Глава 24.

Тяжелые двери Чертога захлопнулись за их спинами, отсекая утробный хохот и звон кубков, но тишина коридоров Высокого Прилива давила на уши еще сильнее. Аксария шла быстро, почти спотыкаясь о подол собственного платья, пока они не достигли развилки у гостевых покоев. Здесь, под тусклым светом факела, она резко остановилась. Её дыхание было рваным, а лицо — мертвенно-бледным в пляшущих тенях. — Поллиана... — голос Аксарии сорвался, превратившись в едва слышный шелест. Принцесса замерла. Ей не нужно было слышать продолжение. Она видела, как бешено бьется жилка на шее подруги, видела этот лихорадочный блеск в глазах, который бывает только у тех, кто готов броситься в огонь. Аксария не могла просто уйти в свою спальню и закрыть дверь. Поллиана посмотрела на неё — серьезно, без тени привычной колкости. Она видела перед собой не леди из Хайгардена, а влюбленную девчонку, чье сердце сейчас вырывалось из груди. — Иди, — просто сказала Поллиана, едва заметно кивнув. — Увидимся на рассвете, Аксария. Аксария лишь коротко, судорожно кивнула в ответ. Она не стала тратить время на слова — развернулась и буквально побежала в сторону западных галерей, туда, куда ушел Джон. Шлейф её платья взметнулся, когда она скрылась за поворотом, а стук её каблуков по камню быстро затих. Поллиана осталась одна. Она медленно выдохнула, чувствуя, как холодный морской воздух просачивается сквозь щели в окнах. Аксария нашла его на крепостной стене, в самом дальнем углу, где ветер с залива Черноводной был настолько яростным, что заглушал любые звуки из замка. Джон стоял, вцепившись пальцами в холодные зубцы, и смотрел в непроглядную морскую бездну. Услышав её шаги, он не обернулся. Его плечи были напряжены, а плащ тяжело вздымался на ветру. Но когда Аксария подошла вплотную и он почувствовал тепло её присутствия, вся та сталь, которую он выстраивал перед отцом и лордами, рухнула. Джон медленно опустил голову, и этот жест был похож на полную капитуляцию. Он сдавался. Не врагу, не обстоятельствам, а той невыносимой любви к этой девушке, которая сейчас стояла за его спиной. Аксария нерешительно коснулась его плеча, а затем обняла, прижимаясь всем телом к его жесткому кожаному доспеху. Она чувствовала, как его бьет мелкая дрожь — не от холода, а от сдерживаемой внутри бури. Он развернулся к ней, и в полумраке его лицо казалось изрезанным тенями. Аксария не дала ему сказать ни слова. Она подняла руки, нежно обрамляя его лицо ладонями, заставляя его смотреть только на неё. Её пальцы коснулись его скул, колючей щетины, а затем она прижалась своим лбом к его лбу. Джон закрыл глаза, прерывисто вздохнув. Весь мир с его обязательствами, Болтонами, Сансой и Хайгарденом перестал существовать. Остался только запах роз, исходящий от неё, и её теплое дыхание на его губах. Он обнял её в ответ с такой силой, будто она была единственным, что удерживало его на краю этой пропасти. Его руки сомкнулись на её талии, сминая дорогую ткань платья, притягивая её так близко, что их сердца начали биться в одном рваном ритме. Они стояли под козырьком старой дозорной башни, где когда-то, сотни лет назад, предки Поллианы ждали возвращения драконов. Теперь здесь, в тени забытой истории, два разбитых сердца пытались найти спасение друг в друге. — Я не отпущу тебя в Гавань, — прохрипел он ей в самые губы. — Клянусь богами, Аксария, я что-нибудь придумаю. Она ничего не ответила, лишь крепче сжала его лицо, глотая слезы. В эту ночь надежда была самым опасным чувством, но здесь, в его объятиях, она казалась единственной реальностью. Ветер наверху завывал, швыряя в них брызги ледяной воды, и этот холод только сильнее разжигал тот пожар, что бушевал между ними. Его руки под её плащом сжимали её талию так, будто он пытался врасти в неё, спрятаться в ней от всего мира. — Пойдем отсюда, — хрипло выдохнул он ей в кожу. Джон схватил её за руку, и его пальцы, грубые и мозолистые от меча, сжались почти до боли. Он тащил её за собой