Путешествие в сознание.

Драко сел в своё кресло — тяжелое, с высокой спинкой, обтянутое тёмно-зелёным бархатом. Он не сопротивлялся, когда Гермиона подошла ближе. Не отвёл взгляд. Не выхватил палочку. Только смотрел на неё — устало, спокойно, почти обречённо. — Делай, что должна, — сказал он. Гермиона подняла палочку. Легилименция была не её сильной стороной — она всегда предпочитала честные вопросы честным ответам. Но сейчас честность была невозможна. Слишком много лжи, слишком много масок, слишком много невысказанного между ними. Она коснулась кончиком палочки его виска, и мир вокруг поплыл. Сознание Драко оказалось не таким, как она ожидала. Не хаосом, не тьмой, не пустотой. Это был огромный зал — холодный, величественный, с высокими колоннами и мраморным полом. Вдоль стен тянулись двери — сотни дверей, деревянных, каменных, старых и новых, с бронзовыми ручками, позолоченными петлями и старыми замками. За каждой — воспоминание. Часть его жизни. Часть его души. Гермиона медленно пошла вдоль стены, касаясь пальцами ручек, прислушиваясь к себе. Она искала то, что могло бы ответить на её вопросы. То, что Драко так тщательно прятал за маской холодного аристократа. Первая дверь открылась легко. За ней — конец весны пятого курса. Большой зал Хогвартса, но не тот, что помнила Гермиона, а какая-то гостиная — зелёные диваны, тяжёлые портьеры, камин, в котором потрескивал огонь. Слизеринская гостиная. Драко сидел в кресле, развалившись с ленивой грацией, которая была свойственна ему в школе. Рядом пристроилась Пэнси — её голова лежала у него на плече, пальцы перебирали пуговицы его мантии. Тео и Блейз расположились напротив, споря о квиддиче. Кто-то принёс тыквенный сок, кто-то — сладости из Хогсмида. Пэнси что-то шепнула Драко на ухо, и он усмехнулся — той самой кривой, высокомерной усмешкой, которую Гермиона ненавидела больше всего на свете. Обычный вечер. Обычные дети. Ничего необычного. Она закрыла дверь. Вторая. Большой зал Хогвартса. Дамблдор стоит за кафедрой и говорит о важности единства перед лицом надвигающейся тьмы. Драко сидит за слизеринским столом, сжав кулаки под скатертью, чтобы никто не видел. Его лицо непроницаемо, но внутри — внутри бурлит страх. Гермиона почувствовала его, как свою собственную боль. Страх за отца, за мать, за себя. Страх перед тем, что он должен сделать. Перед тем, кем он должен стать. Она закрыла и эту дверь. Третья. Малфой-мэнор. Война. Гермиона узнала это место сразу — по холодному каменному полу, по высоким потолкам, по запаху крови и страха. Она лежала на полу. Не та Гермиона, что сейчас стояла в воспоминании, а другая — шестнадцатилетняя, избитая, с распухшим лицом и кровоточащей рукой. Беллатриса Лейстрейндж склонилась над ней, и в её руке блестел нож — не волшебная палочка, а обычный, маггловский нож, которым режут мясо. Она резала медленно, с наслаждением, выводя букву за буквой на коже предплечья. — Г-р-я-з-н-о-к-р-о-в-к-а, — пропела она, и каждая буква отзывалась в теле Гермионы новой вспышкой боли. Та Гермиона — из воспоминания — кричала. Кричала так, что у стоящей в стороне Гермионы заложило уши. Она видела себя со стороны — сломленную, окровавленную, униженную. И видела Драко. Он стоял у стены, вжавшись в неё плечами, и его лицо было белым, как пергамент. Он смотрел на неё, на тётю, на нож, и его глаза были полны ужаса. Не потому, что она была грязнокровкой. А потому, что он не мог вмешаться. Не мог остановить. Не мог даже закрыть глаза, потому что если бы его тётя заметила его слабость — следующей могла стать его мать. Он отвёл взгляд. Гермиона видела, как он сжал кулаки, как его ногти впились в ладони, как по щеке скатилась одна слеза — единственная, которую он позволил себе. И больше ни одной. Та Гермиона потеряла сознание. Тело обмякло, голова упала на пол, кровь из раны потекла по камню, собираясь в тёмную лужу. Беллатриса выпрямилась, удовлетворённая, и ушла, бросив напоследок что-то презрительное. Комната опустела. Пожиратели разошлись, слуги спрятались, остались только тени на стенах и запах крови. Драко подождал. Секунду, две, три — Гермиона считала вместе с ним. Потом он оглянулся — воровато, как школьник, который украл сладости из учительской. Никого. Он подошёл к ней, опустился на колени. Его руки дрожали, когда он поднял её с пола — осторожно, почти нежно, боясь причинить лишнюю боль. