Разрушить всё. часть 2.

Гермиона больше ничего не сказала. Слова застряли в горле, тяжёлые, как камни, которые она не могла вытолкнуть. Она смотрела на воду в фонтане, на блики, на своё искажённое отражение, и чувствовала, как внутри неё всё рушится. Стены, которые она строила годами. Обещания, которые давала себе. Иллюзии, что она всё контролирует. Тео молчал. Не пытался её утешить, не говорил глупых фраз вроде «всё будет хорошо». Просто стоял рядом, и этого было достаточно. Она подняла глаза в последний раз. Посмотрела в сторону Драко. Он улыбался, рассказывая что-то владельцу отеля, жестикулировал, и его лицо было таким живым, таким свободным. Без масок, без напряжения. Она запомнила его таким — улыбающимся, почти счастливым. И пошла к отелю. Медленно, не оглядываясь, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди глухой болью. Тео не пытался её остановить. Не окликнул, не побежал следом. Только смотрел вслед, и в его глазах была та же боль, которую она чувствовала. Когда Гермиона отошла достаточно далеко, чтобы никто её не видел, она побежала. Туфли скользили по каменным плитам, каблуки стучали, как метроном, отсчитывающий её позор. Она не смотрела по сторонам — только вперёд, на светящуюся вывеску отеля, на открытые двери, на лифт, который ждал её. В номере она сразу прошла в ванную, не включая свет. Опустилась на колени перед унитазом, и её вырвало. Долго, мучительно, до спазмов в животе, до слёз, которые смешивались с желчью и горечью во рту. Мерзко было не от того, что она пила. Мерзко от самой себя. От того, как легко она позволила себе сдаться. Как таяла от его взглядов, от его слов, от его прикосновений. Как забывала о том, что у него есть жена. Семья. Когда тошнота прошла, Гермиона не встала. Она легла на прохладный кафельный пол, прижалась щекой к плитке, обхватила колени руками и зарыдала. В голос, не сдерживаясь, не вытирая слёз. Звуки разносились по пустому номеру, отражались от стен, возвращались к ней эхом. Она была дурой. Все эти годы она считала себя умной, проницательной, несгибаемой. А на самом деле — просто дура, которая позволила холодным серым глазам сломать её. Гермиона не знала, сколько пролежала так. Час, два, вечность. Телефон молчал, никто не стучал в дверь. Мир за окном продолжал жить своей жизнью — море шумело, чайки кричали, где-то играла музыка. А она лежала на полу в туалете и училась дышать заново. Она подумала об Астории. О том, как та улыбалась на том вечере, как обнимала её, как называла подругой. О том, что она носила под сердцем ребёнка, пока её муж целовал другую. О том, что этот ребёнок никогда не узнает о той ночи. Или узнает, но уже не сможет ничего изменить. Гермиона поднялась, с трудом разгибая затекшие ноги. Посмотрела в зеркало — на заплаканное лицо, на размазанную тушь, на растрёпанные волосы. Чужая. Она не узнавала себя. Она разделась, встала под холодный душ и долго стояла, пока вода не стала тёплой, а потом горячей, пока кожа не покраснела, а мысли не затихли. Потом выключила воду, вытерлась, надела пижаму и легла в кровать. Свернулась калачиком, обняла подушку и закрыла глаза. — Ты справишься, — сказала она себе в темноту. — Ты всегда справлялась. Но верила ли она в это? Не очень. Потому что справиться с собой оказалось сложнее, чем с любым врагом. И она не знала, хватит ли у неё сил на эту битву. У фонтана Блейз и Драко наконец закончили разговор с владельцем отеля и его семьей. Обменялись последними любезностями, пообещали созвониться завтра, пожали руки. Драко улыбался — вежливо, профессионально, бездушно. Блейз хлопнул его по плечу, кивнул на Тео, который всё ещё стоял у воды, глядя на фонари и их отражения в тёмной глади. — Что с ним? — спросил Блейз, заметив, что Тео не двигается и не улыбается. — Не знаю, — ответил Драко, но в груди уже что-то ёкнуло. Они подошли. Тео повернулся к ним, и его лицо было непроницаемым — такие лица бывают у людей, которые решили что-то важное и теперь ждут последствий. — Где Грейнджер? — спросил Драко, оглядываясь. — Ушла? — Устала, — ответил Тео. — Решила лечь спать пораньше. Сказала, что завтра рано вставать, работать. Драко смотрел на него