по узким, пыльным переходам, где факелы в кованых кольцах давно погасли, оставляя их во власти густых теней. Под ногами хрустел песок и какой-то мусор, в нос бил запах сырой плесени и старого камня. Когда они оказались в тупиковом коридоре, где из-за закрытой двери старой молельни тянуло застоявшимся ладаном, Аксария вдруг резко вырвала руку. Её грудь лихорадочно вздымалась, корсет впивался в ребра, мешая дышать. — Мы не можем... — прошептала она, глядя на темное дерево двери в паре шагов. — Джон, если кто-то из людей Болтонов... или... Джон не отступил. Он сделал шаг вперед, вминая её в пространство между выступом стены и тяжелым дверным косяком. Его плащ зашуршал по камням, как крылья огромной птицы. В его глазах, обычно серых и спокойных, как зимнее небо, теперь метались искры первобытного, темного огня. — Мы можем, Аксария, — выдохнул он, и она увидела, как дрогнул его подбородок. — Весь мир рушится. Сансу заперли с этим чудовищем, мой отец молчит, твоя семья продает тебя короне... Мы можем. У нас остался этот час, прежде чем нас разведут по разным сторонам света. Аксария смотрела на него, и внутри неё что-то окончательно лопнуло. Она вспомнила Гвейна — его тихий смех и то, как послушно она когда-то ушла от него, потому что «так было нужно». Глядя в честные, измученные глаза Джона, она поняла: больше она не отступит. Плевать на Хайгарден, плевать на приличия. Она шагнула навстречу, обхватывая его шею руками, и впилась в его губы поцелуем, в котором было всё: и ярость на этот мир, и жажда обладания. Джон глухо зарычал, подхватывая её под бедра и почти вжимая в стену. Не разрывая поцелуя, он толкнул плечом дверь. Та поддалась с тяжелым скрипом. Внутри было темно и промозгло. Это были старые, заброшенные покои, где на массивной мебели лежали слои вековой пыли, а бледный лунный свет, пробивающийся сквозь узкое окно, рисовал на полу причудливые пятна. Джон прижал её спиной к холодному камню стены, и Аксария невольно вскрикнула — его горячие ладони уже скользили под её плащ, сминая тонкую ткань платья. Когда тяжелый шелк платья наконец соскользнул с её бедер, обнажая кожу холодному воздуху, Джон замер лишь на мгновение. Его рука, шершавая и властная, легла на её талию, притягивая к себе так сильно, что она почувствовала каждую стальную мышцу его бедер. Она перехватила его запястья, на мгновение останавливая этот хаос, и потянула на себя. Когда их глаза встретились в бледном лунном свете, она медленно подалась вперед. Она не просто коснулась его губ — она накрыла их глубоким, тягучим поцелуем, вкладывая в него всё то спокойствие и уверенность, которых ему сейчас так не хватало. Её язык мягко скользнул по его нижней губе, исследуя, пробуя, усмиряя. Джон замер. Гнев, который подпирал его изнутри, вдруг начал вытекать, сменяясь совсем другим жаром — густым и плавным, как расплавленный мед. Его руки перестали рвать ткань. Не разрывая поцелуя, он медленно переместил ладони на её талию. Его движения стали тягучими, почти гипнотическими. Шершавые пальцы, привыкшие к тяжести меча, теперь с немыслимой осторожностью скользили вниз по изгибу её бедра. Тонкий шелк платья под его ладонью казался живым. Когда он нашел разрез юбки и его кожа коснулась её обнаженной ноги, Аксария невольно выгнулась в его руках. Её стон подействовал на Джона как удар тока. Он со стоном втянул в себя воздух, и его пальцы инстинктивно сжались на её бедре, впиваясь в мягкую плоть. Это не была боль, это было властное, собственническое притяжение. Он прижал её к стене сильнее, чувствуя, как её ноги подкашиваются. Тот бешеный порыв, что гнал его по коридорам, окончательно растворился в её поцелуе, оставив после себя тяжелую, властную уверенность. Его ладонь, всё еще сжимавшая её бедро, медленно двинулась вверх, сминая шелк и тонкое полотно сорочки, пока не нашла теплое обнаженное тело. Его пальцы, чуть подрагивающие от едва сдерживаемого напряжения, коснулись её ребер, поднимаясь выше к завязкам