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Худой, измождённой, с синяками на лице и свежей раной на руке. Драко прижал её к груди, встал, пошёл к выходу. В коридоре он замер — послышались голоса. Гарри и Рон. Они искали её, звали по имени, и в их голосах звучала паника. Драко осторожно опустил Гермиону на пол, у стены, где её точно заметят. Поправил волосы, упавшие на лицо, убрал окровавленную прядь. Его пальцы задержались на её щеке — холодной, бледной, чужой. — Прости, — прошептал он. — Прости, что не смог раньше. Он последний раз посмотрел на неё — долгим, странным взглядом, в котором было столько боли, что у стоящей в стороне Гермионы перехватило дыхание. Потом скрылся в тени, растворился в темноте, как будто его никогда и не было. Гермиона стояла посреди воспоминания, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала эту историю — но только свою часть. Она не знала, что он поднял её. Не знала, что он нёс её на руках. Не знала, что он плакал. Четвёртая дверь открылась сама собой, будто приглашая её войти. Хогсмид. Улица, знакомая до боли. Рождественские огни, падающий снег, витрины магазинов, за которыми скрывались испуганные лица. Гермиона — та, из прошлого — стояла у стены, прижавшись спиной к холодному камню, и перед ней были три Пожирателя смерти. Она сражалась — отчаянно, на пределе сил, но их было трое, а она одна. Её палочка выписывала заклинания, одно за другим, но они отражали, оттесняли, загоняли в угол. Она уже чувствовала вкус крови на губах, уже знала, что проигрывает. И вдруг один из Пожирателей упал. Оглушающее заклинание ударило его в спину — оттуда, откуда никто не ждал. Остальные обернулись, думая, что подоспело подкрепление из Ордена, но никого не увидели. Только тени, только снег, только пустая улица. Гермиона не стала ждать. Она воспользовалась заминкой и оглушила оставшихся двоих — быстро, чётко, без колебаний. Потом скрылась, растворилась в темноте, не оглядываясь. А он стоял в переулке, прижавшись спиной к стене, и его сердце колотилось где-то в горле. Драко. В мантии Пожирателя, с палочкой в руке, которая ещё дымилась после заклинания. Он не пошёл за ней. Не окликнул. Только смотрел, как её фигура исчезает за поворотом, и думал о том, что сегодня она жива. Сегодня он спас её. Завтра, может быть, не сможет. Воспоминание померкло. Гермиона стояла посреди пустого зала, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Она не вытирала их. — Зачем ты показал мне это? — спросила она, не оборачиваясь. Она знала, что он слышит. Он всегда слышал. — Чтобы ты поняла, — ответил Драко. Его голос звучал откуда-то издалека, из темноты, из-за дверей, которые она не открыла. — Я не тот, кем ты меня считаешь. Гермиона открыла глаза. Она стояла в кабинете, в Малфой-мэноре, а Драко сидел в своём кресле и смотрел на неё. В его глазах — никакой насмешки, никакого превосходства. Только усталость. — Ты спас меня, — сказала она. — Дважды. — Трижды, — поправил он. — Но третье я покажу в другой раз. Если захочешь. Гермиона молчала. В голове было пусто — впервые за долгое время. Ни статей, ни вопросов, ни желания разоблачать. Только он, его серые глаза и её сердце, которое билось слишком быстро. — Зачем ты это делал? — спросила она. — Мы были врагами. — Ты никогда не была моим врагом, — ответил Драко. — Ты была... той, кого я не мог спасти. И тем, кого спасал, когда мог. Он встал, подошёл к окну, повернулся спиной. — А теперь уходи, Грейнджер. Твои друзья, наверное, уже ищут тебя. И не пиши обо мне плохих статей. Хотя бы эту ночь. Дай нам обоим передохнуть. Гермиона кивнула, развернулась и вышла из кабинета. В коридоре она прислонилась к стене и выдохнула — шумно, с облегчением, которого не чувствовала. Она знала, что этот вечер изменил всё. Не её статью, не её расследование. Её. Ту, кем она была. Ту, кем она могла бы стать. Драко Малфой не был монстром. Он был человеком, который пытался выжить в мире, где выжить было невозможно. И она не знала, что теперь с этим делать. Квартира встретила Гермиону тишиной и полумраком. За окнами уже давно стемнело, и только редкие фонари освещали мокрый после вечернего дождя асфальт. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и долго стояла так, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается, возвращаясь к нормальному ритму. Потом она сорвала с себя туфли — швырнула их в угол, не глядя. Они ударились о стену с глухим стуком и остались лежать там, где упали. Платье — алое, как кровь, которое должно было стать её доспехом — полетело следом. Она стянула его через голову, не заботясь о том, что порвётся ткань или оторвутся бретели. Осталась в одной тонкой комбинации, босиком, с распущенными волосами и потёкшим макияжем на лице. В ванной она долго смотрела на себя в зеркало. Размазанная тушь, поблёкшие рубины в ушах, бледная кожа. Чужая. Она не узнавала себя. Или, наоборот, узнавала слишком хорошо — ту, кто готова была на всё ради правды. Ту, кто не остановится ни перед чем. Она смыла макияж, стянула серьги, бросила их в раковину. Вода была холодной, но она не чувствовала её. Только смотрела, как чёрные разводы туши утекают в слив, и думала о том, что некоторые вещи нельзя смыть. Ни водой, ни временем, ни забвением. В гостиной она села за свой стол. Ноутбук загрузился с привычным гудением, на экране высветились документы, заметки, статьи. Рядом — блокноты, исписанные мелким почерком, распечатки, вырезки из газет. Всё, что она собирала месяцами. Всё, что должно было стать оружием. Она перечитала последние записи. О Драко. О его семье. О римских Пожирателях. О связях, которые она подозревала, но не могла доказать. «Финансирует теневые сделки. Прикрывается благотворительностью. Друзья прикрывают его». Слова, слова, слова. Потом она перечитала то, что написала сегодня, по дороге домой. Свежие, торопливые строчки о том, что увидела в его воспоминаниях. О том, как он нёс её на руках. О том, как спас в Хогсмиде. О том, как плакал, когда она кричала от боли. Она закрыла блокнот, открыла снова. Прочитала третий раз. Потом четвёртый. И с каждым разом внутри неё росло сомнение — тяжёлое, липкое, как смола. С чего она поверила ему? С чего она решила, что эти воспоминания настоящие? Драко Малфой был слизеринцем. Он был мастером лжи, обмана, манипуляции. Он мог подделать любое воспоминание, показать ей то, что она хотела увидеть. Он мог играть на её чувствах, на её слабостях, на её тайных желаниях. И она почти купилась. Почти. — Идиотка, — сказала она себе вслух. Она ударила себя ладонью по лбу — резко, больно, чтобы прийти в себя. И невесело улыбнулась своему отражению в тёмном экране ноутбука. Она почти поверила ему. Почти поверила, что он не монстр. Почти поверила, что он спасал её не из чувства вины, а из... из чего? Из любви? Абсурд. Драко Малфой не способен любить никого, кроме себя. Это она знала с первого курса. Это она помнила по его усмешкам, по его презрительным взглядам, по его словам, которые резали больнее любого ножа. Но теперь она сомневалась. И эти сомнения были страшнее любого врага, любой угрозы. Потому что если она ошиблась — если он действительно был тем, кем хотел казаться — то все её статьи, все расследования, вся её карьера были построены на лжи. Гермиона выпрямилась в кресле, обхватила колени руками и уставилась в одну точку на стене. Ей нужно было решить. Продолжать копать — или остановиться. Уничтожить его — или попытаться понять. — Я докопаюсь до правды, — сказала она в пустоту. — До самой глубины. И эта правда станет либо