долго, пристально. Он знал Тео — знал его жесты, его интонации, его ложь. То, как он чуть заметно дёргает плечом, когда говорит неправду. То, как отводит взгляд на секунду дольше, чем нужно. Сейчас он делал и то, и другое. — Ты врёшь, — сказал Драко, и голос его стал тихим, почти угрожающим. — Не вру, — ответил Тео, но его глаза метнулись в сторону. Драко схватил его за локоть, отвёл в сторону — к пальме, подальше от фонтана, от света, от чужих ушей. Блейз остался стоять на месте, скрестив руки на груди, и смотрел на них с выражением, которое невозможно было прочитать. — Говори правду, — потребовал Драко, разворачивая Тео к себе. — Что ты ей сказал? Тео молчал. Смотрел куда-то в сторону, на море, на звёзды, на что угодно, только не на друга. — Я сказал ей, что Астория беременна, — наконец выдохнул он. — Сказал, чтобы она не рушила вашу семью. Драко замер. Внутри него что-то оборвалось — та самая нить, которая держала его последние дни. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты не имел права, — сказал он, и голос его дрожал. — Имел, — ответил Тео, поднимая глаза. — Ты мой друг, но Астория — тоже. И ваш ребенок— ни в чём не виноват. Ты не можешь просто взять и разрушить всё, потому что тебе захотелось. Драко ударил. Не думая, не целясь, не сдерживаясь. Кулак врезался в скулу Тео с глухим, мокрым звуком. Тео пошатнулся, схватился за лицо, но не упал. Выпрямился, вытер кровь с разбитой губы. — Больно? — спросил он спокойно. — А ей, думаешь, не больно? Ей, которая сейчас лежит в номере и, наверное, плачет? Или Астории, которая ждёт тебя дома и не знает, что ты целуешься с другой на пляже? Драко сжал кулаки снова, но второй удар не последовал. Он развернулся и пошёл прочь — к бару, который светился огнями в конце набережной. Шёл быстро, почти бежал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Блейз проводил его взглядом, потом перевёл его на Тео. — Это что было? — спросил он, подходя ближе.  — Не знаю, — снова соврал Тео.  Драко сидел в баре до самого рассвета. Он занял самый дальний столик в углу, спиной к стене, лицом ко входу — привычка, въевшаяся в кровь ещё со школы. Перед ним стояли бутылки: сначала виски, потом что-то итальянское, сладкое, от которого он морщился, но пил, потом снова виски. Бармен, молодой парень с усталыми глазами, давно перестал подходить с вопросом «что будете заказывать?», просто приносил новую бутылку, когда старая пустела. Драко кидал на стойку золотые монеты, не глядя, сколько они стоят. Он не привык напиваться. В детстве — нельзя, в школе — опасно, после войны — некогда. Но сегодня он не мог остановиться. Каждый глоток топил воспоминания: её смех у фонтана, её платье цвета слоновой кости, её глаза, когда она смотрела на него, не отрываясь. И её уход. Резкий и тихий.  Стыдно ему было не перед Асторией. О ней он почти не думал — это будет потом, завтра, когда алкоголь выветрится из головы. Стыдно было перед Гермионой. Он представил, как она шла в номер. Может быть, плакала? Может быть, проклинала его? Может быть, ненавидела себя за то, что позволила приблизиться? Он не знал. Но сердце сжималось от этой неизвестности, от боли, которую он ей причинил, и от той, которую она, наверное, чувствовала сейчас. Четвёртая бутылка медовухи — сладкой, тягучей, почти приторной — оказалась последней. Драко допил её до дна, поставил на стол, поднялся, шатаясь, и побрёл к выходу. Мир качался, но он упрямо двигался вперёд. Нужно было извиниться. Сейчас. Сию минуту. Пока он не забыл, зачем идёт. Пока не сдался и не рухнул где-нибудь в коридоре. Лифт ехал бесконечно долго, цифры на табло менялись медленно, как в замедленной съёмке. Драко прижимался лбом к холодной стене кабины, закрывал глаза, открывал снова — этаж не менялся. Казалось, прошла вечность, прежде чем двери открылись, и он вышел в коридор. Он почти не помнил, как добрался до её двери. Только стук собственного сердца да тяжесть в ногах. Постучал. Сначала тихо — кулак не слушался. Потом громче — всем телом, плечом, лбом. Ему казалось, что он кричит, но на самом деле из его горла вырывался только хриплый шёпот: «Открой. Пожалуйста. Открой». Гермиона открыла не сразу. Драко уже