53. Пазлы

Ночь растянулась, словно бесконечное полотно, сотканное из обрывков памяти, горечи и робких надежд. В полумраке спальни, где единственным ориентиром служили блики лунного света, супруги перестали играть в «сильных». Здесь, вдали от политических масок и амбиций, открылись бездны, которые годами старательно игнорировались. Тени прошлого заполнили комнату. Первым в разговор ворвался Сугуру Гето. Имя, ставшее синонимом невосполнимой потери, повисло в воздухе тяжелым свинцом. Сатору рассказывал о пустоте, оставшейся после того, как пришлось собственными руками поставить точку в истории лучшего друга. Голос Годжо, обычно пропитанный бравадой, звучал сухо и надломлено. Наоми слушала, касаясь его груди, чувствуя под пальцами бешеный ритм сердца, которое всё еще не могло смириться с выбором того летнего дня. Разговор о Сугуру плавно перетек к Масамити Яге — человеку, который пытался стать отцом для всех «детей» кланов, оказавшихся заложниками проклятой энергии. Его смерть была не просто утратой наставника, а крушением последнего оплота человечности в системе, погрязшей в цинизме. Кэнто Нанами всплыл в памяти как воплощение утерянной нормальности. Наоми вспоминала его спокойный, усталый взгляд, веру в то, что даже в мире проклятий можно сохранить остатки рассудка. Оплакивание павших стало своего рода очищением: перечисление имен тех, кто больше никогда не увидит рассвета, заставило реальность стать острее, а каждое прикосновение — ценнее. Затем последовал самый сложный этап. Дзенин, сжав губы до белизны, решилась заговорить о Наое. Тяжесть от осознания факта братоубийства легла на плечи непосильным грузом. Убийство младшего брата не принесло облегчения — лишь осознание того, что цикл ненависти Дзенинов замкнулся на крови. Наоми призналась, как сильно гложет недосказанность. Наобито ушел, унеся с собой тайны, наставления и истинную суть своей жестокой любви к клану. Вопросы, застрявшие в горле, теперь некому было задавать. Сатору слушал молча, понимая, что в этой боли он — такой же соучастник, ведь именно его молчаливое наблюдение за системой позволило этому гнойнику разрастись до катастрофических размеров. Разговор коснулся и выживших. Юдзи, чья судьба напоминала открытую рану, Мэгуми, запертый в клетке собственных обязательств, Маки, ставшая символом борьбы до последнего вздоха, Юта, повзрослевший раньше, чем другие… Тогэ, Нобара, Панда… Говорили о том, как трудно учить детей жить в мире, который они только что спасли ценой собственного детства. Женщина плакала тихо, без надрыва, просто позволяя слезам оставлять влажные дорожки на коже мужа. Тот же, в свою очередь, отбросил всю «божественность». Впервые за годы знакомства они не строили планов на спасение мира и не обсуждали стратегию клановых войн. Маги говорили о том, что болит — о страхе перед завтрашним днем, о чувстве вины, разъедающем изнутри, о том, как страшно просыпаться, зная, что половина дорогих сердцу людей навсегда осталась в прошлом. Ночь стала своего рода исповедальней. Каждый поцелуй, каждая фраза были попыткой склеить разбитую психику. Страсть сменилась щемящей нежностью, почти болезненной в своей чистоте. Они признавали свои слабости, свои ошибки, свое нежелание быть героями. Под утро, когда первые лучи солнца начали робко пробиваться сквозь шторы, разговоры утихли. Осталось лишь тяжелое, но очищающее осознание: прошлое больше не имело власти над тем коротким отрезком будущего, которое они могли себе позволить. Обнявшись, забылись тревожным, но глубоким сном, впервые за долгие месяцы не прячась от собственного отражения в зеркалах памяти. Утренняя прохлада окраин еще не успела рассеяться, когда плотный, резонирующий