, что я ошиблась. Сатору примолк, глядя ей в глаза. — Ты всегда была такой… Всегда видела всё насквозь. Ненавижу это в тебе. Он придвинулся совсем близко, дыхание смешалось, и в полумраке его голос стал почти интимным, лишенным всякой иронии: — Если я это скажу, я пропал окончательно. Ты станешь моей единственной слабостью в мире, где и так слишком много угроз, — пальцы коснулись её лица, очерчивая линию челюсти с пугающей нежностью. — Люблю, — выдохнул, едва касаясь губами её кожи. — До безумия, до боли, до потери контроля. Слышала? Теперь довольна? Наоми не ответила словами. С силой потянула его за воротник футболки вниз, вынуждая Сатору податься за ней. Движение вышло порывистым, и супруги рухнули на кровать, погрузившись в мягкость постели. Годжо, оказавшись сверху, на мгновение замер. Тело натянуто как струна, а проклятая энергия, обычно послушная и текучая, теперь искрила от каждого случайного соприкосновения, отзываясь легким гулом в воздухе вокруг них. Не выдержав, мужчина глухо прорычал — звук, полный первобытного голода и яростного усилия воли, — и руки накрепко впились в матрас по обе стороны от её головы, чтобы не раздавить своим весом, чтобы не позволить себе просто рухнуть на неё всей тяжестью своего желания. — Наоми… Я на грани. Буквально на грани. Одно твоё неверное движение, один вдох — и я перестану притворяться, что у меня есть хоть какая-то выдержка. Ничуть не испугавшись напора, Наоми лишь мягко провела ладонями по его напряженным предплечьям, чувствуя под пальцами сталь мышц. Приподнявшись, впилась губами в его губы — не нежно, а жадно, требующе, словно пытаясь вытянуть из него всю ту сдерживаемую энергию, что отравляла его последние недели. — Я просто тебя целую, — прошептала в промежутке между поцелуями, глядя прямо в расширенные зрачки. — Справишься? — Я не могу… — Можешь, Сатору. Можешь… Ты же Сильнейший! — А ты меня на «слабо» не бери! — возмутился. — Я же остыну… Сатору рухнул рядом с супругой, и тяжко театрально вздохнул, делая вид, что само мироздание его отвергло. — Остыну… И буду холодный, одинокий, как айсберг в океане. — Не причитай, — улыбнулась, щелкнув по носу. — Хочу и причитаю.