начал думать, что она не пришла, не слышит, не хочет слышать — и тогда он опустится на пол здесь, в коридоре, и будет ждать утра. Но дверь со щелчком отворилась, и она появилась на пороге. Сонная, с причудливым вихрем на макушке, в розовой пижаме с бантиками — такой смешной, такой домашней, такой нереальной. Она хлопала ресницами, пытаясь понять, кто её разбудил и что происходит. Драко смотрел на неё снизу вверх — он опустился на колени раньше, чем осознал это. — Прости, — прошептал он, обнимая её колени, прижимаясь лицом к мягкой ткани пижамы. — Прости. Прости меня, пожалуйста. Слова были невнятными, сбивчивыми, их смывал алкоголь, но он продолжал шептать — о том, что не хотел причинять ей боль, о том, что не думал о последствиях, о том, что она — единственное, что имеет значение. Гермиона стояла неподвижно, не отталкивая, не прижимая к себе. Смотрела на его светлую макушку, на его руки, сжимающие её ноги, на его плечи, которые дрожали. Она знала, что должна сказать «уходи». Должна захлопнуть дверь, запереться, забыть его. Но вместо этого она опустилась перед ним на колени, взяла его лицо в ладони и заглянула в глаза — мутные, красные, полные боли. — Всё, — сказала она тихо. — Всё. Не надо. Я не злюсь. — А надо, — ответил он. — Ты должна злиться. Ты должна была послать меня подальше, когда я пришёл в первый раз. Всё было бы проще. — Ничего не было бы проще, — она убрала волосы с его лба. — Ты пьян. Тебе нужно спать. — Я не уйду, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то упрямое, мальчишеское. — Знаю, — вздохнула Гермиона. Она помогла ему подняться, завела в номер, усадила на кровать. Он был тяжёлым — пьяным, обмякшим, почти невесомым. Она сняла с него ботинки, расстегнула рубашку — не раздевая, просто чтобы ему было легче дышать. Он смотрел на неё с каким-то детским доверием.  Гермиона отошла на шаг — нужно было достать второе одеяло из шкафа, укрыть его, оставить его засыпать одного, а саму лечь рядом, но не касаясь. Он резко схватил её за руку — горячей ладонью, обжигающей кожу. Дёрнул на себя. Она не удержалась, приземлилась прямо на него, заваливая на постель, нависая сверху, запутавшись в простынях, в его рубашке, в собственных мыслях. Драко не отпускал. Его руки скользнули по её бёдрам — горячие, нетерпеливые, сбивая ткань пижамных шорт, приподнимая их выше, оглаживая кожу. Гермиона попыталась отстраниться — упёрлась ладонями в его грудь, толкнула, хотела встать, но он не позволил. Прижал её к себе, утыкаясь носом в макушку, вдыхая запах её волос, шепча что-то невнятное, сбивчивое — кажется, «не уходи», кажется, «прости», кажется, «люблю». Она замерла. Слово «люблю» повисло в воздухе, тяжёлое, как свинцовая гиря. — Ты слишком пьян, — сказала она, и голос дрогнул. — Это всё бред. Алкоголь говорит, не ты. Драко приподнял её — сильными руками обхватил талию, приподнял, чтобы посмотреть в глаза. В свете ночника его лицо было бледным, глаза — стеклянными. Но в них, сквозь пелену опьянения, горело что-то живое, что-то настоящее. Он молчал. Не говорил ни слова — только смотрел. И в этом взгляде было всё: и боль, и страсть, и мольба, и обещание. Она не отвела глаз. Не могла. Он поцеловал её. Резко, отчаянно, будто боялся, что она исчезнет, если он промедлит хоть секунду. Губы были горячими, с привкусом мёда и алкоголя, и она забыла, как дышать. Его язык скользнул в её рот, и она ответила — не думая, не сопротивляясь, не анализируя. Просто чувствуя. Его руки сжимали её бёдра, её пальцы запутались в его волосах. Это было неправильно. Это было безумие. Это было то, от чего она клялась держаться подальше. Но сейчас, в эту секунду, она не могла остановиться. Они целовались, падали на постель, путались в одежде, в простынях, в желании, которое невозможно было утолить. Драко был пьян — но она была трезва как стёклышко. И это делало её виноватой вдвойне. Где-то в глубине сознания билась мысль: «Остановись. Он не помнит, что делает. Ты воспользуешься его слабостью». Но она не слушала. Она вела себя так же, как он, — жадно, отчаянно, не думая о завтрашнем дне. Её руки скользили по его груди, по шрамам на рёбрах, по горячей коже. Он стонал ей в