корсета. Аксария прерывисто вздохнула, её голова откинулась назад, ударяясь о холодный камень стены, но Джон тут же подложил свою ладонь ей под затылок, оберегая, не давая почувствовать боль. Джон спустился поцелуями ниже, к её ключице, едва касаясь губами тонкой, почти прозрачной кожи. Он чувствовал, как бешено бьется её пульс, и этот ритм отдавался в его собственных висках. Его губы были горячими, требовательными, но движения оставались невыносимо плавными. Он перешел к плечу, вдыхая аромат её кожи, смешанный с запахом старой пыли, и в этот момент, не прерывая ласки, его свободная рука рванула шнуровку его собственного колета. Аксария слышала, как глухо ударилась о пол его тяжелая кожаная защита, как зашуршал брошенный в сторону лен. Джон избавлялся от одежды с какой-то мрачной решимостью, словно скидывал с себя всё, что связывало его с миром лордов и обязанностей. Она вцепилась пальцами в его обнаженное плечо, её ногти до боли впились в его крепкие мышцы, когда она почувствовала, как его рука скользнула вниз, под смятые юбки. — Джон... — её голос превратился в надтреснутый шепот, полный мольбы и ожидания. Он не ответил, лишь прижался лбом к её виску. Его пальцы коснулись её — медленно, дразняще, заставляя её затаить дыхание. А затем он вошел в неё пальцами. Сначала одним, глубоко и уверенно, прокладывая путь, затем вторым. Аксария издала долгий, дрожащий стон, который эхом отразился от голых стен пустой комнаты. Её колени окончательно ослабли, и только его рука, державшая её за талию, и стена за спиной не давали ей упасть. Джон начал двигать пальцами внутри неё — ритмично, властно, с той самой вкрадчивой силой, которая выбивала из неё всякую способность мыслить. Он проникал всё глубже, чувствуя её жар и то, как она судорожно сжимается вокруг него. Его собственное дыхание стало рваным, гортанным. Он видел, как на её лице отражается смесь удовольствия и сладкой муки, и это знание — что он сейчас единственная реальность для неё — пьянило сильнее любого южного вина. Джон медленно вывел пальцы, чувствуя, как Аксария судорожно вздохнула, пытаясь поймать ртом воздух. Она была мокрой, горячей и совершенно податливой в его руках. Он не дал ей опомниться — его ладони, широкие и жесткие, мертвой хваткой впились в её талию, приподнимая и заставляя её обхватить его бедра ногами. Джон подался вперед, прижимая её к камню всем весом своего тела, и вошел в неё одним мощным, глубоким толчком. Аксария вскрикнула, запрокидывая голову, и её крик захлебнулся, когда Джон тут же накрыл её рот своим, выпивая этот звук. Это было не то нежное прикосновение, что раньше — это было заполнение, грубое и честное, как сама жизнь на Севере. Она почувствовала его до самого конца, до боли, которая тут же обернулась ослепляющим наслаждением. Он начал двигаться. Медленно вначале, давая ей привыкнуть к его ритму, к его тяжести, а затем всё быстрее и неистовее. Каждое его движение выбивало из неё рваный стон. Джон не сводил с неё глаз, его дыхание обжигало её кожу, смешиваясь с запахом пота и соли. Его пальцы до синяков вжимались в её бедра, направляя её движения, заставляя встречать каждый его толчок. Аксария вцепилась в его плечи, её ногти оставляли красные полосы на его коже, но он, казалось, этого даже не замечал. Для него сейчас не существовало ни Сансы в лапах Болтона, ни отца, ни Стены — только этот тесный, пыльный угол, жар её тела и то, как она судорожно сжималась вокруг него при каждом движении. Стена за её спиной казалась ледяной, но Аксария этого не чувствовала — внутри неё полыхал пожар. Ритм становился невыносимым, заглушая шум шторма за окном. Она чувствовала, как наслаждение подкатывает волной, заставляя пальцы на ногах поджиматься, а в глазах темнеть. Он медленно опустил Аксарию на пол, но не позволил ей обернуться. Его ладони, горячие и влажные от пота, скользнули с её бедер на талию, и он одним властным движением развернул её лицом к стене. Аксария прерывисто выдохнула, когда её