Забыть всё.

Утро началось с того, что Гермиона последний раз встретилась с Маттео. Они сидели в его кабинете, заваленном папками и уликами, и она передала ему все свои записи — аккуратные, подробные, с версиями и несостыковками, которые нашла за эти дни. Маттео смотрел на неё с благодарностью, говорил, что её работа поможет им сдвинуть дело с мёртвой точки, что она настоящий профессионал. Гермиона кивала, улыбалась, пожимала его руку на прощание. И думала о том, что даже эта работа, которая так много для неё значила, уже не могла заполнить ту пустоту, что разверзлась у неё внутри. Она вернулась в отель, прошла в свой номер, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Нужно было позвонить в издательство. Она набрала номер, объяснила, что вынуждена покинуть Рим, но будет продолжать держать связь со следователями и помогать удалённо. Голос в трубке удивлённо спросил, случилось ли что-то. Гермиона ответила, что нет — просто личные обстоятельства. Она не врала. Личные обстоятельства — это самое точное определение того, что произошло. Она быстро собрала вещи. Не перебирала, не выбирала — просто кидала всё в чемодан: платья, блузки, джинсы, туфли, которые целыми днями стояли без дела. Букет полевых цветов, который подарил Драко, она не взяла. Оставила на столе — пусть засохнет. Пусть напоминает ей, как легко дарить надежду и как больно её терять. Розы от Тео тоже остались. Она не могла на них смотреть. Билет она купила за свой счёт, даже не думая, что командировка оплачивается издательством. Ей нужно было уехать. Сейчас. Сегодня. В этот же день. Не завтра, когда она могла передумать. Не через час, когда её могли остановить. Сразу. Пока есть силы. Гермиона вышла из номера, не оглядываясь. В коридоре было пусто — никто не ждал, не подкарауливал, не пытался остановить. Она спустилась на лифте, пересекла холл, вышла на улицу. Такси уже ждало — она вызвала его заранее, пока собирала вещи. Водитель погрузил чемодан в багажник, открыл дверцу. Она села на заднее сиденье и только тогда позволила себе выдохнуть. Всё. Она уезжает. Оставляет позади этот отель, этот город, эту страну. Оставляет его. Драко просто воспользовался ею. Она повторяла это себе как мантру, как заклинание, которое должно было заглушить боль. Он не бросит жену. Не бросит беременную Асторию, не бросит ту жизнь, которую строил годами. А она — просто эпизод. Женщина, с которой он переспал, потому что было удобно, потому что она была рядом, потому что можно было не думать о последствиях. Машина тронулась. Гермиона смотрела в окно на проплывающие мимо пальмы, белые виллы, синее море. Она не плакала. Слёзы кончились ещё вчера, когда она лежала в постели, после его ухода. Теперь внутри была только пустота, холодная и бесконечная. Она подумала о том, что нужно позвонить Джинни. Сказать, что возвращается. Что всё закончилось. Что она наконец-то стала умнее. Но телефон остался в сумке, а сил говорить не было. В аэропорту она сдала багаж, прошла контроль, села в зал ожидания. Рейс задерживали на час, и она сидела, глядя в одну точку, и не видя ничего. Люди вокруг спешили, смеялись, обнимались — чужие жизни, чужие радости. Она чувствовала себя призраком, который наблюдает за миром, но не может в нём участвовать. Объявили посадку. Гермиона поднялась, взяла сумку, пошла к выходу на лётное поле. Перед тем как скрыться в тоннеле, она обернулась — в последний раз на итальянское небо, такое яркое, такое чужое. Она не жалела, что приехала. Жалела, что позволила себе поверить. Самолёт взлетел. Гермиона закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, без мыслей, без него. Только темнота. Только тишина. Только дорога домой, где её никто не ждал. Но где, по крайней мере, не было его. В Лондоне