Страх быть раскрытым (2)

Разговор ни о чём, который значит всё. Данте заметил, что Вару ему доверяет. Не так, как Пику — по-другому. Спокойно. Без надрыва. Может быть, потому что Данте никогда не смотрел в глаза. Он смотрел в кружку, в книгу, в пустоту. Ему было всё равно, куда смотреть. Это делало его безопасным. — Ты снова пьёшь этот чай, — сказал Данте, садясь напротив. Вару уже знал, кто вошёл, по шагам. Данте ступал мягко, почти бесшумно — он вообще двигался лениво, как будто экономил силы. Но его дыхание было ровным, философским, как будто он вечно собирался изречь истину и никуда не спешил. — А какой ещё пить? — ответил Вару, не поднимая головы. Он держал кружку обеими руками, чувствуя тепло. Чай был горячим, пар поднимался и касался лица. Вару нравилось это — пар не обманешь, он говорит «осторожно, горячо», а глазам не веришь, когда их нет. — Мятный — это хорошо, — согласился Данте. — Но есть ещё бергамот. Есть имбирь с лимоном. Есть «Ночной сбор» — от бессонницы. — Я не страдаю бессонницей, — соврал Вару. «Я вообще не сплю, — подумал он. — Я лежу с закрытыми глазами и слушаю, как дом дышит. И жду утра». — «Тот, кто не спит по ночам, либо лжёт, либо боится темноты», — изрёк Данте, и в его голосе не было осуждения — только констатация факта. — Это чья цитата? — Моя. Только что придумал. Вару усмехнулся. Данте часто выдавал свои мысли за чужие. Или чужие за свои. Вару не понимал, но ему нравилось. Это было безопасно — когда кто-то говорит загадками, он не ждёт, что ты будешь смотреть ему в глаза. — А что ты делаешь, когда не пьёшь чай? — спросил Вару. — Читаю. — Что? — Всё, что под руку попадётся. — И что сейчас под руку попало? — «Мастер и Маргарита». Фёдор принёс из кабинета. Сказал, что там есть мудрость. — О чём там? — О любви. И о магии. И о том, что не стоит бояться того, кто отличается. — Ты так думаешь? — «Книги не для того, чтобы думать, — они для того, чтобы чувствовать», — сказал Данте и отхлебнул чай. Вару слушал. Ему нравился голос Данте — ровный, без эмоций, без ловушек. В нём не было подвоха. Данте пододвинул к Вару новую чашку. — Попробуй. Бергамот. Вару не хотел пробовать. Он не чувствовал вкуса. Бергамот, мята, чай с травами — для него всё было просто горячей водой с запахом. Но он не мог отказаться. Отказ был бы подозрителен. — Хорошо, — сказал он. Он взял чашку, поднёс к губам. Сделал маленький глоток. Не обжёгся — он уже научился пить осторожно. Язык не почувствовал ничего. Только тепло. — Вкусно? — спросил Данте. — Очень, — ответил Вару. Он не соврал. Потому что для него «вкусно» означало «не горячо» и «не горько». Всё остальное было иллюзией, которую он не мог себе позволить. — Ты странно пьёшь чай, — заметил Данте. — Как? — спросил Вару, и его сердце ёкнуло. — Ты не смотришь в чашку. Ты держишь её так, будто боишься, что она исчезнет. Вару расслабился. «Он не о том, — подумал он. — Слава богам». — Привычка, — ответил он. — Странная привычка. — У меня много странных привычек. Данте не стал спорить. Он был слишком ленив для споров. — Если хочешь слушать — слушай, — сказал он, открывая книгу. — А ты не против? — «Молчаливый слушатель — лучший собеседник». — Твоя? — Моя. Данте начал читать вслух. Его голос был ровным, убаюкивающим. Он не пытался играть интонациями, не ставил паузы для эффекта. Просто читал. Вару закрыл глаза. — «Так кто ж ты, наконец?» — «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»… — Это про меня? — спросил Вару. — Про всех нас. Вару не знал, что это значит. Но ему было спокойно. Рядом с Данте не нужно было притворяться. Данте и так ничего не замечал. — Завтра я принесу другой чай, — сказал Данте, закрывая книгу. — С имбирём. — Хорошо, — ответил Вару. Он встал, поставил кружку на стол. Нашёл край, поставил