Сбежим? Часть 2.

Неделя. Ровно на столько пропал Драко. Семь дней, которые превратились в бесконечность, в череду серых, холодных утр и долгих, бессонных ночей. Тео тоже перестал отвечать — кажется, даже заблокировал Гермиону после того разговора, когда она умоляла его сказать, где Драко, а он только вздыхал и бормотал что-то невнятное о том, что «не её это дело». Её звонки уходили в пустоту, сообщения оставались непрочитанными, и с каждым днём надежда таяла, как снег под лучами зимнего солнца. Гермиона сидела в доме Поттеров, в уютной гостиной, где пахло хвоей и корицей, и играла с Гарри в магические шахматы. Фигуры двигались сами, спорили, ругались, иногда пытались сбежать с доски, но Гарри ловко возвращал их на место. Они смеялись, шуточно угрожали друг другу, и в этой простоте, в этой обыденности было что-то успокаивающее. Джинни хлопотала на кухне, готовила ужин, напевала какую-то рождественскую мелодию, и дом наполнялся теплом и уютом. Когда Джинни вышла ответить на звонок, оставив их на минуту одних, Гарри чуть наклонился через стол, понизил голос до едва слышного шёпота. — Всё идёт так, как мы запланировали? Гермиона улыбнулась. Не той улыбкой, которую носила для друзей, — другой. Холодной, хищной, почти опасной. Так улыбаются, когда знают, что победа уже близка, когда осталось сделать последний шаг. — Всё идеально, — ответила она так же тихо. Гарри довольно кивнул, и его лицо снова стало беззаботным — будто между ними не было этого короткого, почти шпионского диалога. — Тогда твой ход, — сказал он, возвращаясь к игре. — Мой король уже заждался, когда его съедят. Они продолжили играть, смеяться, ругаться на фигуры, которые отказывались подчиняться. Джинни вернулась с кухни, села рядом, положила голову Гарри на плечо, и они втроём обсуждали планы на Рождество — кто что дарит, кто что готовит, кто кого приглашает. Гермиона говорила, улыбалась, даже смеялась, но мысли её были далеко. Там, где он. Там, где разворачивалась последняя стадия её плана. Она думала о том, как Драко исчез. Как Тео перестал отвечать. Как Астория, наверное, уже знает — или догадывается. Как скоро всё рухнет.  Она почти не чувствовала вины. Почти. Где-то глубоко, там, где ещё оставалось что-то человеческое, теплился стыд. За ночи, проведённые в его объятиях. За шёпот «я люблю тебя», который она повторяла ему в темноту. За поцелуи, которые должны были принадлежать Астории, а стали её. Но она заглушала этот стыд работой, идеей, что всё это — ради высшей цели. Ради любви.  — Гермиона? — голос Джинни вернул её к реальности. — Ты где витаешь? — Просто задумалась, — ответила она, улыбнувшись. — Давай я помогу тебе с ужином. Она встала, пошла на кухню, оставив Гарри додумывать партию. В её голове уже созревал следующий шаг. И он был совсем близко. Ещё немного — и всё закончится. Гермиона нарезала овощи — лук, морковь, болгарский перец, — делала это ловко, быстро, почти не глядя на нож. Джинни хлопотала рядом, смешивала заправку для салата, что-то напевала. Гарри закончил партию и теперь сидел в гостиной, листал какой-то старый журнал. Зазвонил телефон. Короткое, резкое уведомление — сообщение от Драко. Гермиона вытерла руки о полотенце, взяла телефон. На экране высветились строки, которые она ждала — и одновременно боялась. «Извини, что пропал. Астория попала в больницу. Угроза выкидыша. Был с ней. Сейчас сижу у адвоката — разбираюсь с разводом. Люблю тебя. Скучаю.» Гермиона прочитала сообщение раз, другой, третий. Слова не менялись, не исчезали, не превращались в мираж. Она стояла с телефоном в руке, и где-то на периферии сознания слышала голос Джинни, которая обсуждала с Гарри список гостей на