губы, прижимал к себе, не давая ни сантиметра свободы. Она впивалась ногтями в его плечи, кусала губы, чтобы не закричать. Драко резким движением стянул с неё шорты — ткань скользнула по бёдрам, по коленям, упала на пол, и он откинул их куда-то в сторону, не глядя. Следом полетела её футболка — он стянул её через голову и она осталась в одном белье, кружевном, тонком, почти невесомом, которое так мало скрывало и так много обещало. Гермиона не сопротивлялась. Не могла. Её руки замерли на его плечах, пальцы вцепились в кожу, глаза закрылись — она боялась увидеть то, что сейчас отражалось в его взгляде. Боялась не выдержать. Боялась сдаться окончательно. Драко не спешил. Он целовал её шею — медленно, впитывая каждый стон, который она не успевала подавить. Его губы спускались ниже, к ключицам, оставляя на коже влажные следы, которые тут же холодели от воздуха. Он целовал не нежно — жадно, будто пытался запомнить вкус каждой клетки, каждой родинки, каждого изгиба. Гермиона выгнулась, вцепилась в его волосы, притягивая ближе, и он зарычал — глухо, довольно. Он спускался всё ниже. Губы скользнули по груди, он обхватил её губами через кружево, и она выдохнула что-то нечленораздельное — может быть, его имя, может быть, молитву. Он не останавливался. Его язык дразнил, покусывал, обводил круги, и она сходила с ума от каждого прикосновения. Он не пропускал ни сантиметра. Живот — мягкий, теплый, она вздрагивала, когда его губы касались особенно чувствительных мест. Бёдра — внутренняя сторона, где кожа тоньше всего, где каждое прикосновение отдаётся мурашками. Он оставлял засосы — тёмные, почти синие, будто помечал её, будто хотел, чтобы все видели: она — его. На время. На эту ночь. Навсегда. Она не знала. И не хотела знать. Гермиона потеряла счёт времени. Ей казалось, что прошла вечность, когда он наконец поднял голову и посмотрел на неё — сверху вниз, с расширенными зрачками, с припухшими губами. — Ты моя, — сказал он, и это был не вопрос. — Скажи, что ты моя. — Твоя, — прошептала она, и это слово обожгло её язык. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени, и снова припал к её телу, продолжая путь. Она зажмурилась, отдаваясь моменту, и думала только о том, что завтра она возненавидит себя за это. Но завтра будет завтра. А сейчас — только он, только его губы, только его руки, которые сжимали её бёдра, только жар, который разливался внизу живота, только влажность, которая собиралась между ног, только желание, которое не знало границ. Он стянул с неё трусики — одним движением, будто делал это тысячи раз, и она не сопротивлялась. Только выдохнула, когда его дыхание коснулось самого сокровенного места. Он не торопился. Дразнил, целовал, покусывал, и она теряла рассудок, вцепившись в простыни, сжимая их в кулаках так, что костяшки побелели. Драко провёл языком по промежности Гермионы — медленно, влажно, будто пробуя на вкус, будто изучая каждый миллиметр. Она выгнулась, вцепившись в простыни, и громко застонала — не в силах сдержать этот звук, который вырвался из самой глубины. В комнате было темно, только рассвет с трудом  пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, очерчивая его силуэт — склонённый над ней, сосредоточенный, почти звериный. Он не торопился. Его язык двигался медленно, рисуя круги, вылизывая её, доводя до исступления. Гермиона сжимала его волосы, притягивая ближе, но он не ускорялся — только дразнил, заставляя её тело выгибаться дугой, а стоны становиться всё громче, всё отчаяннее. — Пожалуйста, — выдохнула она, не зная, о чём просит. Остановиться? Продолжить? Спасти её от самой себя? Он поднял голову, улыбнулся.  — Пожалуйста — что? — Не останавливайся. Он не остановился. И она утонула в нём, в его руках, в его губах, в его дыхании. Без остатка. Без надежды на спасение. Без мысли о том, что когда-нибудь это закончится. Они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота, и её сердце билось в такт его сердцу. И ей казалось, что это — единственное правильное место на земле. В его объятиях. Даже если это был обман. Даже если это была ошибка. Даже если завтра он уйдёт и не вернётся. Сейчас — он был с ней. И этого было достаточно.