точно в центр блюдца. «Спасибо, что не смотришь», — подумал он. Но не сказал. Первый разговор, полный страха. Зонтик не подходил к Вару несколько дней. Он прятался за спинами других клонов, в углах комнат, за дверями. Вару чувствовал его присутствие — тихое, тревожное, как шорох мыши за плинтусом. Но однажды вечером Зонтик сел рядом на крыльце. Вару узнал его по шагам — коротким, неуверенным, почти беззвучным. — Ты меня не прогонишь? — спросил Зонтик. — А зачем мне тебя прогонять? — удивился Вару. — Все прогоняют. Я надоедаю. — Ты не надоедаешь. Ты просто… тихий. — Я боюсь, — признался Зонтик. — Чего? — Всего. Новых мест. Новых людей. Темноты. Громких звуков. Твоих очков. — Почему моих очков? — Они смотрят на меня. Завитушки. Они движутся, когда ты поворачиваешь голову. Мне кажется, что они следят. Вару замер. Он не знал, что сказать. Завитушки действительно смотрели туда, куда смотрел он. Но он не мог ими управлять — они были магией Джокера. — Они не смотрят, — сказал он наконец. — Они просто… движутся. — А мне кажется, что смотрят. Вару повернул голову. Он не видел Зонтика, но чувствовал его — сжатого, напряжённого, готового убежать. Он слышал его дыхание — частое, как у зверька в клетке. — Хочешь, я сниму очки? — спросил Вару. — Нет! — Зонтик почти закричал. — Не надо. Просто… не смотри на меня. — Я не смотрю. — Как? — У меня… — Вару запнулся. Он чуть не сказал правду. — У меня странный взгляд. Я смотрю мимо. — Почему? — Привычка. — Странная привычка. — У меня много странных привычек. Зонтик замолчал. Вару слышал, как он перебирает пальцами — быстрые, нервные движения. — Я тоже странный, — сказал Зонтик. — Все говорят. — Кто «все»? — Клоны. Фёдор. Джокер. — Джокер не говорит. — Он думает. — Ты умеешь читать мысли? — Нет. Я умею чувствовать. Вару не знал, что ответить. Внутри у него всё сжалось. «Чувствовать? — подумал он. — Что он чувствует? Мою слепоту? Мой страх?» — Ты не странный, — сказал Вару, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты просто осторожный. — Это одно и то же? — Нет. Осторожные живут дольше. Зонтик тихо засмеялся. Впервые за всё время. — Ты добрый, — сказал он. — Нет. Я просто правдивый. Вару соврал. Он не был правдивым. Он скрывал главное. Но Зонтику он нравился таким — и это было приятно. — Можно, я иногда буду сидеть с тобой? — спросил Зонтик. — Можно. — Молча? — Хоть молча. Хоть с разговорами. — Лучше молча. — Договорились. Зонтик посидел ещё немного, потом встал. Его шаги затихли в темноте. Вару остался один. «Ещё один, — подумал он. — Ещё один, кто меня не раскусит. Пока». Он пошёл в дом, считая шаги. Стихи, которые не спасают, но греют. Ромэо влюбился в Вару внезапно — как и во всё, что его окружало. Он сидел за столом, смотрел, как Вару пьёт чай, и вдруг понял: он прекрасен. Даже не видя его глаз, даже не зная его настоящего лица — он чувствовал красоту. — У тебя очень изящные пальцы, — сказал Ромэо, пододвигаясь ближе. Вару услышал его шаги — лёгкие, почти танцующие, как у человека, который никогда не спешит, потому что ему вечно нужно смотреть на себя в зеркало. — Я не смотрел на них, — ответил Вару. — А я смотрел. Они длинные. Как у пианиста. — Я не умею играть на пианино. — Ты мог бы научиться. — У меня нет слуха. — А у меня нет совести, когда я вижу красоту. Вару усмехнулся. Ему было неловко, но он старался не показывать этого. — Ты сегодня в ударе. — Я всегда в ударе, когда рядом ты. Ромэо положил подбородок на сложенные руки и уставился на Вару с обожанием. Вару чувствовал его взгляд — он был почти осязаемым, как тепло от лампы. — Хочешь, я прочитаю тебе стихи? — спросил Ромэо. — Нет. — А я всё равно прочитаю. Он начал читать. Что-то про розы, про луну, про несбыточную любовь. Вару слушал вполуха, но