Рождество. Угроза выкидыша. Адвокат. Развод. Люблю тебя. Скучаю. И ни слова о том, что он скучал по Астории, которая лежала в больнице с их ребёнком. Гермиона убрала телефон в карман, выключила звук, даже не ответив. Вернулась к овощам. Нож снова застучал по доске — ровно, ритмично, успокаивающе. Лук, морковь, перец полетели в миску с салатом, и она поставила всё на общий стол. Села на своё место, взяла бокал с соком и посмотрела на Джинни, которая раскладывала приборы и что-то щебетала о празднике. — В субботу будет полно народу, — говорила Джинни, обращаясь к Гарри. — Твои коллеги, мои подруги, Невилл с женой, Лаванда. Я составила список, чтобы никто не поссорился. Тебя, Гарри, посажу с крёстным, а то он опять начнёт спорить о политике с твоими аврорами. — Как скажешь, дорогая, — Гарри улыбнулся, не отрываясь от журнала. — Гермиона, ты тоже будешь с нами? — Джинни повернулась к подруге. — Я тебя посажу между мной и Лавандой, чтобы ты не скучала. — Я буду, — ответила Гермиона, делая глоток сока. — Но уеду после курантов. Джинни понимающе кивнула. Гарри поднял глаза, коротко взглянул на неё, улыбнулся — тепло, почти по-отечески. Он знал. Он всегда знал. Гермиона не стала объяснять, куда уезжает. Не было нужды. Они и так всё понимали. Она улыбнулась в ответ, взяла ложку и положила себе в тарелку овощей. В голове крутились мысли — о Драко, об Астории, о ребёнке, о разводе, о Рождестве. О том, что он обещал приехать за ней после праздника в его доме, с его семьёй. Что они проведут ночь вдвоём, а потом... потом неизвестность. Но сейчас она не думала о будущем. Только о том, что овощи нарезаны, салат заправлен, а телефон молчит. И это молчание было лучше любых слов. Потому что она знала — он вернётся. Как обещал. Или не вернётся. Как всегда. Но она больше не ждала. Она просто жила. Дальше. Без него. Или с ним. Как получится. Гермиона сидела в своей комнате — маленькой, уютной спальне на втором этаже дома Поттеров, которую Джинни любезно отдала ей. За окном всё так же падал снег, но здесь, в этой комнате, было тепло и тихо. Хозяева дома давно спали — слышно было только тиканье старых часов на лестнице да редкие звуки проезжающих машин. Гермиона лежала на кровати, поджав ноги, с ноутбуком на коленях, и печатала статью. Пальцы бегали по клавишам, слова складывались в предложения, предложения — в абзацы. Она работала быстро, почти механически, не давая себе времени на размышления. Только факты, только даты, только цитаты из источников. Когда статья была закончена, она нажала «сохранить», в последний раз перечитала, внесла мелкие правки и отправила в редакцию, указав точные сроки публикации. В пятницу утром материал уйдёт в печать, а в субботу  — весь магический Лондон будет обсуждать её новое расследование. Телефон зазвонил. Драко. Гермиона посмотрела на экран, на его имя, на фотографию, которую поставила несколько недель назад — он спит, уткнувшись носом в её плечо. Она долго смотрела, прежде чем ответить. Что-то в ней сопротивлялось — не сердце, не разум, что-то другое. То, что просыпалось каждый раз, когда его голос становился слишком нежным, а его обещания — слишком сладкими. Она нажала «ответить». — Привет, — его голос был сонным, чуть хрипловатым, но в нём слышалась улыбка. — Я хотел перед сном услышать твой голос. — Привет, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты поздно. Я думала, ты спишь. — Не мог уснуть, — сказал он. — Думал о тебе. Она промолчала, чувствуя, как внутри разливается тепло. — С разводом всё решено, — продолжил он, и в его голосе послышалась гордость. — Документы уже у адвоката. В январе нас разведут. — Астория согласна? — спросила Гермиона. — Она ещё не знает, — ответил он, и в его голосе промелькнула тень. — Опасно сейчас ей об этом говорить, состояние тяжёлое. Вернётся с больницы и поговорим.  