Годовщина или катастрофа?

День годовщины Поттеров наступил так быстро, словно время сжалось, чтобы проверить нервы Гермионы на прочность. Она проснулась затемно, хотя спать почти не пришлось — мысли, планы, сценарии, от которых она отмахивалась, как от назойливых мух, кружились в голове до самого рассвета. Несколько раз она вскакивала с кровати, проверяла телефон, перечитывала последние сообщения от Джинни («Ты уверена, что это хорошая идея?») и снова падала на подушку. Уверена ли она? Нет. Но это не имело значения. Она должна была сделать это. К восьми утра Гермиона уже была в душе. Вода была холодной — специально, чтобы прогнать остатки сна и собраться с мыслями. Потом — долгий, почти медитативный ритуал перед зеркалом: волосы, которые она обычно оставляла распущенными или собирала в небрежный пучок, сегодня она выпрямила магией, добиваясь идеальной гладкости. Волосок к волоску. Макияж — нежный, почти незаметный, только подчеркивающий глаза и скулы. Никакой вызывающей помады, никаких ярких теней. Сегодня она должна была быть мягкой, почти беззащитной. Такой, которую не боятся. Платье она выбрала ещё неделю назад — нежно-голубое, шёлковое, длиной чуть выше колена, с открытой спиной и тонкими бретелями. Купленное когда-то для ужина в министерстве, так ни разу и не надетое — слишком официальное для её обычной жизни, слишком красивое для работы. Сегодня оно пришлось как нельзя кстати. Гермиона посмотрела на себя в зеркало, повернулась, оценивая силуэт, и осталась довольна. Элегантно, но не вычурно. Дорого, но не кричаще. Идеально. На ноги — лодочки на низком каблуке, чтобы не устать к концу вечера. В сумочке — телефон, помада, запасная заколка для волос и маленький диктофон. На всякий случай. Не для записи разговоров — для себя, для памяти. Или для статьи. Она ещё не решила. Завтракать она не стала — слишком нервничала. Выпила только стакан апельсинового сока и кусок тоста, который так и остался надкушенным на тарелке. Сегодня она наконец села за руль. Белая иномарка, которую она обожала, но на которой почти не ездила последние недели — слишком много вечеров с выпивкой, слишком много такси. Ключи приятно оттягивали карман пальто, и на душе стало немного спокойнее. Дорога до дома Поттеров заняла около часа — пробки, светофоры, осенний Лондон, который никак не хотел просыпаться. Гермиона не нервничала. Она слушала радио, напевала старые песни и думала о том, что сегодня — важный день. Дом Гарри и Джинни стоял в тихом пригороде, вдали от центральной суеты. Белый, с зелёной крышей и ухоженным садом, где даже в эту пору цвели какие-то поздние цветы. Гермиона припарковалась у ворот, взяла с пассажирского сиденья бутылку дорогого вина — подарок хозяевам — и направилась к двери. Джинни открыла ей сама, заспанная, в джинсах и растянутом свитере, с полотенцем на плече. — Ты ранняя пташка, — сказала она, пропуская подругу внутрь. — Я думала, ты приедешь хотя бы к обеду. — Хотела помочь, — ответила Гермиона, обнимая её. — И хотела успеть поговорить с Роном, пока он не уехал. — Он на кухне, пьёт чай и жалуется на жизнь, — Джинни вздохнула. — Иди, я пока займусь цветами. Гермиона прошла в дом, по дороге здороваясь с портретами и фотографиями на стенах. Дом Поттеров был уютным — не таким пафосным, как Малфой-мэнор, но родным. Здесь пахло деревом, выпечкой и немного дымом из камина. Рон сидел за большим кухонным столом, обхватив кружку с чаем обеими руками. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, в волосах пробивалась седина — но при виде Гермионы улыбнулся. — Грейнджер, — сказал он, поднимаясь. — Ты всё такая же красивая. И вечно опаздываешь. — Я не опаздываю, я приехала раньше всех, — ответила она, обнимая его. — Ты как? — Жив, — он усмехнулся. — И это главное. Они сели за стол, и Гермиона налила себе чаю. Рон рассказывал о деревне, о лавке, о том, как дети растут не по дням, а по часам. Гермиона слушала, кивала, задавала вопросы, но краем глаза следила за часами. Малфои должны были приехать к семи. До этого нужно было успеть помочь Джинни, поговорить с Роном и настроиться на вечер. — Слышал, ты пригласила Малфоев, — сказал Рон, и его голос стал холоднее. — Гарри в бешенстве. — Он согласился, — ответила Гермиона. — Потому что ты его попросила. Он бы согласился на что угодно, если бы ты попросила. — Это не так, — она вздохнула. — Рон, это важно. Для меня. Для работы. — Для работы? — он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Ты себя слышишь? С каких пор твоя работа — это очаровывать Малфоев? — Я не очаровываю, я... — Что? Расследуешь? Дружба с Асторией, походы в бар с Тео, розы от Блейза — это всё расследование? Гермиона замолчала. Он был прав. И она не могла ему этого объяснить. — Доверься мне, — сказала она, беря его за руку. — Пожалуйста. Рон посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Но будь осторожна. Они не те, кем кажутся. Ни один из них. — Я знаю, — ответила Гермиона. — Я тоже не та, кем кажусь. Они допили чай, и Гермиона пошла помогать Джинни. Накрывать стол, расставлять приборы, проверять, хватает ли стульев. Рутина отвлекала от тревожных мыслей, и к тому времени, когда первые гости начали подходить, она почти успокоилась. Остался только один вопрос — когда появятся Малфои. И что она будет делать, когда это случится. Малфои появились в назначенный час. Ровно в семь — ни минутой раньше, ни минутой позже, — когда часы в гостиной Поттеров начали отбивать вечер, дверь открылась, и в дом вошли Драко и Астория. Они выглядели так, будто сошли с обложки глянцевого журнала: он — в безупречном тёмно-сером костюме, с идеально зачёсанными назад светлыми волосами и неизменной палочкой в кармане пиджака; она — в длинном изумрудном платье, с волосами, уложенными в изящную причёску, и бриллиантовыми серьгами, которые мерцали в свете люстры. Астория держала в руках шикарную вазу — хрустальную, с тонкой росписью золотом, которая идеально вписывалась в интерьер дома Поттеров, будто была здесь всегда. Джинни, которая уже успела опрокинуть пару рюмок огневиски за нервное ожидание, встретила их радушной улыбкой, обняла Асторию, пожала руку Драко и тут же увлекла гостей вглубь дома. — Какая прелесть! — воскликнула она, разглядывая вазу. — Вы точно знаете, что нам нужно. Гарри, посмотри, какая красота! Гарри, который стоял у камина с бокалом виски в руке, вежливо кивнул, но не двинулся с места. Его улыбка была напряжённой — Гермиона заметила это сразу. Но он держался, и на том спасибо. Гермиона вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Она надела фартук поверх своего голубого платья, чтобы помочь Джинни с последними приготовлениями, но теперь, когда Малфои пришли, фартук полетел на спинку стула. — Астория, — она обняла её с той долей тепла, которая была почти искренней. — Ты выглядишь потрясающе. — Спасибо, дорогая, — Астория поцеловала её в щеку. — Это платье — от Клариссы. Она шьёт только для избранных. — Я помню, — кивнула Гермиона, отпуская её. Она повернулась к Драко. Он смотрел на неё — оценивающе, но без враждебности, которая была в кофейне. Сегодня он был спокоен, почти расслаблен. — Малфой, — Гермиона протянула руку. — Грейнджер, — он пожал её. Его ладонь была тёплой и сухой. — Ты хорошо выглядишь. — Ты тоже, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Проходите за стол. Мы вас посадили рядом со мной. — Неожиданно, — заметил Драко. — Я хотела, чтобы вы чувствовали себя комфортно, — ответила Гермиона, улыбаясь