она была уже глубокой ночью. Самолёт приземлился в половине двенадцатого, и пока Гермиона прошла паспортный контроль, пока дождалась багаж, пока поймала такси — стрелки часов перевалили за полночь. Город спал, только редкие фонари освещали мокрый асфальт, и дождь, мелкий, противный, снова моросил, будто Лондон хотел напомнить ей, что Италия была лишь сном. Она сидела на заднем сиденье, сжимая в руках сумку, и смотрела в окно на знакомые улицы. Всё было как прежде — те же дома, те же магазины, та же кофейня внизу. Но она чувствовала себя чужой. Словно вернулась не домой, а в место, где когда-то жила другая Гермиона — та, что не знала вкуса его губ, не помнила его рук, не плакала по ночам. Квартира встретила её тишиной и запахом пыли. Занавески были задёрнуты, в воздухе стоял тот самый особенный запах нежилого помещения, который появляется, когда долго не открываешь окна. Гермиона не стала включать свет — прошла на ощупь, поставила чемодан в самый дальний угол комнаты, опустилась на кровать и замерла. Разбирать вещи не было сил. Не было желания. Она долго сидела в темноте, глядя в одну точку на стене, и чувствовала, как внутри неё поднимается та самая волна, которую она сдерживала весь день — в такси, в самолёте, в аэропорту. Тяжёлую, солёную, беспощадную. Гермиона достала телефон, нашла номер Джинни и нажала вызов. Гудки были длинными, и она уже хотела сбросить, когда в трубке раздался сонный, хриплый голос: — Гермиона? Ты что, с ума сошла? Четыре часа утра. — Я вернулась, — сказала она, и голос её сорвался. — Джинни, я вернулась. И мне нужно тебе рассказать. Джинни молчала секунду. Потом сон как рукой сняло. — Ты плачешь? — спросила она. — Что случилось? Ты в порядке? Ты дома? — Да. — Гермиона всхлипнула. — Я дома. Но я не в порядке. — Сиди. Я выезжаю. Через час Джинни уже сидела на кухне Гермионы, заварила чай, поставила на стол печенье, которого никто не ел, и слушала. Гермиона рассказывала всё — сначала сбивчиво, комкая слова, потом медленнее, тяжелее, вытаскивая из себя каждую деталь, будто они были занозой, которую нужно удалить. Она рассказала про первый день в Италии, про случайную встречу в холле, про то, как они оказались в одном отеле. Про их разговоры на пляже, про поцелуи под пальмой. Про ночи, которые она не могла забыть. Про его слова — «ты моя», «если бы жизнь сложилась по-другому», «я сделал бы всё, чтобы ты стала моей женой». Она рассказала про Асторию, про её беременность, про Тео, который просил не рушить семью. Про то, как она ушла, а он пришёл пьяный, просил прощения, а потом они снова... Гермиона замолчала, закрыла лицо руками. Джинни не перебивала — только подливала чай, вытирала слёзы с её щёк и молчала. Она знала, что сейчас слова не нужны. — Он не бросит жену, — сказала Гермиона, опуская руки. — Я спросила его прямо. Он сказал, что не может. А я... я дура, Джинни. Я позволила себе поверить. Я позволила себе надеяться. — Ты не дура, — твёрдо сказала Джинни. — Ты живой человек. Ты чувствуешь. Это не преступление. — Но я чувствую не того, — Гермиона покачала головой. — Я чувствую того, кто не может быть моим. И это больно. Так больно, что я не знаю, как с этим жить. — А надо, — Джинни взяла её за руку. — Надо жить. Ради себя. Ради своей работы. Ради тех, кто тебя любит. — Я устала, — прошептала Гермиона. — Я так устала. — Знаю, — Джинни обняла её, прижала к себе, гладила по волосам, как маленькую. — Знаю. Но ты справишься. Ты всегда справлялась. Они сидели на кухне до самого утра. Говорили, молчали, плакали. Джинни рассказывала о своей поездке во Францию, о Гарри, о том, как он купил ей платье, которое ей совсем не шло, но она всё равно его носила, потому что он старался. Гермиона слушала, кивала, улыбалась сквозь