Гермиона не стала спрашивать, как Драко собирается всё это подать. Не стала спрашивать о ребёнке, об угрозе выкидыша, о том, как она себя чувствует. Она знала, что должна спросить. Что должна проявить сочувствие. Но не могла. Потому что если бы она спросила — пришлось бы признать, что она разрушает семью. Что её счастье построено на чужой боли. А она не была готова к этому признанию. — Я сейчас у Поттеров, — сказала она, меняя тему. — Второй день здесь. Помогаю Джинни готовиться к Рождеству. — Ты будешь с ними праздновать? — Да, — ответила она. — Но уеду после курантов. Как мы и договаривались. Он молчал секунду — возможно, улыбался, возможно, о чём-то думал. — Я приеду за тобой, — сказал он. — Как только смогу. Мы поедем в загородный дом. Будем вдвоём. Без лишних глаз, без телефонов, без новостей. — Я жду, — ответила она, и это было правдой. Они ещё долго разговаривали. О пустяках, о планах, о том, как проведут Рождество, о том, куда поедут путешествовать, когда всё уладится. Драко говорил о доме на побережье в Италии, о том, что хочет купить его весной, чтобы к лету уже переехать. Гермиона слушала, кивала, иногда вставляла короткие фразы, но мысли её были далеко. Но когда он прошептал на прощание «люблю тебя», она ответила: «я тебя тоже». И в этом тоже была правда. Самая горькая. Самая страшная. Потому что она любила его. И ненавидела себя за это. И не знала, как остановиться. Даже если это разрушит их обоих. Даже если победа окажется горше поражения. Гермиона проснулась ближе к обеду. Часы на тумбочке показывали час дня, за окном светило бледное зимнее солнце, отражаясь от снега, который за ночь укутал сад Поттеров толстым белым слоем. Она потянулась, улыбнулась своим мыслям — о доме в Италии, о будущем, которое казалось таким близким, — и подошла к окну. Внизу, в снегу, Джинни и Гарри играли в снежки, смеялись, валялись в сугробах, лепили снеговика с морковкой вместо носа. Гермиона смотрела на них, и впервые за долгое время ей показалось, что счастье возможно. Что когда-нибудь это будут они с Драко — будут бегать по снегу, смеяться, падать в сугробы и не думать о завтрашнем дне. Она переоделась, спустилась на первый этаж и направилась на кухню, чтобы заварить себе чай. В доме было тихо — только потрескивание камина да редкие звуки с улицы. Она прошла через гостиную и замерла, увидев, кто сидит на диване. Тео. Он сидел у камина, откинувшись на спинку, и вертел в руках ключи от своей машины. Он не повернулся, когда она вошла, только сказал: — Здравствуй, Грейнджер. В его голосе не было вежливости. Только нескрываемая ненависть, холодная, тяжёлая, как свинец. Гермиона вцепилась в рукава свитера, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Она оставила палочку в спальне. Глупо, так глупо — чувствовать себя в безопасности в доме друзей. Тео медленно повернулся, и его глаза — тёмные, пустые — впились в неё. — Не бойся, — сказал он, и в его голосе послышалась усмешка. — Я не трону тебя. Пока. — Что ты здесь делаешь? — спросила Гермиона, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Хочу поговорить, — он кивнул на кресло напротив. — Садись. Не стой как столб. Она не села. Осталась стоять, готовая бежать в любую секунду. — Я знаю, что Драко подал на развод, — сказал Тео, и его голос стал тихим, почти ласковым, отчего становилось только страшнее. — Он рассказал мне сегодня утром. Думал, я обрадуюсь. Думал, я пойму. — А ты не понимаешь? — спросила она. — Я понимаю, что ты разрушаешь его жизнь, — он встал, сделал шаг к ней. — Я