грудь коснулась холодного, шершавого камня. Контраст был оглушительным: лед стены перед ней и обжигающее тело Джона позади. Он прижался к ней всем весом, вдавливая её в камень, и она почувствовала каждый рельеф его мышц, каждую бляху на остатках его снаряжения. Его руки начали медленное, почти мучительное восхождение. Он скользил ладонями по её спине, прослеживая каждый позвонок, от поясницы до самых лопаток. Его пальцы оставляли невидимые следы на её разгоряченной коже, сминая остатки сорочки, которая теперь едва прикрывала её наготу. Джон уткнулся лицом в изгиб её шеи, вдыхая её запах так глубоко, будто пытался пропитаться им на всю оставшуюся жизнь. Его зубы едва ощутимо прихватили кожу на её плече, заставляя Аксарию вздрогнуть и закусить губу, чтобы не вскрикнуть слишком громко. Его ладони снова спустились к её талии, пальцы широко разошлись, накрывая её живот и бедра, притягивая её назад, чтобы она снова почувствовала его полную, неоспоримую силу. Он вошел в неё снова — сзади, резким и глубоким толчком, который заставил её ладони инстинктивно впиться в неровности каменной кладки. Ритм изменился. Джон двигался уверенно, направляя её, подчиняя себе её тело, которое теперь отвечало ему каждым вздохом и каждым движением. Жар, копившийся внизу живота, превратился в расплавленный свинец, готовый выплеснуться наружу. Его движения стали короче, жестче, зубы оскалились в почти звериной гримасе. Но даже сейчас, на грани этого безумия, в нем сработал тот самый северный холодный инстинкт. Когда волна наслаждения накрыла Аксарию, заставляя её тело выгнуться дугой и вскрикнуть в его плечо, Джон издал глухой, утробный рык. Он сжал её бедра так, что на коже завтра наверняка проступят темные пятна, и в самую последнюю секунду, когда контроль уже почти испарился, он резко, с силой вырвался из неё. Он отстранился лишь на дюйм, прижимаясь лбом к её лбу, тяжело и хрипло дыша. Его горячее семя окропило холодный камень стены и подол её смятого платья — горькое напоминание о том, что даже в этой страсти они остаются заложниками обстоятельств. Джон замер, не выпуская её из объятий, чувствуя, как его бьет крупная дрожь. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, вдыхая её запах, пытаясь унять бешеный бег сердца. Аксария дрожала не меньше, её ноги всё еще обвивали его талию, медленно соскальзывая вниз. В тишине комнаты было слышно только их рваное дыхание и отдаленный гул пира, который теперь казался звуком из другой жизни. Аксария открыла глаза — затуманенные, полные невысказанной боли. Она посмотрела на его плечи, на шрамы, на то, как он тяжело сглатывает, пытаясь прийти в себя. Он поднял голову. В его глазах не было триумфа — только глубокая, бесконечная печаль и та самая любовь, которая теперь станет для него вечным проклятием. Он накрыл её руку своей ладонью, прижимая её пальцы к своим губам. Они стояли в этой пыльной темноте, среди брошенных вещей и разбитых надежд, зная, что этот момент — высшая точка их истории. Дальше будут только ложь, Гавань и холод Севера. Но сейчас, в этом заброшенном углу Высокого Прилива, они были честны друг с другом так, как никогда не будут ни с кем другим. ——— [ 298 г. от З.Э. Дрифтмарк. Высокий Прилив. Пристань. ] Утро выдалось промозглым. Серый туман лениво полз по каменным плитам пристани, лип к подошвам сапог и забирался под плащи. В воздухе стояла густая, липкая тишина, которую нарушал лишь мерный плеск волн да редкий вскрик чаек. На самом краю, у кромки воды, замерла Минтаркс. Огромная обсидианово-серебристая драконица казалась куском живой ночи, случайно упавшим на берег. Её чешуя отливала металлом в тусклом свете рассвета, а голубые глаза, прозрачные и холодные, как лед за Стеной, внимательно следили за суетой людей. Она нетерпеливо переступила с лапы на лапу, и когти со скрежетом прочертили борозды в камне. Нед Старк стоял прямо, но в его плечах чувствовалась непомерная усталость. Рядом Кейтилин куталась в меха, её лицо было