концом Малфоев, либо... либо разрушит всё, во что я верила. Она не знала, что будет хуже. Но знала, что не сможет остановиться. Не теперь. Не после того, как увидела его слёзы. Даже если они были подделкой — она должна была узнать. Она должна была быть уверена. Гермиона открыла ноутбук, зашла в зашифрованную папку, где хранила самые опасные материалы. Там были фотографии, документы, записи разговоров. Всё, что она собирала годами. Всё, что могло разрушить Драко Малфоя. Она начала перебирать их, ища ту самую деталь, которая выдаст его ложь. Которую он не смог подделать. Которую забыл стереть. — Ты ошибёшься, Малфой, — прошептала она, вглядываясь в строчки. — Ты где-то ошибёшься. И я это найду. За окном светало. Гермиона всё ещё сидела за столом, перебирая бумаги, и не замечала, как уходит ночь. У неё была цель. И она не успокоится, пока не добьётся своего. Даже если это будет стоить ей душевного покоя. Даже если это разрушит её саму. Гермиона нашла ошибку глубокой ночью, когда за окном уже давно погасли огни соседних домов, на горизонте горел рассвет, а кофе в чашке остыл в третий раз. Она сидела за столом, вглядываясь в экран ноутбука красными от недосыпа глазами, и перебирала статьи — одну за другой, словно карты в колоде, которая была помечена. Сначала она не заметила. Три статьи из разных изданий, описывающие одно и то же событие — благотворительный вечер в пользу осиротевших детей магов. Драко Малфой значился в списке почётных гостей, и все три газеты уверяли, что он присутствовал, жертвовал крупные суммы и даже произнёс речь о важности поддержки молодого поколения. Но даты — даты не сходились. Первая статья утверждала, что вечер состоялся пятнадцатого марта. Вторая — двадцать второго апреля. Третья — третьего июня. Одно и то же мероприятие, одни и те же гости, одни и те же цитаты — и три разных дня, разбросанных по календарю как попало. Гермиона откинулась на спинку стула, потирая глаза. Опечатка? Такое случается. Но три опечатки в трёх разных изданиях — это уже не случайность. Это закономерность. Кто-то пытался создать видимость присутствия Драко там, где его не было. Она начала копать дальше. Открыла архив «Ежедневного пророка» за тот период и нашла интервью с Асторией Малфой. Журналист спросил, почему её супруг пропустил благотворительный ужин. Астория ответила — спокойно, с той идеальной вежливостью, которая была её визитной карточкой — что Драко был занят работой над новым проектом в Италии и не смог присутствовать. Она не назвала дату, но контекст позволял привязать интервью к середине апреля. — Он не мог быть на вечере, — прошептала Гермиона, перечитывая абзац. — Потому что был в Италии. Или не был в Италии? Или был, но кто-то хотел, чтобы все думали, что он в Лондоне? Она открыла карту, нашла место, где якобы проводился тот самый вечер. Бальный зал на Косой аллее — дорогое, престижное место, которое сдавалось под благотворительные мероприятия и светские приёмы. Небольшое, но известное. Такие места обычно вели учёт гостей — кто приходил, когда уходил, сколько заплатил. Гермиона решила, что утром навестит этот зал. Притворится, что пишет новую статью об истории благотворительности в магическом Лондоне, и попросит доступ к архивам. Никто не отказывал самой скандальной журналистке года. Никто не смел. Она закрыла ноутбук, погасила свет и легла на диван. Сон не шёл — перед глазами всё ещё стояли строчки статей, даты, цифры, не сходящиеся в единую картину. Драко Малфой врал. Или его окружение врало за него. Тео, Блейз, Астория — все они покрывали его ложь, чтобы создать иллюзию идеальной жизни. Но зачем? Что он скрывал? Куда он пропадал в те дни, когда, по словам жены, был в Италии, а по версии газет — в Лондоне? Гермиона закрыла глаза и провалилась в беспокойный сон, где серые глаза смотрели на неё с укоризной, а чей-то голос повторял: «Ты не готова к правде». Но она была готова. Она была готова к любой правде. Даже к той, что разрушит её саму.