понимаю, что ты играешь с ним, как кошка с мышкой. Я понимаю, что тебе наплевать на Асторию, на её ребёнка, на её здоровье. Тебе наплевать на всех, кроме себя. — Это не так, — сказала Гермиона, хотя внутри знала — он прав. — Не так? — Тео остановился в шаге от неё, посмотрел сверху вниз. — Тогда скажи мне, зачем ты это делаешь? Зачем тебе Драко? Любовь? Или месть? — Я люблю его, — ответила она, и голос дрогнул. — Любишь? — он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Тогда докажи. Брось его. Уйди из его жизни. Дай ему шанс построить семью с той, кто родит ему детей, кто будет ждать его дома, кто не будет использовать его ради статей. — Я не использую его. — Лжёшь, — он покачал головой. — Ты лжёшь себе, лжёшь ему, лжёшь мне. Но правда всё равно выйдет наружу. И тогда ты пожалеешь, что родилась на свет. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Гермиона осталась стоять, чувствуя, как дрожат колени. На улице всё так же играли в снежки Джинни и Гарри, не подозревая, что в доме только что рушилась чья-то жизнь. Она медленно опустилась на пол, обхватила колени руками и уставилась в одну точку. Когда Джинни и Гарри вернулись с улицы, раскрасневшиеся, смеющиеся, с мокрыми от снега волосами, Гермиона всё ещё сидела на ступеньке. Она даже не подняла головы, не посмотрела на них — только сжимала колени руками и смотрела в одну точку на паркете. Джинни хотела броситься к ней, обнять, успокоить, но Гарри остановил её, мягко взяв за руку. — Принеси воды, — тихо сказал он, и Джинни, поняв, кивнула и ушла на кухню. Гарри опустился на корточки напротив Гермионы, положил руки ей на плечи. — Что случилось? — спросил он. — Рассказывай. Гермиона подняла глаза. Они были красными, сухими — она не плакала, но была на грани. — Тео был здесь, — сказала она. — Он знает про Драко. Знает, что тот подал на развод. — И что он сказал? — Что я разрушаю его жизнь. Что я использую его. Что я лгу себе, ему, всем. И что я пожалею о том, что родилась на свет. Гарри сжал челюсти, и желваки заходили под кожей. Он медленно поднялся, провёл рукой по лицу. — Я решу эту проблему, — сказал он, и в его голосе была такая уверенность, что Гермиона почти поверила. — Тео больше не придёт. И Блейз тоже. А чтобы тебе было спокойнее, тебя будут сопровождать авроры. — Гарри, не надо... — Надо, — перебил он. — Ты моя подруга. Я не позволю, чтобы тебе угрожали. Никто не посмеет тронуть тебя, пока я жив. Джинни вернулась с водой, поставила стакан на перила. Гарри взял его, протянул Гермионе. — Пей, — сказал он. — И иди отдыхай. Завтра будет новый день. Гермиона взяла стакан, сделала глоток. Вода была прохладной, чуть сладковатой — Джинни добавила мёд. Она посмотрела на подругу, на Гарри, на их встревоженные лица, и почувствовала, как внутри неё понемногу отпускает. Не страха — она всё ещё боялась. Но чувства одиночества. Потому что они были рядом. И это было главное. Она поднялась, отдала стакан Джинни.  — Спасибо, — сказала она. — Я, наверное, пойду прилягу. — Иди, — кивнул Гарри. — Мы будем внизу, если что. Гермиона поднялась к себе, легла на кровать, уставилась в потолок. В голове крутились слова Тео, его взгляд, его угрозы. Она знала, что он не шутит. Что если она продолжит — он сделает ей больно. Не потому, что хотел зла, а потому, что защищал друга. Но она не могла остановиться. Слишком близко была цель. Слишком много она вложила в те дни, что провела с Драко, чтобы бросить всё на полпути. Она закрыла глаза и провалилась в беспокойный сон, где её преследовали тени, а голос Тео шептал: «Ты пожалеешь». Но она уже жалела. Не о том, что делала. А о том, что не могла остановиться. И это было страшнее любых угроз.