Горячий шоколад, разговоры и неожиданный звонок.

Этим вечером Гермиона долго сидела в своём офисе, занятая статьёй, которую писала уже на протяжении двух месяцев. Она перебирала собранные материалы, сверяла даты, показания и фотографии, раскладывая их в хронологическом порядке. Дело было сложным — слишком много противоречий, слишком много свидетелей, которые боялись говорить. Но она чувствовала, что ещё немного — и картина сложится. Ещё немного — и она сможет поставить точку. В кабинете негромко играла музыка — что-то инструментальное, успокаивающее, без слов, чтобы не отвлекать. Гермиона работала в своём ритме, не замечая, как за окном темнеет, как зажигаются огни города, как снег снова начинает падать, укутывая Лондон в белую пелену. Она почти закончила очередной абзац, когда телефон зажужжал на столе. Драко. Она улыбнулась, прежде чем ответить. Эта улыбка появлялась на её лице каждый раз, когда она видела его имя на экране, даже после всех ссор, всех расставаний, всей боли. — Привет, — сказала она, откладывая ручку. — Привет, — его голос был тёплым, чуть хрипловатым. — Ты где? — В офисе. Дописываю статью. — Опять работаешь? — в его голосе послышалась улыбка. — Когда ты только отдыхаешь? — Когда ты меня забираешь, — ответила она. Он засмеялся — тихо, приятно, и этот смех отозвался теплом где-то в груди. — Тогда забираю, — сказал он. — Не хочешь пройтись по ночному парку? Выпить горячего какао? Снег идёт, очень красиво. Гермиона посмотрела в окно. Снег падал крупными хлопьями, и фонари освещали его, превращая в миллионы сверкающих искр. В парке, наверное, было сказочно красиво. С ним — особенно. — Хочу, — ответила она. — Дай мне ещё час. Я почти закончила. — Хорошо, — сказал он. — Я заеду через час. Буду ждать внизу. — Договорились. Она положила телефон, но улыбка не сходила с её лица ещё долго. Гермиона вернулась к статье, но теперь её пальцы бежали по клавишам быстрее, мысли стали чёткими, а абзацы складывались сами собой. Она знала, что он ждёт. И это придавало сил. Ровно через час она сохранила документ, выключила компьютер, собрала вещи и спустилась вниз. Его машина уже стояла у входа, и он ждал её, прислонившись к капоту, с двумя стаканами горячего какао в руках. Снег падал на его плечи, на волосы, но он, казалось, не замечал холода. — Ты замёрзнешь, — сказала она, подходя. — Ты стоишь того, — ответил он, протягивая ей стакан. Она взяла какао, сделала глоток — горячий, сладкий, с нотками корицы. Драко обнял её свободной рукой, прижал к себе, и они пошли в сторону парка, оставляя на снегу следы, которые заметёт к утру. И в этот момент, под падающим снегом, в его объятиях, она чувствовала себя почти счастливой. Почти. Потому что знала — завтра он уйдёт к жене, а она останется одна. Но сегодня — сегодня он был её. И этого было достаточно. Хотя бы на это какао, которое согревало ладони и сердце. Они шли по парку, разглядывая снежные пейзажи. Фонари освещали дорожки, превращая снег в сверкающее покрывало, а деревья стояли белые, пушистые, как в рождественской сказке. Гермиона держала Драко под руку, чувствуя тепло его пальцев даже через перчатки. Время от времени она подносила стакан с какао к губам, но почти не пила — ей нравилось просто держать его в руках, чувствовать тепло и слушать, как снег скрипит под ногами. — Драко, — позвала она, когда они дошли до старого дуба, усыпанного снегом. — М? — он повернулся к ней. — Расскажи мне о себе, — сказала она. — По-настоящему. Не то, что ты показываешь другим, не то, что пишешь в интервью. Только правду. Только твою жизнь и твои мысли. Драко замер на секунду. Его лицо стало серьёзным, почти отстранённым. Он смотрел на неё долго, пристально, будто решал, стоит ли открываться. — Ты правда хочешь это знать? — спросил он. — Правда, — ответила она. — Я хочу знать тебя. Настоящего. Он вздохнул, провёл рукой по лицу, потом посмотрел куда-то вдаль, на огни города, которые мерцали сквозь снежную пелену. — Я был одиноким