голос Чосо бесцеремонно разрезал хрупкую тишину спящего дома. Он стоял точно под окнами спальни — за занавесками угадывался его безупречно прямой, почти неподвижный силуэт в неизменном суровом одеянии. В руке полукровка держал старомодные карманные часы, словно фиксировал секунды опоздания своих подопечных. — Наоми Годжо! На завтрак! Живо! Прогремело снаружи с интонациями коменданта военно-полевого госпиталя. Для Чосо не существовало понятий «личная жизнь» или «супружеский покой», когда дело касалось предписанного графика регенерации проклятых каналов. Часы приема были для него непреложным космическим законом. Наоми, в которой мгновенно сработал воспитанный Дзенинами рефлекс подчинения жесткому приказу, резко соскочила с кровати. Истощенный организм, еще не успевший переработать влитую ночью энергию Сатору, отреагировал мгновенно: пространство перед глазами крутанулось безумным волчком, комната накренилась, и женщина, глухо охнув, рухнула обратно на подушки, прижимая ладонь к виску. Сатору, до этого сонный, взъерошенный и абсолютно домашний, недовольно заворочался под одеялом. «Шесть Глаз» даже в полудреме зафиксировали резкий скачок давления у жены и раздражающе стабильный, плотный поток проклятой энергии Чосо за стеной. Посмотрев на настенные часы, Годжо издал протяжный, полный экзистенциального страдания стон. — Чосо… — проворчал в подушку, голос был сиплым и непривычно низким. — Вернись в колбу, а?.. Восемь… Нет, половина восьмого утра. Какой нормальный человек, даже если он наполовину проклятие, бодрствует в такое время? Он перевернулся на бок, собственническим жестом притянул супругу ближе к себе, утыкаясь носом в её затылок, и зашептал, стараясь, чтобы звук не просочился сквозь оконное стекло: — Напиши на него жалобу в Министерство магии… Скажи, что он нарушает права человека и ставит под угрозу психическое здоровье Сильнейшего. Этот парень просто невыносим. — Я всё слышу, Сатору, — донесся из-за окна ровный, лишенный каких-либо эмоций голос мага. У вас осталось семь минут до того, как остынет отвар. Годжо приоткрыл один глаз и тоскливо посмотрел в сторону окна. — Да, знаю, что слышишь… В этом и суть, — громко, уже не таясь, ответил, запуская пальцы в свои растрепанные белые волосы. — Никакого уважения к личным границам. Никакого понимания романтики. Чосо, у тебя вообще сердце есть или там просто циркулирует чужая кровь под давлением? Тяжело вздыхая и чувствуя, как комната постепенно возвращается в горизонтальное положение, Наоми медленно сползла с кровати. Колени слегка дрожали, а выжженные каналы отзывались тупой, ноющей болью на каждое резкое движение. Она понимала, что Чосо не отстанет, и будет стоять под окнами, пока не добьется своего, и его упрямство могло посоперничать разве что с упрямством самого Сатору. — Иду я, Чосик, иду… Господи, как голова-то кружится. Такое ощущение, что я вчера не очищенную энергию принимала, а пила дешевое вино вместе с Сёко. Мгновенно растеряв всю свою напускную капризность, Сильнейший поднялся вслед за ней, и подхватил Наоми под локоть, мягко, но надежно фиксиру, не позволяя снова потерять равновесие. — Я пойду с тобой… Не оставлю же я тебя наедине с этим кулинарным диктатором. В конце концов, если он попытается скормить тебе что-то совсем ужасное, я всегда могу применить «Синий», чтобы уничтожить его кастрюли. — Ой, Сатору… Наоми вышла на крыльцо, кутаясь в куртку, и её виноватый взгляд встретился с немигающим, пронзительным взором Чосо. Она ожидала лекцию о дисциплине или, по крайней мере, язвительный комментарий по поводу «позднего подъема», но полукровка действовал без слов. Мужчина молча снял свой длинный черный шарф и