не перебивал. Он давно понял: Ромэо не нужно, чтобы его слушали. Ему нужно, чтобы его слышали. А Вару слышал. — Тебе нравится? — спросил Ромэо, когда закончил. — Я не понял половины. — Это потому что ты не поэт. — А ты поэт? — Я влюблённый. Это одно и то же. Вару покачал головой. — Ты неисправим. — А ты прекрасен. — Я в очках. — Очки делают тебя загадочным. — Я и так загадочный. — Вот видишь. Ромэо мечтательно вздохнул и уставился в потолок. Вару не знал, радоваться ему или злиться. Но он улыбнулся. Потому что Ромэо не задавал лишних вопросов. Он просто любил. И ему было всё равно, куда смотрит его избранник. — Завтра я прочитаю тебе про луну, — пообещал Ромэо. — Ладно, — ответил Вару. — Про луну так про луну. Второй раз, когда он пришёл сам. Вару снова пошёл на второй этаж один. Он знал, что это рискованно. Лестница была самым опасным местом в доме — она скрипела, прогибалась, ступеньки были разной высоты. Но он не мог сидеть в комнате вечно. Он шёл медленно, держась за перила. Семь, восемь, девять. На десятой ступеньке он услышал шаги сверху. Тяжёлые, уверенные. Пик. «Опять, — подумал Вару. — Он следит за мной». Он остановился, подождал. Пик спустился ниже, встал на две ступеньки выше. — Снова ты? — спросил Пик. — Снова я. — Ты часто ходишь на второй этаж. — Мне нравится там. — Что именно? — Тишина. Пик сделал шаг вниз. Теперь они стояли почти рядом. Вару слышал его дыхание — ровное, спокойное. — Я провожу тебя, — сказал Пик. — Не надо. — Я всё равно провожу. Они пошли наверх. Пик не касался Вару, но шёл так близко, что Вару чувствовал его тепло. Это раздражало и успокаивало одновременно. — Ты не смотришь под ноги, — заметил Пик. — Я смотрю вперёд. — А надо под ноги. — Я не споткнусь. — Ты уже спотыкался. — Один раз. — Два. Вару промолчал. Он не помнил, когда спотыкался во второй раз. Может, Пик выдумывал. Может, правда было. Но спорить не имело смысла. — Ты за мной следишь? — спросил Вару. — Я за всеми слежу. — Зачем? — Чтобы знать, кому нужна помощь. — А я похож на того, кому нужна помощь? — Да. Вару остановился. Пик тоже. — Я не нуждаюсь в помощи. — Все нуждаются. — Даже ты? — Даже я. Вару не знал, что ответить. Он чувствовал себя загнанным в угол. Они дошли до двери. Вару нащупал ручку. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Пик ушёл. Вару зашёл в комнату, прислонился к стене. «Он знает, — подумал он. — Или догадывается. Но не спрашивает. Почему? — Он думал об этом несколько минут. — Потому что ждёт. Чтобы я сам сказал». Но Вару не собирался говорить. Когда помощь убивает. Феликс подошёл к Вару, когда тот сидел на диване. Вару услышал его за несколько секунд — тяжёлые, громкие шаги, шумное дыхание, как у быка. — Вару! — заорал Феликс. — Что? — Вару чуть не подпрыгнул. — Можно тебя обнять? — Ты уже обнимал меня. — Хочу ещё. Вару вздохнул. Он устал притворяться, устал быть на виду, устал чувствовать себя под микроскопом. Но отказаться было нельзя — Феликс обиделся бы, а обиженный Феликс начинал задавать вопросы. — Давай, — сказал он. Феликс обнял его. Крепко, по-медвежьи. Вару чувствовал его запах — пот, кофе, что-то сладкое. Он пытался дышать, но было трудно. — Ты пахнешь мятой, — сказал Феликс. — Я пил мятный чай. — А я пахну грозой. Я люблю грозу. — Я не пахну грозой. — Это потому что ты не бываешь на улице. — Бываю. — Редко. Феликс отстранился, но не отпустил плечи Вару. — Ты какой-то худой, — сказал он, сжимая его плечи. — Я нормальный. — Нет, худой. Ты мало ешь. — Ем достаточно. — Ты врешь, — сказал Феликс, и в его голосе не было злости — только тревога. Вару молчал. Он не знал, что сказать. — Я не вру, — наконец выдавил он. — Врёшь, — повторил Феликс. — Ты всегда врёшь, когда тебе неловко. Я заметил. — Что значит «заметил»? — Ты