слёзы. И в какой-то момент ей стало легче. Не намного, но легче. Потому что она не была одна. У неё была Джинни. И это было главное. Когда часы показывали уже десять,Джинни ушла — Гарри ждал её дома, да и сама она еле держалась на ногах. Гермиона осталась одна, сидела на кухне, глядя в окно на серое лондонское утро. Она знала, что сегодня нужно будет работать. Что завтра — тоже. Что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она остановилась. Она знала, что справится. Просто не сегодня. Сегодня она могла побыть слабой. Сегодня можно было просто сидеть и смотреть, как за окном встаёт солнце, и думать о том, что боль пройдёт. Не сразу. Но пройдёт. Она верила в это. Или хотела верить. К одиннадцати утра Гермиона уже сидела в своём офисе. Она не спала ни часа — так и просидела на кухне  глядя в окно. Когда подруга ушла, она приняла холодный душ, выпила две чашки кофе подряд, натянула джинсы и свитер — тот самый, в котором когда-то ходила в Хогвартс, — и поехала в офис. Ей нужно было работать. Нужно было занять голову. Нужно было перестать думать о нём. В офисе было пусто. Сотрудники ещё не пришли, или уже ушли, или их никогда и не было — она не помнила. Гермиона включила компьютер, открыла почту и принялась разбирать письма. Десятки предложений — интервью, расследования, срочные новости, которые требовали её комментария. Она откликнулась почти на всё. Согласилась на встречи, назначила созвоны, запросила материалы. Ей нужно было заполнить время. Каждую минуту. Каждый час. Каждый день. Чтобы не оставалось места для мыслей о нём. Она перебирала информацию, которую прислали итальянские следователи, — сканы документов, фотографии с места преступления, показания свидетелей. Делала пометки, выстраивала версии, искала нестыковки. Голова работала чётко, как механизм, а сердце молчало. Она запретила ему чувствовать. Хотя бы на время работы. Телефон зазвонил в половине первого. Гермиона взглянула на экран — Тео. Сбросила. Не сейчас. Не сегодня. Может быть, никогда. Через минуту — снова. Она снова сбросила. Третий звонок — она нажала «отклонить», даже не глядя. На четвёртый — Гермиона зашла в настройки, нашла его номер и заблокировала. Навсегда. Или до тех пор, пока не будет готова говорить. А она не была готова. Не знала, будет ли когда-нибудь. Телефон затих. Гермиона отложила его на край стола и вернулась к работе. Она не чувствовала ничего — ни злости, ни обиды, ни сожаления. Только усталость, которая тянула вниз, и пустота, которую она пыталась заполнить текстами, строчками, словами. В перерыве она спустилась в кофейню за новым кофе. На смене была знакомая девушка, которая часто делала Гермионе напитки и даже пару раз общалась с ней, но Гермиона не стала к ней подходить — кивнула издалека, взяла заказ и ушла. Не хотелось говорить. Не хотелось объяснять, почему она не появлялась так долго и выглядит так, будто не спала неделю. Остаток дня она провела в офисе — одна, в тишине, только свет монитора да клавиши, которые стучали под её пальцами. Она написала три статьи. Не лучшие в своей жизни, но сойдёт. Редактор будет доволен. Когда стемнело, Гермиона собрала вещи, выключила компьютер и пошла домой. Пешком, через парк, по мокрым листьям, под холодным ветром. Она не спешила. Ей некуда было спешить. Дома она снова не стала разбирать чемодан. Скинула туфли, стянула свитер, легла на диван в гостиной, укрылась пледом и уставилась в потолок. Телефон молчал. Джинни прислала сообщение: «Ты как?» Гермиона ответила: «Работаю. Всё нормально». Неправда, но Джинни и так всё знала. Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. Только темнота, только тишина, только она и её боль, которая никуда не ушла, а просто затаилась, чтобы проснуться утром и снова напомнить о себе. Но это будет утром. А сейчас — сейчас она спала. И это было единственное, что она могла сделать правильно. В таком ритме прошли три дня. Работа — дом — работа — дом. Гермиона будто вернулась в привычное русло, которое когда-то покинула ради поездки в Италию. Теперь она снова была журналистом, охотником за правдой, той, кто не боится копать глубоко. Она написала и опубликовала очередную скандальную статью — о тёмной сделке в министерстве, которую пытались скрыть от общественности. Редактор прислал хвалебное письмо, коллеги — поздравления, читатели — гневные комментарии и благодарности. Она не чувствовала ничего. Ни гордости, ни удовлетворения. Только усталость, которая стала её постоянной спутницей. Она опубликовала ещё несколько статей — о светских мероприятиях, о скандалах в элитных кругах, о том, как чистокровные семьи делят наследство. Она писала быстро, почти механически, не вкладывая душу. Но читатели не замечали подмены — только заголовки, только имена, только сенсации. Этим днём Гермиона снова сидела в офисе. Солнце светило в окна, но она не поднимала жалюзи — работала в полумраке, при свете монитора. Она разбирала очередной запрос на статью — её просили осветить скандал между двумя чистокровными семьями, который уже неделю сотрясал магический Лондон. Гермиона делала пометки, выстраивала факты, продумывала структуру. Всё шло как обычно. На почту пришло новое письмо. Она открыла его не глядя, ожидая очередного спама или запроса от редакции. Но вместо этого увидела имя, от которого сердце пропустило удар. Астория Малфой. Гермиона замерла. Письмо было длинным, тёплым, почти дружеским. Астория писала так, будто они были давними подругами — спрашивала о делах, о самочувствии, о том, как прошла командировка. Будто ничего не случилось. Будто она не знала. «Дорогая Гермиона! Надеюсь, ты хорошо отдохнула в Италии и вернулась полной сил. Я знаю, как много ты работаешь, поэтому не буду отвлекать тебя долгими разговорами. У меня к тебе деловое предложение. Мы с Драко хотим официально объявить о том, что ждём ребёнка. Это будет важное событие для нашей семьи, и мы хотели бы, чтобы о нём написала именно ты. Твои статьи всегда отличаются глубиной и тактом, и я уверена, что ты сможешь передать всю нашу радость. Мы организуем небольшой приём в Малфой-мэноре. Жду твоего ответа. С любовью, Астория». Гермиона перечитала письмо два раза. Потом третий. Внутри неё всё кипело, но лицо оставалось каменным. Она смотрела на экран, на слова «наша радость», на «мы с Драко», на «ребёнок» — и чувствовала, как боль, которую она пыталась заглушить работой, поднимается с новой силой. Она хотела отказаться. Написать, что занята, что не может, что пусть обращаются к другому журналисту. Но её палец замер над клавиатурой. Она была профессионалом. Она не имела права отказываться от работы из-за личных чувств. К тому же, это была возможность. Возможность увидеть его. Возможность понять, что она больше ничего не чувствует. Возможность доказать себе, что она сильнее. Гермиона нажала «ответить» и начала печатать. Коротко, сухо, по делу.  «Уважаемая Астория, благодарю за приглашение. Я согласна. Жду подробностей».  Отправила. Она откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. Внутри было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «Зачем ты согласилась? Ты не готова». Но она не слушала себя. Она давно перестала слушать себя. Только работа. Только правда. Только статьи, за которыми можно спрятаться. Ответ пришёл через час. Астория была в восторге, прислала дату и время, попросила подтвердить присутствие. Гермиона подтвердила. Закрыла почту, выключила компьютер, собрала вещи. Домой. Спать. Завтра будет новый день. И новая битва. С самой  собой.