самой искренней улыбкой, на которую была способна. Гости уже сидели за большим прямоугольным столом, накрытым белой скатертью и украшенным живыми цветами. Все были предупреждены о визите Малфоев заранее, поэтому никакой бурной реакции не последовало. Кто-то с любопытством поглядывал на вошедших, кто-то делал вид, что не замечает, но никто не возмущался и не хлопал дверью. Лаванда, окрылённая вечером и, возможно, парой бокалов   шампанского, тут же уволокла Асторию в разговор. Они сели в углу гостиной, и Лаванда что-то активно рассказывала, жестикулируя, пока Астория слушала с вежливым интересом и изредка кивала. Гермиона не слышала, о чём они говорят, но догадывалась — сплетни, тайны, может быть, что-то о Блейзе или Тео. Лаванда умела разговорить любого. Гермиона же взяла на себя Драко. Она усадила его рядом с собой, наполнила его бокал огневиски и пододвинула закуски. — Рассказывай, — сказала она, когда они остались наедине за столом — остальные гости разбрелись по комнате, кто-то курил на террасе, кто-то танцевал под музыку, которую включил Гарри. — Что ты хочешь знать? — спросил Драко, делая глоток. — Всё, — ответила она, улыбаясь. — Как ты живёшь, чем занимаешься, о чём мечтаешь. Мы же теперь почти друзья, Малфой. Друзья делятся. Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я расскажу. Но только если ты будешь пить со мной наравне. Гермиона взяла свою рюмку и чокнулась с ним. — Договорились. Они пили. Говорили о работе, о путешествиях, о том, как Драко провёл лето в Италии, а Гермиона — в маленьком домике у моря, который снимала на пару с Джинни. Он спрашивал о её семье, она — о его отношениях с отцом. Драко уходил от ответов, но Гермиона не настаивала. Ей не нужна была правда сейчас. Ей нужно было, чтобы он расслабился. К третьей рюмке его язык развязался, и он начал рассказывать о своих сомнениях, о страхах, о том, как тяжело носить имя Малфоя в мире, который не хочет забывать прошлое. — Астория говорит, что я параноик, — сказал он, наливая себе ещё. — Что я вижу врагов там, где их нет. Но она не понимает. Она выросла в семье, где её любили. А я... — А ты? — мягко спросила Гермиона. — А я каждый день просыпаюсь с мыслью, что сегодня тот самый день, когда всё рухнет, — признался он. — Когда кто-то напишет статью, которая уничтожит всё, что мы построили. И знаешь, что самое страшное? Я не знаю, кто это будет. Ты или кто-то другой. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Не от жалости — от понимания. Он был искренен. Он действительно боялся. И эта искренность была опаснее любой лжи. — Я не буду писать о тебе, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Не сегодня. Не завтра. Никогда, если ты не дашь мне повод. — Правда? — он посмотрел на неё с надеждой, которая была почти детской. — Правда, — ответила она. Она врала. Но он не знал этого. И этот вечер был только началом. Время, казалось, потеряло смысл, растворилось в потоке огневиски, смеха и музыки, которая звучала из старого проигрывателя Гарри. Пластинки менялись одна за другой — джаз, рок, что-то лёгкое, под что хотелось танцевать. Гермиона и Драко сидели за столом, не замечая никого вокруг. Они пили, говорили, смеялись — и этот смех был настоящим, не притворным, не дежурным. — Ты когда-нибудь пробовал креветки в кляре? — спросила Гермиона, отправляя в рот очередную порцию. — Нет, — Драко посмотрел на неё с подозрением. — Это маггловское блюдо? — А какая разница? — она пододвинула к нему тарелку. — Просто попробуй. Это вкусно. Он взял креветку, с сомнением осмотрел, откусил. Его глаза расширились. — Чёрт, — сказал он. — Это действительно вкусно. — Я же говорила, — она усмехнулась, поднимая рюмку. — Магглы умеют готовить. Они чокнулись. Огневиски