Его ревность.

Драко проснулся один. Голова гудела, во рту пересохло, но тело помнило всё — каждое прикосновение, каждый стон, каждое её «не останавливайся». Он лежал в номере Гермионы, на её кровати, вдыхая запах её духов, смешанный с запахом секса и усталости. Рядом была пустота — её уже не было. Он приподнялся на локте, огляделся. Тишина. Даже душ не шумел. Её не было в номере. Драко откинулся на подушку и улыбнулся. Как дурак — широко, во весь рот, не сдерживаясь. Он помнил всё. Её тело под его губами, её пальцы в его волосах, её голос, срывающийся на крик. Он не жалел. Не стыдился. Не думал о последствиях. Сейчас, в этой постели, пахнущей ею, он был просто счастлив. Впервые за долгое время — по-настоящему. Он встал, пошатываясь. Нашёл свои брюки, рубашку, ботинки — всё валялось на полу, куда они летели прошлой ночью. Собирал их с той же дурацкой улыбкой, не веря, что это произошло. Что она была здесь. Что она хотела его так же сильно, как он её. Что она кричала его имя. Драко подошёл к окну, чтобы поднять рубашку, которая упала на подоконник. И решил открыть окно — в комнате стоял тяжёлый запах перегара, сигаретного дыма и страсти. Он отодвинул штору, откинул створку, вдохнул свежий морской воздух — и замер. Внизу, прямо под окном, стояла Гермиона. Рядом с Тео. Она держала  что-то в руках,кажется, чашку кофе — дымилась, значит, горячий. На ней было лёгкое летнее платье, волосы распущены, на лице — никаких следов вчерашней ночи. Она выглядела свежей, отдохнувшей, почти счастливой. И эта её счастливость была не для него. Тео что-то говорил — жестикулировал, улыбался. Гермиона кивала, иногда вставляла короткие фразы. Потом она сказала что-то, чего Драко не расслышал, но после этих слов Тео обнял её. Не как друга — крепко, прижимая к себе, утыкаясь носом в её волосы. Так обнимают, когда хотят сказать «ты моя» без слов. Драко сжал ручку окна так, что костяшки побелели. Тео обнимал её. А она не отстранялась. Стояла, прижавшись к нему, и даже положила свободную руку ему на спину. Они стояли в обнимку вечность — или так казалось Драко, который смотрел на них сверху и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, липкое, злое. Тео отступил первым. Погладил Гермиону по голове — по макушке, по волосам, легко, почти невесомо. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую Драко видел прошлой ночью, когда она смотрела на него снизу вверх, с расширенными зрачками. Она взяла Тео под локоть, и они пошли в сторону моря — медленно, разговаривая, иногда смеясь. Как пара. Как любовники. Как те, кто давно и хорошо знает друг друга. Драко стоял у окна, сжимая подоконник, и смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Сердце колотилось где-то в горле, кулаки дрожали. Он ревновал. К Тео, который сейчас шёл рядом с ней, касался её локтя, улыбался ей. К Тео, который мог позволить себе обнимать её при всех. К Тео, который не был женат. К Тео, который мог предложить ей то, что Драко никогда не сможет. Он закрыл окно, отошёл в глубь комнаты, сел на кровать, опустив голову. Утренняя улыбка исчезла. Осталась только пустота и ревность, которая выжигала всё внутри. Драко быстро покинул номер Гермионы, даже не потрудившись запереть дверь. Он прошёл расстояние между их номерами быстрым, тяжёлым шагом, и каждый его шаг отдавался глухим эхом в пустоте. Внутри всё кипело — ревность, злость, обида, смешанные с остатками вчерашнего алкоголя. Он ворвался в свой номер, толкнул дверь так, что она ударилась о стену, и замер посреди комнаты, тяжело дыша. Блейз вошёл следом — дверь была открыта, и он решил, что друг просто забыл её запереть. Он не был в курсе. Ничего не знал об интрижке между Драко и Гермионой, о ночах, проведённых в её постели, о поцелуях на пляже. Он смотрел на друга как на психа — мечущегося по комнате, с горящими глазами и сжатыми кулаками. — Ты чего? — спросил Блейз, прислоняясь к дверному косяку. — Выглядишь так, будто тебя ограбили. Драко не ответил. Только замер на секунду, а потом продолжил ходить из угла в угол. — Тео зовёт к морю, — сказал Блейз, не дождавшись реакции. — Загорать, купаться. Присоединишься? При упоминании Тео Драко остановился. Его лицо исказилось — будто имя друга ударило его током. Он схватил настольную лампу, стоявшую на тумбочке, и швырнул её в сторону Блейза. Лампа пролетела в нескольких сантиметрах от его головы, ударилась о стену и разлетелась на сотню осколков. — Вали, — сказал Драко, и голос его был низким, почти звериным. Блейз не дёрнулся. Смотрел на друга долгим, изучающим взглядом — на его трясущиеся руки, на побелевшие костяшки, на глаза, в которых горела настоящая, неприкрытая ярость. — Ладно, — спокойно сказал Блейз. — Ухожу. Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. В коридоре прислонился к стене, достал сигарету, закурил. Он не знал, что случилось, но догадывался — что-то связанное с ней. С Грейнджер. С тех пор как она появилась в их жизни, всё пошло кувырком. И он не знал, как это остановить. В номере Драко продолжал крушить всё, что попадало под руку. Стулья, тарелки, бокалы, картины на стенах — всё летело на пол, разбивалось, разлеталось вдребезги. Он не думал, не анализировал, не сдерживался. Ему нужно было выпустить эту боль, эту ревность, эту злость, которая разрывала его изнутри. Он остановился только когда в комнате не осталось ничего целого. Руки дрожали, дыхание сбилось. Он сел на кровать, опустил голову и закрыл глаза. — Что ты со мной делаешь, Грейнджер? — прошептал он в пустоту. Ответа не было. Только звон разбитого стекла под ногами и запах лампового масла, разлитого по полу. Он сидел в этом хаосе, обхватив голову руками, и пытался понять, когда успел так сильно привязаться к той, кто должна была быть его врагом. И что ему теперь делать, когда единственное, чего он хочет, — это бежать за ней, догнать, вырвать из рук Тео и никогда не отпускать. Но он не мог. У него была жена. Ребёнок. Семья. А у неё — свобода. И, возможно, Тео. Или тот, кто сможет дать ей то, чего он никогда не сможет. Спокойствие. Нормальную жизнь. Любовь, не скрытую от всех. Драко просидел в полной тишине почти два часа. Он то ходил из угла в угол, переступая через осколки разбитой лампы и стекла от вылетевших рам, то бил кулаками в стены — глухо, отчаянно, оставляя на светлых обоях тёмные следы, то замирал перед разбитым зеркалом, глядя на своё отражение в трещинах. Лицо было бледным, глаза — красными, щетина — колючей. Он не узнавал себя. Или узнавал — того, кем становился каждый раз, когда рядом оказывалась она. За дверью послышались голоса. Блейз, Тео и Гермиона. Они что-то шумно обсуждали, перебивали друг друга, смеялись. Драко не разбирал слов — только интонации, только этот лёгкий, беззаботный смех, который больно резал слух. Он подошёл к двери, прижался ухом к холодному дереву. Кажется, Гермиона рассказывала, как Тео запрыгнул на неё в воде, чуть не утопив, когда его ноги что-то коснулось. Блейз громко захохотал — так, что, наверное, слышно было на всём этаже. Тео причитал, что это была неправда, что она всё врёт, что он просто испугался медузы. Они были счастливы. Все трое. А он стоял по ту сторону двери, сжимая кулаки, и чувствовал, как ненависть и ревность разрывают его изнутри. Они распрощались у её номера. Драко слышал, как парни пошли в сторону своих комнат — шаги удалялись, голоса стихали. Гермиона остановилась у своей двери, что-то крикнула им на прощание — кажется, «завтра в десять у фонтана». И потом — тишина. Щёлкнул замок. Она заходила внутрь. Драко не думал. Вышел в коридор, подошёл к её двери, постучал. Громко, требовательно, не давая себе времени на сомнения. Она открыла почти сразу — видимо, не успела уйти далеко. Её волосы были мокрыми, тяжёлыми прядями падали на плечи. На ней было то же самое летнее платье, которое она носила утром, — теперь оно прилипло к мокрому телу, став почти прозрачным. Драко видел очертания её груди, сосков, бёдер — и это сводило его с ума. Он грубо толкнул её в номер, не спрашивая разрешения. Она отступила, ударившись спиной о стену, но не закричала, не позвала на помощь — только смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались страх, удивление и что-то ещё, чему он боялся дать имя. — Ты только моя, — сказал он, нависая сверху, прижимая её к стене, вжимаясь бёдрами в её бёдра. — Ты не имеешь права спать со мной, а потом обнимать его. — Драко, ты... — Нет, — перебил он, и его голос сорвался. — Ты слушаешь меня. Ты не можешь быть с ним. Не можешь трогать его. Не можешь позволять ему обнимать тебя. — Тео мой друг, — ответила она, и голос её стал твёрже. — Ты не можешь запретить мне дружить с ним. — Могу, — он прижался лбом к её лбу, тяжело дыша. — Всё, что касается тебя, я могу. — Ты пьян, — сказала она. — Трезвее, чем был вчера, — он провёл рукой по её мокрым волосам, по щеке, по губам. — Я знаю, что говорю. Ты — моя. И я не отдам тебя никому. Даже Тео. — А Астория? — тихо спросила она. — Ты её отдашь? Драко замер. Её вопрос был как пощёчина. Он отстранился, посмотрел на неё — на её мокрое платье, на её губы, которые он целовал прошлой ночью, на её глаза, в которых застыла боль. — Я не знаю, — честно ответил он. — Я не знаю, что мне делать. Я знаю только, что не могу без тебя. — Это не ответ, — она выскользнула из-под него, отошла к окну, повернулась спиной. — Ты не можешь иметь всё. Ты должен выбрать. — Я выбираю тебя, — сказал он, и слова прозвучали тяжелее, чем он ожидал. — Тогда уходи от Астории, — она обернулась. — Разводись. Приезжай ко мне в Лондон. Начинай новую жизнь. Если ты готов — я буду ждать. Драко молчал. Он смотрел на неё и понимал, что не готов. Что не может бросить беременную жену, что не может оставить ребёнка без отца, что не может разрушить семью, которую строил годами. Даже ради неё. — Я не могу, — прошептал он. — Тогда не говори, что выбираешь меня, — ответила Гермиона. — Уходи. Она открыла дверь и встала на пороге, глядя на него холодным, чужим взглядом. Драко хотел что-то сказать — но слова застряли в горле. Он вышел в коридор, и дверь за ним захлопнулась. Он прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. Она была права. Он не мог выбрать. И это было самым страшным — знать, что теряешь её, и не иметь сил что-то изменить.