Две души.

Гермиона сидела в своей квартире, перебирая книги на полках. Она затеяла небольшую уборку — не генеральную, нет, просто хотела занять руки, чтобы не думать. Музыка играла с небольшой колонки, которую когда-то подарил Гарри, — старые джазовые записи, которые она любила со школьных  времён. Под них она двигалась размеренно, почти танцевала, протирая корешки книг от пыли, переставляя томики с места на место, поправляя покосившиеся ряды. С вечера в Малфой-мэноре прошло почти три дня. Статья уже была выпущена — она вышла в утреннем номере «Ежедневного пророка» и разлетелась по магическому Лондону с быстротой лесного пожара. Гермиона написала её на одном дыхании, не перечитывая, не правя, почти не замечая, что делает. Сухие факты, цитаты Астории, официальное заявление Драко, несколько тёплых слов о будущем наследнике. Без эмоций. Без намёков. Без грязи. Но аудитория сделала свою работу. Комментарии разделились на два лагеря, как будто кто-то ножом разрезал общество пополам. Кто-то писал, что Малфои будут растить очередного Пожирателя смерти, что ребёнок проклят с рождения, что Астория заслужила свою участь, выйдя замуж за убийцу. Кто-то, наоборот, радовался, называл новость чудом, говорил, что новая жизнь — это надежда на лучшее будущее. Спорили, оскорбляли друг друга, ставили лайки и дизлайки. Обычная магическая пресса. Обычный день. Гермиона никак не комментировала это. Пока не комментировала. Она вообще старалась не заходить в социальные сети и не читать отзывы — слишком много боли, слишком много злости, слишком много того, что могло её задеть. Она знала, что рано или поздно придётся отвечать на вопросы, давать интервью, объяснять позицию. Но не сегодня. Сегодня она просто убиралась, слушала джаз и пыталась не думать о нём. Книги на верхней полке были покрыты тонким слоем пыли. Гермиона встала на цыпочки, потянулась, достала старый том по истории магии — ещё школьный, с пометками на полях, которые она делала в шестнадцать лет. Пролистала, улыбнулась своим заметкам: «Проверить у профессора Бинса», «Сравнить с датами в «Истории Хогвартса»», «Возможно, ошибка в хронологии?» — и поставила обратно. Потом взялась за следующую — потрёпанный детектив на французском, который она так и не дочитала. Сунула его в середину, чтобы потом не забыть. Так она двигалась от полки к полке, перебирая, сортируя, вспоминая. Иногда задерживалась на книгах, которые ей подарили друзья — на «Приключениях в Африке» от Рона, на любовном романе от Джинни, на поэтическом сборнике от Гарри. Иногда останавливалась у пустых мест — там, где книги когда-то стояли, но были кем-то взяты и не возвращены. Колонка заиграла новую песню — медленную, грустную, о любви, которую нельзя забыть. Гермиона замерла с книгой в руках, слушая. Голос певицы был низким, тягучим, и в нём чувствовалась такая тоска, что у неё защемило сердце. Она поставила книгу на место, выключила музыку, прошла на кухню, налила себе чай. Села у окна, глядя на серое лондонское небо, и думала о том, что боль не уходит. Она просто затихает, прячется в самые дальние уголки души, чтобы вылезти в самый неподходящий момент. И не важно, сколько статей ты написала, сколько скандалов разоблачила, сколько врагов уничтожила. Когда дело касается сердца — ты безоружна. Телефон пиликнул. Сообщение от Джинни:  «Ты как? Не читай комментарии. Там злые люди».  Гермиона улыбнулась, набрала ответ:  «Я в порядке. Убираюсь. Не читаю».  Отправила. Она не врала. Просто не говорила всей правды — что внутри всё ещё болит. Что она всё ещё думает о нём каждую секунду. Что его поцелуи в ванной комнате Малфой-мэнора до сих пор жгут губы. Что она не знает, как остановиться. И что, кажется, не хочет останавливаться. Гермиона допила чай, поставила чашку в раковину и вернулась к книгам. Уборка не была закончена. И это было хорошо — потому что когда руки заняты, сердцу легче молчать. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на время. Гермиона так и занималась книгами, перебирая, протирая, переставляя. Музыка больше не играла — она выключила её после той грустной песни, и теперь в квартире стояла тишина, нарушаемая только шелестом страниц и её собственным дыханием. Время тянулось медленно, и она почти забыла, который час, когда в дверь постучали. Она вздрогнула, поставила книгу на место и прислушалась. Три удара — тихих, но настойчивых. Гермиона начала вспоминать, ждала ли она кого-то. Джинни могла приехать в любой момент без приглашения, Лаванда иногда забегала после смены, Гарри — редко, но тоже бывал. С мыслью, что это, скорее всего, Джинни, она отложила книгу, поправила свитер и побрела к двери. Открыла, не глядя в глазок. И замерла. На пороге стоял Драко. Он был в тёмном пальто, на плечах таял снег — крупные белые хлопья, которые только начинали покрывать лондонские улицы. Гермиона не заметила, когда начался ноябрь. Она вообще перестала замечать время после возвращения из Италии. Драко смотрел на неё — усталый, с красными глазами, с капельками талой воды на ресницах. — Нам нужно поговорить, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — О том, что происходит между нами. Гермиона хотела сказать «нет», хотела захлопнуть дверь, хотела убежать в другую комнату. Но вместо этого она сделала шаг назад, пропуская его внутрь. — Заходи, — сказала она, и это было ошибкой. Но она не могла поступить иначе. Почему-то не могла.  Драко вошёл, стряхнул снег с пальто, повесил его на вешалку. Гермиона провела его на кухню, усадила за стол, налила ему кофе — чёрный, крепкий, такой, как он любил. Себе — чай с мятой, который не успокаивал, но хотя бы согревал. Села напротив, сложила руки на коленях и ждала. Драко не пил. Смотрел на свои пальцы, сжимающие кружку, на пар, поднимающийся над поверхностью, на что угодно, только не на неё. Потом поднял глаза. — Я влюбился в тебя ещё в школе, — сказал он, и его голос дрогнул. — На четвёртом курсе. Ты сидела в библиотеке, читала книгу, и на тебя упал свет из окна. Ты была такая... настоящая. Я тогда не понял, что это такое. Думал, что это раздражение, что это ненависть. Но это была любовь. И я мучился. Каждый день, когда называл тебя грязнокровкой, когда смеялся над твоими друзьями, когда делал вид, что ты для меня ничего не значишь. Гермиона молчала. Внутри неё всё дрожало, но она не перебивала. — Когда я стал Пожирателем, — продолжил он, и его голос стал тише, — я думал, что схожу с ума. Не от ритуалов, не от убийств. От того, что не мог перестать думать о тебе. Я знал, что ты в Ордене, знал, что тебя могут убить в любой момент, и я ничего не мог сделать. Я хотел защитить тебя, но у меня не было сил. — Ты спас меня, — тихо сказала Гермиона. — В Хогсмиде. И в Малфой-мэноре. — Это было не спасение, — он покачал головой. — Это было меньшее, что я мог сделать. Я хотел сбежать с тобой, хотел бросить всё, но... я был трусом. — Ты не трус, — ответила она. — Ты был ребёнком. — Это не оправдание. Он замолчал. Долго смотрел на неё, на её руки, на чашку с чаем, которая остыла. — Я готов развестись с Асторией, — сказал он, и эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. — Но после её родов. Чтобы не было выкидыша. Я не могу рисковать жизнью ребёнка. Даже ради тебя. Гермиона не дышала. — Я не хочу тебя терять, — продолжил он. — Я не могу. Если ты скажешь, что готова ждать — я приду. Я уйду от Астории, разведусь, брошу всё. Мы уедем в другую страну, если захочешь. Или останемся здесь. Я сделаю всё, что ты попросишь. Она встала, подошла к окну, повернулась к нему спиной. Снег всё ещё падал, белый, чистый, такой обманчиво спокойный. — Ты просишь меня ждать, — сказала она не оборачиваясь. — Астория носит твоего ребёнка. Она думает, что вы счастливая семья. Она доверяет тебе. А ты сидишь на моей кухне и говоришь, что готов всё бросить. — Я знаю, что это подло, — ответил он. — Знаю, что я не имею права просить тебя о чём-то. Но я не могу без тебя. — А она сможет? — Гермиона обернулась. — Без тебя, с твоим ребёнком, с разбитым сердцем? Драко молчал. Опустил голову, сжал кружку так, что побелели костяшки. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, как правильно. Я знаю только, что люблю тебя. И что без тебя моя жизнь не имеет смысла. Гермиона подошла к нему, села рядом, взяла его руку в свою. — Ты не можешь уйти от беременной женщины, — сказала она. — Не сейчас. Не после всего, что она для тебя сделала. — Но я не могу оставаться с ней, когда мои мысли с тобой. — Тогда не оставайся. Но не уходи сейчас. Дождись, когда родится ребёнок. Когда она окрепнет. Тогда поговори с ней честно. — А ты? — он посмотрел на неё, и в его глазах была надежда, такая хрупкая, что её можно было разбить одним словом. — Ты будешь ждать? Гермиона молчала долго. Смотрела на его руки, на шрамы, которые помнила на ощупь, на его лицо, которое преследовало её во сне. — Я не обещаю, — сказала она. — Но я попробую. Он обнял её. Прижал к себе, уткнулся носом в её волосы, и она чувствовала, как дрожат его плечи. Снег за окном всё падал, белый, тихий, и ей казалось, что время остановилось. Что они могут сидеть так вечность — в её маленькой кухне, в её маленькой жизни, и не думать о завтрашнем дне. Но завтра наступит. И нужно будет принимать решения. А сегодня — сегодня она была в его объятиях, и это было всё, что имело значение. Драко не уходил. Они сидели на её маленьком диване, закутавшись в один плед, и смотрели фильмы — все подряд, без разбора, переключая каналы, когда один заканчивался. Комедии, мелодрамы, старые детективы, которые показывали по маггловскому телевидению. Никто из них не вслушивался в сюжет. Фильмы были просто фоном для их голосов, для их разговоров, для их тишины. Они заказали еду — пиццу, суши, ещё что-то, что она не запомнила. Ели руками, сидя на диване, и смеялись, когда Драко уронил кусок лосося на свитер. Гермиона не убирала его руки, когда он касался её. Не отодвигалась, когда он придвигался ближе. Просто была — рядом, в его объятиях, в его тепле, в его дыхании. Они много говорили. О школе — о том, как он завидовал её уму, как она ненавидела его высокомерие. О войне — о том, как боялись потерять друг друга, даже не признаваясь в этом. О будущем — о том, кем хотят стать, где жить, как строить свою жизнь. Драко сказал, что мечтает о доме на побережье, где можно просыпаться под шум волн и пить кофе на веранде. Гермиона ответила, что всегда хотела собаку, но никогда не решалась завести. Он пообещал, что когда-нибудь у них будет и дом, и собака. И она почти поверила. Они не говорили об Астории. Не говорили о ребёнке. Не говорили о том, что будет, когда снег растает, а часы пробьют полночь. Только о себе — о них, о том, что чувствуют, о том, что хотят. Это было похоже на сон — сладкий, хрупкий, который мог рассыпаться от любого неосторожного слова. Стрелки перевалили за одиннадцать. Драко посмотрел на часы, вздохнул, и она поняла — пора. Он не хотел уходить, но должен был. Ещё одна ночь — и он не сможет уйти уже никогда. — Мне пора, — сказал он, и его голос был глухим, почти неслышным. — Знаю, — ответила она, не отпуская его руки. Он поцеловал её. Нежно, медленно, так, как целуют на прощание, когда знают, что вернутся. Её пальцы запутались в его волосах, его руки сжали её талию. Они замерли, прижавшись друг к другу, и время остановилось — хотя бы на эту секунду. Драко ушёл. Дверь закрылась, и в квартире стало тихо. Только снег за окном шуршал, падая на подоконник. Гермиона стояла у двери, прижимая ладонь к губам, которые всё ещё помнили его вкус. Внутри не было пустоты. Не было боли. Была любовь — полная, огромная, такая, что не помещалась в груди. И она не знала, что с ней делать. Она вернулась на диван, свернулась калачиком под пледом, где ещё оставалось его тепло, и закрыла глаза. Фильм давно кончился, по телевизору шла реклама стирального порошка. Она не выключила. Ей нравился этот шум — он отвлекал от мыслей. «Он придёт, — сказала она себе. — Он обещал. Он вернётся». И она верила. Потому что без этой веры не было ничего — только холод, только одиночество, только бесконечные статьи, за которыми можно спрятаться. А с верой была надежда — хрупкая, как первый снег, но такая тёплая, что можно было согреться. Гермиона уснула на диване, укутанная в плед, и во сне она улыбалась. Потому что где-то там, за снежной пеленой, он тоже думал о ней. И этого было достаточно. Хотя бы на эту ночь.