обжигал горло, но Гермиона уже перестала это замечать. Она пила, ела, смеялась — и впервые за долгое время не думала о статьях, о расследованиях, о правде. Она была просто девушкой, которая любила огневиски и креветки, которая танцевала под старую музыку и которая почти забыла, что Драко Малфой когда-то был её врагом. Опьянение достигло пика где-то между девятой и десятой рюмкой. Гермиона почувствовала, как комната поплыла, но это было приятное, мягкое головокружение, а не тошнотворное. Она встала, поправила платье и, не глядя на Драко, направилась в центр гостиной, где уже танцевали несколько пар. — Ты куда? — спросил он. — Танцевать, — ответила она, не оборачиваясь. Она двигалась под музыку — свободно, нелепо, так, как танцуют только пьяные или счастливые. Её руки поднимались над головой, волосы летали в такт ритму, платье облегало бёдра, и она не думала о том, как выглядит. Ей было всё равно. Драко остался сидеть за столом. Он смотрел на неё. Следил за каждым движением, за каждым взмахом рук, за каждым поворотом головы. Его взгляд был тяжёлым, пристальным, почти голодным. Он забыл про свою жену, которая тоже расслабилась и танцевала где-то в гостиной с Джинни и Лавандой. Он забыл про всех. Только она. — Ты так и будешь сидеть? — крикнул кто-то из гостей, но Драко не ответил. Он пил огневиски, смотрел на Гермиону и думал о том, что она красивая. Не в том смысле, в котором красивы модели с обложек. А по-другому. Живой. Настоящей. Той, кто не боится быть смешной, кто не прячет эмоции за маской идеальной леди. Гермиона поймала его взгляд. Она улыбнулась — не той улыбкой, которую использовала в интервью, а настоящей, пьяной, почти детской. — Иди сюда! — крикнула она, махнув рукой. Драко покачал головой, но не двинулся с места. — Трусишка! — она засмеялась и продолжила танцевать одна. Лаванда, танцевавшая с Асторией, заметила, куда смотрит Драко, и усмехнулась. Ничего не сказала — только покачала головой и увлекла Асторию в другой конец комнаты, подальше от этой сцены. Гарри, который стоял у бара с бокалом виски, тоже всё видел. Он сжал бокал так, что побелели костяшки, но ничего не сказал. Только перевёл взгляд на Джинни, которая счастливо хохотала над шуткой старого друга, и выдохнул. Не сейчас. Не сегодня. Музыка сменилась на медленную. Гости потянулись к своим парам, но Гермиона осталась стоять посреди комнаты, вдруг почувствовав, что танцевать одной больше не хочется. Драко наконец поднялся. Он подошёл к ней — медленно, не торопясь, обходя танцующие пары. — Ты плохо танцуешь, — сказал он, останавливаясь напротив. — А ты не танцуешь вообще, — ответила Гермиона, поднимая на него глаза. — Я не умею. — Это не сложнее, чем пить огневиски. Она взяла его за руки, положила их себе на талию, а свои — ему на плечи. Он напрягся сначала, но потом расслабился, поддаваясь ритму. Они двигались медленно, почти не касаясь друг друга, но это было ближе, чем любой танец, который она танцевала раньше. — Ты пахнешь вином, — сказал он. — А ты — дорогим одеколоном, — ответила она. Они замолчали. Музыка играла, свечи догорали, гости смеялись и шутили, не обращая на них внимания. И только Лаванда, танцевавшая с каким-то другом Гарри, бросила короткий взгляд на подругу и подумала: «Ты знаешь, что делаешь? Или ты просто пьяна?» Гермиона не знала. И ей было всё равно. Музыка для медленного танца закончилась, сменившись какой-то лёгкой, беззаботной попсой, которая не требовала ни романтики, ни близости. Гости задвигались активнее, пары распались, кто-то пошёл за новой порцией выпивки, кто-то — на террасу подышать свежим воздухом. А Гермиона и Драко замерли посреди гостиной, продолжая держаться друг за друга. Его руки всё ещё лежали на её талии, её