аккуратно, обмотал его вокруг её шеи, тщательно пряча от холодного утреннего ветра каждый сантиметр кожи. Когда он приобнял её за плечи, подтверждая статус главного защитника и «диетолога» в одном лице, Сатору, следовавший за женой, сделал шаг вперед. Чосо мгновенно изменился в лице. Его взгляд, до этого мягкий, когда он смотрел на женщину, превратился в ледяное острие, направленное прямо в грудь Годжо. Он тихо, угрожающе зашипел, словно предупреждая, чтобы сильнейший маг современности даже не пытался претендовать на то, что сейчас находилось под его «опекой». — Я только за Наоми пришел, — процедил. — К тебе это не относится. Твои потребности и твой график меня не интересуют. Наоми, чувствуя, как воздух между ними начинает искрить от столкновения двух непримиримых энергий, легонько похлопала брата по руке. — Чосо, мягче, — прошептала с легкой улыбкой, стараясь погасить назревающий конфликт. — Мы же все здесь на одной стороне, правда? Полукровка на секунду замолчал, глядя на Дзенин, а затем его лицо неожиданно трансформировалось. Повернувшись к Сатору, Чосо растянул губы в широкой, пугающе вежливой и абсолютно фальшивой улыбке. Годжо, застывший в дверях, лишь приподнял бровь, глядя на эту сцену. Чосо был первым, кто открыто демонстрировал ему, что в глазах того, кто действительно предан Наоми, сам Сатору — просто досадная помеха с завышенным самомнением. — О, — протянул, скрестив руки на груди и отвечая Чосо таким же ядовитым, но расслабленным взглядом. — Какая редкая любезность. Я чуть не растаял от такой теплоты, Чосо. Ты, случаем, не тренируешься перед зеркалом, чтобы выглядеть так… радушно? Женщина только покачала головой, чувствуя себя между молотом и наковальней. — Сатору, — вздохнула, — Чосо. Тише, парни, тише. — Идём, — поволок в сторону столовой. В столовой царила непривычная, звенящая тишина. Никакого шума, никакого демонстративного поедания отбивных Хакари, никаких насмешливых комментариев Маки. Только стук металлической ложки о керамическую тарелку Наоми и тяжелое, ритмичное дыхание Чосо, который стоял над душой, подобно грозовому облаку. Женщина старательно жевала омлет, чувствуя, как взгляд полукровки прожигает дыру в её плече. — Ты спала от силы три часа, — голос был низким, лишенным прежней доброжелательности. — Глаза воспаленные, пульс нестабильный. И ты плакала, Наоми. Не пытайся отрицать, я чувствую. Это он? — прищурился. — Он тебя обидел? Годжо посмел довести тебя до слез? Если он хоть на секунду забыл, в каком ты состоянии, если он позволил себе свое обычное высокомерие… — Чосо! — резко отложила палочки. — Ты переходишь черту. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как от резкого движения снова заныли суставы. — Я очень-очень-очень ценю тебя. Ты поставил меня на ноги, ты стал тем, кто не дает мне сломаться окончательно. Но мне нужна была эта ночь с Сатору. Понимаешь? Мне нужно было выговориться, прожить всю ту боль, которая копилась годами. Я без Сатору — всё равно что ты без Юдзи. Ты ведь сам знаешь: когда половина твоей души находится в другом человеке, отсутствие контакта — это не просто неудобство. Это медленная смерть. Чосо замер. Плечи, до этого напряженные, как стальные тросы, слегка опустились. Он отвел взгляд, глядя куда-то в пустоту, туда, где за стенами столовой остался мир, переполненный разрухой и тенями прошлого. — Я просто переживаю, — в голосе, лишенном всякой надменности, слышалась искренняя, почти детская уязвимость. — Юдзи после Сукуны… он всё еще не до конца здесь. Часть его всё еще там, в той адской клетке. А ты… после «Тюремного царства» и разрушения клана… вы оба для меня как… что-то хрупкое. В глазах, обычно холодных и отстраненных, плескалась