ребёнком, — начал он, и его голос стал тихим, почти неслышным. — У меня были друзья, конечно — Тео, Блейз, другие. Но я всегда чувствовал, что они любят не меня, а моё имя. Моё состояние. Моё будущее. Отец требовал совершенства. Мать... она пыталась защитить, но у неё не всегда получалось. Я научился врать раньше, чем говорить правду. — О чём ты врал? — спросила Гермиона. — Обо всём, — он пожал плечами. — О том, что я счастлив. О том, что я не боюсь отца. О том, что мне не нужна любовь. Я врал себе, своей семье, своим друзьям. А когда пришла война... я врал даже Пожирателям, чтобы выжить. — Ты боялся? — Каждый день, — он посмотрел на неё, и в его глазах была такая боль, что у неё защемило сердце. — Я боялся умереть. Я боялся, что мои родители умрут. Я боялся, что меня заставят сделать что-то ужасное. И я боялся тебя. — Меня? — Ты была такой смелой, — он покачал голосом. — Ты не боялась говорить правду, защищать слабых, идти против системы. Я завидовал тебе. И ненавидел за то, что не мог быть таким же. — Ты стал таким, — тихо сказала она. — Слишком поздно, — ответил он. — Я стал таким, когда потерял всё. Когда понял, что деньги и имя не спасут от одиночества. Когда понял, что единственное, что имеет значение, — это люди, которые рядом. Они замолчали. Снег падал на их плечи, на волосы, на ресницы, и Гермиона чувствовала, как он тает на её щеках.  — А сейчас? — спросила она. — Ты счастлив? — Сейчас — да, — он взял её лицо в ладони. — Сейчас, когда я с тобой, я счастлив. Даже если это ненадолго. — Это не ненадолго, — сказала она. — Я не отпущу тебя. — Не отпускай, — прошептал он и поцеловал её. Они стояли под снегом, обнявшись, и ей казалось, что время остановилось. Не было прошлого, не было будущего, не было боли и сомнений. Только он. И она. И этот бесконечный снег, который падал и падал, укутывая их в свою тишину. — Спасибо, — сказала она, когда он отстранился. — За что? — За то, что открылся мне, — она провела пальцами по его щеке. — За то, что доверился. — Ты единственная, кому я могу доверять, — ответил он. — Ты единственная, кто видит меня настоящего. Они пошли дальше, держась за руки, и снег всё падал, превращая Лондон в белую сказку. Гермиона знала, что этот вечер останется с ней навсегда. Что она будет вспоминать его слова, его взгляд, его прикосновения, когда он уйдёт. Но сейчас — сейчас она просто шла рядом с ним, наслаждаясь каждой секундой, каждой минутой, каждым мгновением этой хрупкой, почти невозможной любви. Они ходили по парку около часа. Говорили, смеялись, даже играли в снежки — как дети, забыв о возрасте, о проблемах, о том, что завтра им снова придётся прятаться. Драко попал ей снежком в плечо, она — ему в спину, и они оба смеялись, отряхиваясь, пока снег таял на их одежде. Этот вечер был почти идеальным — тёплым, лёгким, настоящим. Когда они уже возвращались к машине, шагая по хрустящему снегу, телефон Драко зазвонил. Он взглянул на экран, недовольно вздохнул, и Гермиона сразу поняла — Астория. Он ответил, и его лицо изменилось. Расслабленная улыбка исчезла, уступив место напряжённой маске, которую она так ненавидела. Он слушал, кивал, иногда вставлял короткие «да» и «хорошо». По его голосу было понятно, что ему говорят что-то не очень приятное — может быть, упрекают за позднее возвращение, может быть, напоминают об обязанностях. Драко сбросил вызов, убрал телефон в карман и повернулся к Гермионе. Его улыбка была грустной — такой, от которой у неё сжималось сердце. — Наш вечер придётся закончить, — сказал он. — Родители Астории приехали. Я должен быть с ними. Гермиона кивнула. Она знала, что это случится рано или поздно. Знала, что он не может остаться с ней навсегда. Но всё равно внутри что-то оборвалось. — Я отвезу тебя домой, — сказал он, беря её за руку. Они молча пошли к машине. Снег всё падал, но теперь он казался ей не таким красивым — скорее холодным и чужим. Драко открыл дверцу, помог ей сесть, и они поехали в тишине. По дороге он держал её за руку, гладил большим пальцем ладонь, но ничего не говорил. Она смотрела в окно на огни ночного Лондона, на редких прохожих, которые спешили по своим делам, и чувствовала, как внутри нарастает пустота. У её подъезда он остановился, заглушил двигатель и повернулся к ней. — Прости, — сказал он. — Не извиняйся, — ответила она. — Ты не виноват. — Я хотел бы остаться, — он провёл пальцами по её щеке. — Ты же знаешь. — Знаю, — она поцеловала его в уголок губ. — Поезжай. Не заставляй их ждать. Он кивнул, и она вышла из машины. Гермиона не оборачивалась, пока не зашла в подъезд — только тогда позволила себе посмотреть в окно. Его машина всё ещё стояла у тротуара, и он смотрел на её окна. Ждал, пока она зайдёт в квартиру. Она помахала ему рукой, и он наконец завёл двигатель. Дома она разделась, скинула мокрые ботинки, повесила пальто сушиться. Прошла на кухню, налила себе чай, села у окна. Снег всё падал, такой же красивый и холодный, как и час назад. Но теперь она была одна. И этот вечер, который казался таким долгим, закончился. Она знала, что он вернётся. Может быть, завтра. Может быть, через неделю. Но в этой пустой квартире, под шум ветра и тихий стук снега по стеклу, ей было грустно. Не от того, что он ушёл, а от того, что их время всегда было чужим. Украденным. Слишком коротким. Слишком хрупким. Гермиона допила чай, поставила кружку в раковину и пошла спать. Она не плакала. Слёз не было — только усталость. И надежда, что завтра всё повторится снова. Потому что он обещал вернуться. И она верила. Даже когда верить было больно. Утром Гермиона получила сообщение от Драко. Такое же короткое, как и все его сообщения в последнее время — одно предложение, без смайликов, без лишних слов. «Сегодня не увидимся. Дела». Она прочитала его раз, другой, третий, надеясь, что между строк появится что-то ещё — объяснение, обещание, хотя бы намёк на то, когда он вернётся. Но экран оставался пустым. Она вздохнула, отложила телефон и решила посвятить день той самой статье, которую не закончила вчера. Хотя бы работа могла заполнить пустоту, которую оставило его сообщение. Она уже сидела за столом на кухне, перед ноутбуком, с чашкой горячего кофе в руках, когда в квартиру вошла Джинни. Без стука, без звонка — как всегда. С мороза она ворвалась с улыбкой, раскрасневшаяся, счастливая, таща в руках кучу пакетов. От неё пахло снегом и мандаринами, и этот запах мгновенно заполнил кухню, вытесняя утреннюю тоску. — Поднимай свой зад, Грейнджер, — объявила Джинни, сгружая пакеты на стол. — У нас важная миссия. — Какая? — Гермиона приподняла бровь, отодвигая ноутбук. — Твоя квартира выглядит так, будто здесь никто не празднует Рождество, — Джинни начала доставать содержимое пакетов. — Это не порядок. Я принесла  вкусности, свитер — мама передала, каждый год дарит, а у меня уже три, так что один твой, — и рождественские украшения. Мы будем наряжать ёлку. — У меня нет ёлки, — напомнила Гермиона. — Будет, — отрезала Джинни. — Я заказала. Доставят через час. Гермиона смотрела на подругу, на её горящие глаза, на то, как она раскладывает на столе мишуру, гирлянды и стеклянные шары, и чувствовала, как внутри неё понемногу тает лёд. Джинни знала. Она всегда знала, когда Гермионе было плохо. И вместо того чтобы спрашивать, жалеть или давать советы, она просто приходила и заполняла пустоту собой. — Ладно, — сдалась Гермиона. — Убедила. — Я всегда убеждаю, — Джинни подмигнула и принялась заваривать чай. — Рассказывай, что у тебя с Малфоем. Не ври, я вижу, что ты грустная. Гермиона вздохнула, сделала глоток кофе и рассказала. О вчерашнем вечере, о прогулке по парку, о снежках, о том, как он смотрел на неё, и о том, как его вызвали к родителям Астории. Джинни слушала, не перебивая, только иногда качала головой. — Он придёт, — сказала она, когда Гермиона закончила. — Если он любит тебя, он придёт. Вопрос в том, готова ли ты ждать. — Я не знаю, — честно ответила Гермиона. — Иногда мне кажется, что я готова