пальцы — на его плечах. Они смотрели друг другу в глаза — долго, слишком долго для случайных знакомых, слишком напряжённо для бывших врагов. Он моргнул первым. Она усмехнулась — невесело, с каким-то вызовом, который прятался за пьяной расслабленностью. — Я схожу на кухню, — сказала Гермиона, отступая. — Возьму ещё креветок. Она развернулась и пошла, чувствуя на спине его взгляд. Тяжёлый, жаркий, почти осязаемый. Она не оборачивалась. Не могла. Если бы она обернулась, если бы увидела его глаза сейчас — она не знала, что бы сделала. Сбежала бы? Или осталась? Кухня встретила её полумраком и тишиной. Большая комната с высокими потолками, где пахло выпечкой и пряностями, казалась сейчас убежищем. Свет горел только над раковиной и над плитой, остальное пространство тонуло в тенях. Гермиона подошла к столу, взяла тарелку с креветками, но не понесла её обратно. Поставила на место. Взяла бокал с водой, сделала глоток. Замерла. Она услышала его шаги за секунду до того, как он вошёл. Драко остановился прямо за её спиной. Так близко, что она чувствовала тепло его тела, даже не касаясь. Она не оборачивалась. Ждала. Он не двигался. Просто стоял и смотрел на неё — на её волосы, на открытую спину, на то, как платье облегает бёдра. И молчал. Она повернулась. Резко, не думая. И носом провела по его груди — по твёрдой, горячей груди, закрытой тонкой тканью рубашки. Она сделала шаг назад. Он — к ней. Стена оказалась за её спиной — холодная, кафельная, прижимающаяся к лопаткам. Драко навис над ней, загораживая свет, и его дыхание — тяжёлое, прерывистое — касалось её щеки. — Малфой, — выдохнула она, и это было не предупреждение. Это было приглашение. — Грейнджер, — ответил он, и его голос сорвался. Она не знала, кто сделал первый шаг. Может быть, они оба. Он прижал её к стене — не грубо, но так, что она не могла пошевелиться. Его пальцы впились в её бёдра, приподнимая, прижимая, сжимая. А потом он поцеловал её. Жадно, отчаянно, так, как целуют, когда ждали годы. Его губы были горячими, пахли огневиски и чем-то сладким — может быть, десертом, который подавали на ужин. Он кусал её нижнюю губу, проводил языком по зубам, втягивал воздух, будто боялся задохнуться. Она отвечала. Не думая, не анализируя, не просчитывая последствия. Её руки обвили его шею, пальцы запутались в светлых волосах, притягивая ближе, ещё ближе, чтобы не оставалось между ними ни сантиметра. Его руки блуждали по её телу — по спине, по бокам, по талии, сжимая, оглаживая, изучая каждый изгиб. Он зарычал, когда она провела ногтями по его затылку, и прижался бёдрами к ней, так что она почувствовала его возбуждение даже через ткань платья. — Чёрт, — прошептал он ей в губы. — Что ты со мной делаешь? — То же, что и ты со мной, — ответила она, не открывая глаз. Он поцеловал её снова — медленнее, глубже, исследуя, пробуя, запоминая. Его руки скользнули под платье, коснулись голой кожи, и она выгнулась навстречу, чувствуя, как его пальцы гладят её спину, спускаются ниже, сжимают ягодицы. — Гермиона, — сказал он, и это было впервые — не Грейнджер, не мисс Грейнджер. Просто Гермиона. Она открыла глаза, посмотрела на него — на его затуманенные страстью зрачки, на припухшие губы, на растрёпанные волосы. Он был красив. Не той холодной, аристократичной красотой, которая была на обложках журналов, а настоящей, живой, почти уязвимой. — Драко, — ответила она. Где-то в гостиной заиграла новая песня. Кто-то засмеялся. Кто-то разбил бокал. А они стояли на кухне, прижавшись друг к другу, и не могли оторваться. Ни губами, ни руками, ни взглядами. — Это ничего не значит, — прошептала она, когда он на секунду отстранился, чтобы перевести дыхание. — Значит, — возразил он. — Всё. Слишком много. И я не знаю, что