серым, а губы плотно сжаты — она почти не говорила, словно боялась, что если откроет рот, то вместо слов вырвется рыдание. Она не смотрела на Болтонов. Русе стоял поодаль, как всегда бесстрастный, а Рамси... Рамси выглядел пугающе бодрым. Его глаза блестели, а на губах играла та самая ленивая улыбка сытого зверя. Тот факт, что Санса не вышла проводить гостей, никого не удивил, но от этого пустого места рядом с Болтоном веяло холодом склепа. Поллиана подошла к Старкам. Её движения были резкими, она пыталась сохранить лицо леди, хотя внутри всё клокотало от ненависти к этому месту. — Лорд, леди, — она коротко склонила голову. Нед взял её за руку, его взгляд был полон тяжелого сочувствия. — Простите, принцесса, что Робб не смог выйти попрощаться. Дела на Севере требуют его внимания, — он сделал паузу, и в его голосе прорезалась искренняя горечь. — Я обязательно передам ему ваши слова. Все ваши слова. Поллиана лишь молча кивнула. Внезапно Арья, которая всё утро мрачно ковыряла носком сапога щель в плите, бросилась к ней и крепко обняла. Поллиана на мгновение замерла, а затем нежно погладила девочку по волосам, чувствуя, как та дрожит. Аксария стояла чуть в стороне, и каждый вдох давался ей с трудом. Она чувствовала на себе взгляд Джона. Он стоял за спиной отца, неподвижный, как изваяние. После их ночи между ними выросла стена еще выше прежней — стена из осознания того, что они только что потеряли. Джон смотрел на неё, не мигая. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Он не сделал ни шага навстречу, не подал знака, но в его глазах Аксария видела всё: и вкус пыли в заброшенной комнате, и жар его кожи, и ту самую клятву, которую он дал в темноте. Он прощался с ней так, будто его самого заживо зарывали в землю. — Пора, Аксария, — тихо позвала Поллиана, отстраняясь от Арьи. Аксария бросила последний взгляд на Джона. Секунда. Другая. Она знала, что если задержится еще на мгновение, то сорвется, побежит к нему, наплевав на Русе Болтона, на Тиреллов, на весь этот проклятый мир. Но она лишь судорожно сглотнула и последовала за принцессой к дракону. Они взобрались на Минтаркс. Кожа седла была холодной и влажной от тумана. Драконица издала низкий, утробный рокот, почувствовав вес своих всадниц. — Вахейрис! — скомандовала Поллиана. Мощный толчок, хлопок огромных крыльев, поднявший тучу пыли и соленых брызг, и Минтаркс взмыла в небо. Земля резко ушла из-под ног. Аксария прижалась к чешуе дракона, глядя вниз. Маленькие фигурки на пристани быстро уменьшались. Она видела темное пятно — Джона, который так и не отвел взгляда, пока тучи окончательно не скрыли их друг от друга. Они летели в Гавань, в свое золотое рабство, оставляя позади разбитое сердце Севера и крик Сансы, который всё еще эхом отдавался в их ушах. ——— [ 298 г. от З.Э. Западные Земли. Золотой Зуб. Закат. ] Пять дней в седле дракона — это не романтичная прогулка, это соленые губы, забитые пылью волосы и ломота в пояснице, которую не лечит ни одно вино. Они летели быстро, стараясь оставить холод Дрифтмарка за спиной. Первая ночь в Харренхолле была пропитана запахом гари и призраками; Аксария тогда проплакала до рассвета, глядя на Божье Око. Потом был Риверран, где Кейтилин, должно быть, уже вовсю оплакивали в письмах, и Аксария едва заставила себя выйти к ужину. Сейчас они сидели на широком парапете Золотого Зуба — замка, который буквально вгрызался в скалы на перевале. Под ними расстилалась долина, залитая жидким золотом заходящего солнца. Здесь уже пахло летом, нагретым камнем и богатством Ланнистеров. Аксария сидела на холодном камушке выступа, обхватив колени руками. Её дорожный плащ был заляпан грязью Речных земель, а лицо осунулось. Она всё еще чувствовала на губах вкус того прощального поцелуя и тяжесть ладоней Джона на своих бедрах. Это воспоминание жгло сильнее, чем солнце. Поллиана подошла к ней, на ходу откупоривая флягу с чем-то явно крепче воды. Она выглядела лучше — злость всегда была её