отводишь взгляд. Или смотришь мимо. — Это из-за очков. — Из-за того, что ты стесняешься. Вару не стал спорить. Пусть думает, что стесняется. Это лучше, чем правда. Феликс отпустил его, сел рядом. — Ты странный, — сказал он. — Ты уже говорил. — И повторю. Потому что это правда. Вару не знал, что ответить. Ему было тепло. И страшно. «Он слишком близко, — подумал Вару. — Они все слишком близко. Скоро они заметят то, что я прячу». Он встал, сказал, что устал, и пошёл в свою комнату. Феликс не пошёл за ним. Но Вару слышал, как он вздохнул. Угроза, которая не скрывается. Куромаку подошёл к Вару, когда тот стоял у окна. Вару слышал его шаги — ровные, уверенные, как у человека, который никогда не сомневается. — Ты часто смотришь на улицу, — сказал Куромаку. — Там интересно. — Что именно? — Деревья. Небо. — А ты видишь их? — Вижу. — Какие они? — Зелёные. Серая кора. — Ты описываешь шаблонно. — Я не поэт. — А кто ты? — Шут. Куромаку поправил очки. Вару чувствовал его взгляд — серый, острый, как скальпель. — Ты не шут, — сказал Куромаку. — Ты притворяешься шутом. Чтобы тебя не трогали. — С чего ты взял? — Я анализирую. — Проценты? — Да. С вероятностью восемьдесят процентов ты что-то скрываешь. — А остальные двадцать? — Ты действительно глуп. Вару усмехнулся. — Я не глуп. — Тогда скрываешь. Куромаку отошёл, но не ушёл. — Я выясню, что именно, — сказал он. — Можешь не сомневаться. — Зачем тебе это? — Чтобы знать. Если ты опасен, мы должны быть готовы. — А если я не опасен? — Тогда я извинюсь. — Извинениями не отделаешься. — Я придумаю что-то ещё. Вару не знал, что ответить. Он смотрел в окно, хотя ничего не видел. «Он не отстанет, — подумал он. — Куромаку не отстаёт никогда». Куромаку вышел, тихо закрыв за собой дверь. Вару остался стоять у окна. «Я не опасен, — подумал он. — Я просто слепой». Но он не был уверен, что для Куромаку это не одно и то же. Единственная опора. Джокер появился в комнате Вару, когда тот ложился спать. Вару не слышал, как он вошёл — Джокер умел ступать бесшумно. Только лёгкий сквозняк коснулся лица, и Вару понял: он здесь. — Ты сегодня почти не притворялся, — сказал Джокер. — А кто сказал, что я притворяюсь? — Я сказал. Вару сел на кровать. — Куромаку заметил. — Что именно? — Что я не смотрю туда, куда надо. — Он просто осторожный. Он не знает. — А если узнает? — Тогда скажем правду. — Какую? — Что ты слепой. Что я твой брат. Что Фёдор облажался. — И они не прогонят меня? Джокер помолчал. — Клоны не прогоняют своих. — Ты говорил это уже много раз. — Я повторю и ещё. Вару усмехнулся. Ему было легче, когда Джокер рядом. — Ты слишком оптимистичен. — А ты слишком пессимистичен. Делим разницу? — Делим. Джокер сел рядом. Вару чувствовал его тепло — Джокер всегда был тёплым, как печка. — Я описал тебе небо, — сказал он. — Сегодня оно ясное. — Я запомнил. — Что ты запомнил? — Голубое. С белыми облаками. Как вата. — Хочешь, я опишу звёзды? — А они есть? — Есть. — Опиши. — Они маленькие, белые, светятся. Похожи на рассыпанный сахар. — Я не помню сахар. — Жаль. — Я тоже так думаю. Джокер положил руку ему на плечо. — Завтра будет новый день. — Знаю. — Постарайся не притворяться. Устанешь. — Я уже устал. — Тогда отдыхай. Вару лёг. Джокер поправил одеяло и вышел. — Спи, брат, — сказал он уже из коридора. — Спасибо, — прошептал Вару. Он закрыл глаза. В голове крутились слова Габриэля: «Свобода быть собой. Не притворяться». И слова Куромаку: «С вероятностью восемьдесят процентов ты что-то скрываешь». «Скоро, — подумал Вару. — Скоро они всё узнают. И тогда посмотрим, прогонят они меня или нет». Он не спал до утра. А за окном, в саду, ветер шевелил листья. И кто-то ходил по дорожке. Может, Пик. Может, тень. Вару не знал. Он только слышал. Продолжение следует...