ждать вечность. А иногда — что каждый день этой вечности убивает меня. — Тогда не жди, — Джинни пожала плечами. — Живи сейчас. Укрась квартиру, наряди ёлку, выпей глинтвейна. Рождество — время чудес. Может быть, одно из них случится и с тобой. Через час привезли ёлку — пушистую, зелёную, пахнущую хвоей и лесом. Они установили её в углу гостиной, и Джинни забралась на стул, чтобы достать до верхушки, а Гермиона подавала ей игрушки. Стеклянные шары, золотые звёзды, крошечных ангелов и снеговиков. Гирлянда замигала разноцветными огоньками, и комната наполнилась теплом и светом. Гермиона надела подаренный  свитер — тёплый, красный, с оленями, — и Джинни сфотографировала её на фоне ёлки. — Вот, — сказала она, показывая снимок. — Ты улыбаешься. Настоящей улыбкой. Не той, которой улыбаешься, когда делаешь вид, что всё хорошо. — Спасибо тебе, — тихо сказала Гермиона. — Не за что, — Джинни обняла её. — Мы же семья. Они пили глинтвейн, ели имбирное печенье и слушали рождественские песни. За окном падал снег, и в квартире было тепло и уютно. Гермиона почти забыла о сообщении Драко. Почти перестала ждать. Но в глубине души, где-то там, где жила надежда, она всё равно надеялась, что он придёт. Хотя бы на Рождество. Хотя бы на один вечер. Хотя бы чтобы сказать, что он помнит. Когда Джинни и Гермиона попрощались, в квартире снова стало тихо. Гирлянда на ёлке продолжала мигать разноцветными огоньками, создавая уютное, почти волшебное настроение, но Гермиона чувствовала, как пустота медленно возвращается. Она убрала со стола чашки, выключила музыку, села на диван и взяла телефон, чтобы проверить сообщения. Ничего нового. Только его короткое «сегодня не увидимся», которое она уже выучила наизусть. Телефон зазвонил. Неизвестный номер. Гермиона привыкла к таким звонкам — часто звонили по работе, свидетели, источники, редакторы. Она подняла трубку.  — Гермиона Грейнджер, слушаю. — Здравствуй, Грейнджер. Она чуть не выронила телефон, узнав этот голос. Тео. Не тот Тео, который обнимал её в Италии и шутил о похищении итальянцами. Другой — холодный, жёсткий, почти чужой. — Тео? — переспросила она, хотя прекрасно знала, кто это. — Ты удивлена? — в его голосе слышалась усмешка, но не добрая. — Думала, я не узнаю? Думала, я не замечу, что происходит? — Я не понимаю, о чём ты, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Прекрати притворяться, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Я знаю про тебя и Драко. Я знаю о том, что ты задумала.  — Я ничего не задумала, — ответила Гермиона, и её голос дрогнул. — Мы любим друг друга. — Любите? — Тео усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Какая странная у тебя любовь.  —Ты несёшь бред, Тео, — сказала она.  —Бред? — его голос стал громче. — Ты себя слышишь? А что делаешь ты? Ты разрушаешь семью, чтобы построить свою карьеру! — Это не правда. — Разве? — он замолчал на секунду, будто собираясь с мыслями. — Слушай меня, Грейнджер. Я не знаю, что у вас с Драко, и не хочу знать. Но если ты сделаешь больно Астории — я сделаю больно тебе. Не потому, что я желаю тебе зла. А потому, что она заслуживает счастья. И её дети — тоже. — Ты угрожаешь мне? — спросила Гермиона. — Я предупреждаю, — ответил Тео. — Просто так это тебе с рук не сойдёт. Думай о последствиях, прежде чем продолжишь. Он положил трубку. Гермиона осталась сидеть на диване, сжимая телефон в руке, глядя на ёлку, которая ещё минуту назад казалась такой уютной. Теперь огоньки гирлянды казались ей насмешливыми, почти злыми. Она знала, что Тео прав. Что она причиняет боль Астории и причинит боль Драко,даже если не хочет этого. Что её счастье построено на чужой боли. И что когда-нибудь за это придётся платить. Но она не знала, как остановиться. Не знала, как отпустить его. Гермиона выключила гирлянду, погасила свет и легла на диван, свернувшись калачиком. Сон не шёл. Внутри была только пустота и страх. И надежда, что Драко выберет её. Хотя она уже знала, что выбор сделан.