бесконечная, гнетущая тревога. — Я знаю, что ты им дорожишь, Наоми. Но я боюсь. Боюсь, что в один прекрасный день ваша «ночь разговоров» закончится тем, что ты просто не проснешься, потому что отдала всё до последней капли. Ты не видишь себя со стороны. А я вижу. Я вижу, как ты таешь рядом с ним, даже когда пытаешься стать сильнее… Чосо пододвинул к ней кружку с витаминным отваром, пальцы коснулись её руки — холодные, но полные невысказанной заботы. — Пей. Это не приказ, это просьба. У нас впереди слишком много работы, чтобы ты снова позволила себе сгореть дотла ради минутного облегчения. Я не прошу тебя перестать быть с ним. Я прошу тебя помнить, что у тебя есть и другие братья, которым ты нужна целой. Нам с Юдзи. Наоми, всё еще чувствуя остаточную слабость, подалась вперед и медленно опустила голову на плечо Чосо. — Спасибо, Чосо… Знаешь, мне так непривычно. Обычно это я — тот человек, который несет ответственность. За Мэгуми, за Цумики, за Сатору, за весь этот бесконечный поток студентов… Я привыкла быть опорой, а не тем, на кого опираются… Хоть мы по крови и чужие, но ты мне стал самым настоящим братом. Точнее, долгожданным. С тобой… не нужно бороться, не нужно выплачивать долги, не нужно решать вечные проблемы или терпеть причуды. Не нужно никого воспитывать. С тобой можно просто пить чай. И это, наверное, самое ценное, что у меня сейчас есть. Чосо, привыкший к битвам, крови и постоянному ожиданию удара, вдруг замер. На кончиках его ушей проступил отчетливый, почти комичный для его суровой внешности румянец. Он нервно дернул плечом, но Наоми не отстранилась. — Вот и пей чай, — буркнул, пряча взгляд в свою кружку. — Остывает. — Вот и пью… — сделала глоток, чувствуя терпкий вкус трав. — Я рада, что тебя… как сказать-то… воплотили в человеческое тело? Ты понял, о чем я. Я рада, что ты здесь. С нами. С Юдзи. Со мной. Знаешь, я ведь всегда втайне мечтала иметь старшего брата. Такого, который не будет искать выгоду, не будет оценивать меня как инструмент клана, а просто… просто порвет за меня хоть всё мироздание, если это потребуется. Просто потому, что я есть. Она замолчала, чувствуя, как внутри расцветает редкое чувство безопасности. — Чосик… ты мой Чосик. Чосо снова дернулся, на этот раз сильнее, и на секунду в его глазах блеснуло что-то совсем не проклятое, а глубоко человеческое. Неловко, словно боясь повредить хрупкое создание, положил свою ладонь на её руку. — Перестань так меня называть, — проворчал, но голос дрогнул. — Это… глупо. Но не отодвинулся. Напротив, полукровка едва заметно прислонился головой к её макушке, принимая эту странную, новую для обоих роль. — А почему глупо? — чуть приподняла голову, внимательно вглядываясь в профиль. — По-моему, это мило. И совсем не унизительно. Чосо помедлил, глядя в окно, где небо уже окончательно окрасилось в утренние, холодные тона. Он привык к именам, которые были пропитаны долгом, проклятиями или ненавистью. Прозвище же казалось чем-то из той жизни, которой у него никогда не было — жизни, где тебя называют ласково не потому, что ты полезен, а потому, что тебя просто любят. — А ты всем придумываешь прозвища? — наконец спросил, решив сменить тему, чтобы скрыть нарастающее смущение. — У тебя есть список для каждого встречного? Наоми тихо рассмеялась, и этот звук, казалось, окончательно разогнал утренний морок столовой. — Не всем, поверь. Только тем, кто пробивает броню, — на мгновение задумалась, перебирая в памяти тени прошлого. — Наою я дразнила, называя его «На-на». Детское прозвище, которое прилипло к нему еще в те времена, когда он только учился связно разговаривать и не умел выговаривать собственное имя. У Тодзи тоже