с этим делать. Она хотела ответить, но он снова поцеловал её, заглушая слова. И она сдалась. На эту ночь — на этот час, на эту минуту — она перестала быть журналистом. Перестала быть охотницей. Перестала быть той, кто разрушает репутации. Она была просто женщиной в его руках. И ей это нравилось. Слишком сильно. Они не слышали, как в коридоре раздались шаги. Не видели, как дверь приоткрылась и в щель просунулась голова Лаванды. Она смотрела на них несколько секунд — на Драко, прижимающего Гермиону к стене, на её руки, обвивающие его шею, на их сплетённые губы. Потом тихо закрыла дверь и отошла, встала у стены, прижав ладонь ко рту. — Что там? — спросила подошедшая Астория. — Ничего, — ответила Лаванда, беря её под руку и уводя в гостиную. — Ничего важного. А внутри, на кухне, продолжалось то, чему не должно было случиться. То, что могло разрушить всё. И то, от чего Гермиона не хотела отказываться. Даже зная цену. Драко подхватил Гермиону на руки — легко, будто она ничего не весила, будто они делали это сотни раз до этого. Она обвила его бёдра ногами, прижимаясь ближе, чувствуя его возбуждение даже через ткань платья и его брюк. Их губы не размыкались. Он целовал её жадно, глубоко, вбирая каждый стон, каждый выдох, каждое движение её языка. Он шёл на ощупь. Дверь — он прижал её к ней спиной, на секунду оторвавшись от губ, чтобы вдохнуть, но тут же вернулся. Стена — он прижал её к прохладным обоям, и она выгнулась дугой, вжимаясь бёдрами в его бёдра. Лестница. Ничем не освещённая, тёмная, как сама ночь, но он не сбился, не споткнулся, не выпустил её из рук. Его пальцы впивались в её бёдра, её пальцы — в его плечи. Второй этаж. Длинный коридор, где горел только один ночник в самом конце, отбрасывая тусклый свет на старые фотографии на стенах. Гермиона открыла глаза — затуманенные, почти невидящие — и кивнула на комнату в самом дальнем углу. Её комната. Та, где она всегда спала, когда оставалась у Поттеров. Маленькая уютная спальня с голубыми обоями и кроватью, застеленной пуховым одеялом. Драко дошёл до нужной двери, толкнул её плечом, не разжимая рук. Внутри было темно — только свет с коридора падал на пол, выхватывая из тьмы угол кровати и край старого кресла. Он занёс её внутрь, и когда она оказалась над кроватью, прошептал что-то в её губы — короткое заклинание, которое заперло дверь с другой стороны. Простое, но надёжное. Он не стал опускать её аккуратно. Грубо, почти зло, он кинул её на кровать. Перина прогнулась под её весом, пружины жалобно скрипнули, и волосы Гермионы разметались по подушке, как тёмное облако. Она не успела испугаться — он уже навис сверху, прижимая её к матрасу своим телом, не давая ни пошевелиться, ни вздохнуть. Его губы припали к её шее — горячие, жадные, оставляющие влажные следы на коже. Он целовал, покусывал, проводил языком от ключицы до уха, заставляя её выгибаться и вцепляться ногтями в его плечи. — Драко, — выдохнула она, и это имя сейчас звучало не как проклятие, не как вызов, не как оскорбление. Как молитва. Он поднял голову, посмотрел на неё — на её растрёпанные волосы, на припухшие губы, на глаза, которые блестели в темноте. — Ты уверена? — спросил он. Голос был хриплым, срывающимся. Вместо ответа она потянула его за галстук, притягивая обратно, и поцеловала сама — медленно, глубоко, не оставляя места для сомнений. Его руки блуждали по её телу — по бокам, по талии, по бёдрам, поднимая подол платья, оглаживая горячую кожу. Он медленно стянул бретели её платья и поцеловал ключицу, спускаясь ниже, к груди, которая тяжело вздымалась под тонким кружевом бюстгальтера. Она застонала, когда его рот накрыл её сосок через ткань, и выгнулась дугой, вжимаясь бёдрами в его бёдра. Он двигался в ответ — медленно, ритмично, дразня, не позволяя ей получить то, чего она хотела. — Не дразни, — прошептала она, запуская пальцы в его волосы и притягивая ближе. — А если я хочу тебя дразнить? — ответил он, усмехаясь в её кожу. — Тогда я заставлю тебя пожалеть, — она дёрнула его за волосы, и он зарычал — глухо, сдавленно, почти зверино. Он рывком стянул с неё платье и отбросил в сторону, и она осталась в одном лишь белье, белого цвета с прозрачным кружевом. Он смотрел на неё — на её полуобнажённое тело, на тени от ресниц на щеках, на то, как она кусает губу, сдерживая стоны, и в его глазах горело что-то, чего она никогда раньше не видела. Не ненависть. Не вражда. Желание. — Ты красивая, — сказал он. — Чёрт возьми, Гермиона, ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Она не ответила. Просто потянула его за рубашку, пуговицы которой он так и не расстегнул. Он помог ей — стянул ткань через голову, отбросил в сторону, и теперь его торс — бледный, с едва заметными шрамами от старых ран — был открыт её взгляду. Она провела ладонью по его груди, по животу, чувствуя, как напрягаются мышцы под её пальцами. — Ты тоже красивый, — сказала она. — Но сейчас это не важно. Он наклонился, поцеловал её в уголок губ, потом в щёку, потом в мочку уха. Его голос был горячим, почти неслышным. — Что важно? — Чтобы ты уже взял меня, — прошептала она. Он замер на секунду, рассматривая её — изгиб бёдер, тени между грудью, блеск в глазах, которые смотрели на него с вызовом и желанием. — Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел, — хрипло сказал он. — Тогда хватит говорить, — ответила она, дёргая его за ремень. Он расстегнул брюки, стянул их вместе с бельём, и теперь они оба были нагими — в темноте, на чужой постели, в доме его бывшего врага, который отмечал годовщину этажом ниже. Это было безумие. Это было неправильно. Это было то, что она хотела больше всего на свете. Он вошёл в неё медленно, почти нежно, давая привыкнуть, растягивая удовольствие. Она вцепилась ногтями в его спину, выгибаясь навстречу, и застонала — громко, не сдерживаясь. Он замер на секунду, зажал ей рот ладонью. — Тише, — прошептал он, тяжело дыша. — Нас услышат. Она лизнула его ладонь, и он дёрнулся, входя глубже. Они двигались в такт — сначала медленно, почти лениво, будто пробуя друг друга, изучая, запоминая. Потом быстрее, жёстче, сбивая дыхание, ломая ритм. Гермиона царапала его спину, кусала плечо, шептала что-то нечленораздельное, когда он попадал в нужную точку. Драко шептал её имя, утыкаясь лицом в её шею, вдыхая запах её духов, смешанный с потом и страстью. Кровать скрипела, пружины жалобно стонали, но они не слышали ничего, кроме собственного дыхания и глухих ударов сердец. Где-то внизу всё ещё играла музыка, смеялись гости, звенели бокалы. А наверху, в маленькой спальне с голубыми обоями, рушились старые стены и строились новые. Между бывшими врагами, бывшими союзниками, бывшими... никем. Он кончил первым, с глухим рыком, прижимая её к себе так сильно, что она почти не могла дышать. Она следом — с длинным, сдавленным стоном, который он заглушил поцелуем. Они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота, и слушали, как бьются их сердца. — Это была ошибка, — сказала она, когда дыхание восстановилось. — Знаю, — ответил он, не отпуская её. — Мы не должны были этого делать. — Не должны. — Но я не жалею. Он усмехнулся в её волосы. — Я тоже. Они лежали молча. Драко гладил её по спине, Гермиона чертила пальцем узоры на его груди. Внизу стихла музыка, послышались голоса прощающихся гостей. Гермиона не заметила как уснула, уткнувшись носом в горячую мужскую грудь. Драко оставил поцелуй на её макушке и тоже прикрыл глаза, погружаясь в глубокий спокойный сон.