было свое домашнее имя — «Тоззи». Но я произносила его только тогда, когда хотела довести брата до состояния бешенства, спровоцировать на эмоции, заставить выйти из образа равнодушного наемника. А значит, делала это крайне редко. Играть с огнем, когда рядом Тодзи — занятие на любителя. Она сделала паузу, вновь переведя взгляд на Чосо. — Тебе я не «придумываю» прозвище. Понимаешь, оно как будто само нашлось. «Чосик»… Это не для того, чтобы задеть, не для того, чтобы напомнить о детстве или подчеркнуть мою власть над тобой. Это просто потому, что ты для меня свой. Домашний. Настоящий. Чосо внимательно слушал, и внутри, в нечеловеческих венах, где текла ядовитая кровь, разливалось странное тепло. — Ты очень странная… Чосик, значит. Только при Сатору не говори. Он и так смотрит на меня как на лишнюю деталь… — С Сатору я разберусь, — лукаво подмигнула. Она знала: Сатору будет ревновать, будет ворчать, будет пытаться отвоевать каждую минуту её внимания, но он поймет. Годжо слишком умен, чтобы не заметить, что Чосо для Наоми — это не романтическая альтернатива, а тот самый якорь, который не дает утонуть в океане боли. Наоми посмотрела на свои руки — бледные, со шрамами, тонкие, всё еще немного дрожащие. Она сжала их в кулаки, проверяя отзывчивость мышц: пальцы слушались, пусть и с едва уловимой задержкой. — А заплести себя дашь? У тебя волосы такие… послушные. Я хочу попробовать. Чосо, всё еще сжимавший её ладонь, медленно покачал головой. В глазах промелькнула тень строгого наставника, в которой, однако, не было ни капли жестокости. — Когда к пальцам вернется полная чувствительность и та уверенность движений, что была до Куба, — тогда — да, — отрезал, не допуская возражений. — А пока у нас с тобой впереди курс реабилитации. И нет, это не просьба. Это протокол. — Чосо, я нормально шевелю пальцами! Ты же видишь, я даже палочки держу без проблем! Чосо невозмутимо отодвинул её тарелку в сторону, словно убирал с поля боя лишний инвентарь. — Я вижу, что ты шевелишь ими, но я также вижу микро-тремор, который ты пытаешься скрыть, — указал пальцем на её правую руку. — Мелкая моторика — это не про удержание палочек. Это про контроль над потоком энергии в капиллярах твоих рук. Мы будем лепить из глины, вышивать, делать аппликации и собирать пазлы. Ты будешь тренировать нервные окончания, пока они не начнут слушаться тебя на подсознательном уровне. Без этого о полноценной технике не может быть и речи. Наоми прикусила губу, чувствуя, как внутри ворочается протест, смешанный с признательностью. — А тренировки? — спросила уже тише. — Я чувствую, что мне нужно больше, чем пазлы. — Тренировать «Векторную Манипуляцию» будем потом, — голос стал жестче, но в нем проступила забота. — Только когда твой резерв проклятой энергии стабилизируется хотя бы на сорока процентах. Сейчас ты работаешь на голом энтузиазме и на том, что влил в тебя Сатору. Если ты попытаешься задействовать векторы сейчас, ты не просто «не справишься» — ты порвешь свои каналы окончательно. Так что смирись: сегодня у нас по плану пазлы с пейзажами и, возможно, плетение из бисера. Если будешь упираться — добавлю в программу бисероплетение для всего техникума. Он посмотрел на неё сверху вниз, и на мгновение во взгляде промелькнула улыбка, спрятанная за суровостью. — Это для твоего же блага, Наоми. Будешь прилежной ученицей — возможно, разрешу тебе коснуться моих волос. Но не раньше. — Пазлы, значит… — пробормотала. — А ты будешь собирать их со мной? Или я буду мучиться в одиночестве? Чосо помедлил, затем коротко кивнул. — Буду. Но если ты начнешь жульничать или перекладывать детали на меня — я заставлю тебя пересобирать. Поняла? — Так точно!