лучшим топливом. — Хватит изображать плакальщицу, Аксария, — Поллиана присела рядом, бесцеремонно толкнув подругу плечом. — Мы пять дней тащимся через весь континент, и я не позволю тебе превратиться в пыль прямо здесь. — Мне всё равно, Поллиана, — глухо ответила Аксария, не отрывая взгляда от горизонта. — Хоть в Гавань, хоть в пекло. — А вот и нет. В Гавань мы всегда успеем, там нас ждет только вонь и интриги королевы, — Поллиана хитро прищурилась, отпивая из фляги. — Я только что говорила с мейстером Леффорда.. Аксария наконец повернула голову, вопросительно приподняв бровь. — Старый Лев всё-таки дожал своего золотого мальчика, — Поллиана усмехнулась. — Джейме Ланнистер женится. Завтра. На Кассиане Эстермонт. Представляешь это зрелище? Там турнир, Аксария. Огромный призовой фонд, лучшие рыцари Штормового Предела против западных спесивцев. Аксария молчала, переваривая информацию. Утес Кастерли. Джейме Ланнистер. Турнир. Это было так далеко от Стены, от черных плащей и запаха хвои. Это был мир, к которому она принадлежала по праву рождения. — Один день лету на Минтаркс, — продолжала Поллиана, наклонившись ближе. — Мы ворвемся туда прямо на свадьбу. Представь лица Ланнистеров, когда мы приземлимся в их внутреннем дворе. Ты — Роза Хайгардена, а не брошенная любовница Старка. Встряхнись. Полетели в Утес? Аксария медленно подняла голову. Её глаза, покрасневшие от бессонницы и ветра, на мгновение зажглись чем-то острым, почти лихорадочным. Образ Джона — его хмурое лицо, его руки, запах его плаща — на мгновение померк перед золотым маревом Запада. — Мы... мы успеем потом в Гавань? — голос её был хриплым, она прочистила горло и неловко поправила выбившийся локон. — Конечно, успеем, Аксария, — Поллиана усмехнулась, обнажая зубы в почти хищном оскале. Она протянула руку и бесцеремонно стерла пятно копоти со щеки подруги. — Король не убежит с железного стула, а вот посмотреть, как Джейме будет надевать плащ на эту черепаху из Эстермонтов — такое бывает раз в жизни. Аксария шумно выдохнула, чувствуя, как оцепенение, сковавшее её последние пять дней, начинает трещать по швам. Она посмотрела на свои грязные сапоги, на дрожащие пальцы и вдруг почувствовала дикую, злую потребность смыть с себя этот северный морок. — Сегодня? — она вскинула подбородок, и в этом жесте снова проступила порода Тиреллов. — Сегодня, — Поллиана решительно кивнула, выпрямляясь и бросая пустую флягу на камни. — Пойдем в замок, умоемся и сразу в небо. Нам нужно привести себя в порядок, чтобы мейстеры в Утесе решили, что мы сошли прямо с небес, а не вылезли из канавы. Аксария поднялась, ощущая тупую боль в затекших ногах. Она бросила последний взгляд на восток, туда, где за горными хребтами остался Дрифтмарк, Дредфорт и всё то, что вывернуло её наизнанку. — Идем, — твердо сказала она, и её шаг стал увереннее. Минтаркс внизу, во внутреннем дворе, издала короткий, гортанный клекот, будто почуяла перемену в настроении своей всадницы. Голубые глаза драконицы сверкнули в сумерках, отражая последние лучи заходящего солнца. В Золотом Зубе их провожали взглядами, полными суеверного ужаса и плохо скрытого подобострастия. Лорд Леффорд, суетливый старик в тяжёлом парчовом дублете, пахнущем нафталином и сыростью рудников, едва не запнулся о собственный подол, когда подносил Аксарии чашу с вином на дорогу. Слуги жались к стенам, шепча молитвы Семерым — для них Минтаркс была воплощением демонов из старых сказок, которые пришли забрать их души. Весь замок замер, пока две леди отмывали дорожную грязь в горячих ваннах, и лишь когда драконица взревела, расправляя крылья на рассветном ветру, замок облегчённо выдохнул. Сейчас, спустя пару часов, мир внизу превратился в лоскутное одеяло из изумрудных полей и золотистых холмов Запада. Ветер свистел в ушах, выбивая из глаз слёзы, но Аксария только сильнее вжималась в чешую, чувствуя, как холодный воздух выветривает из головы остатки ночных кошмаров. Минтаркс летела ровно, её мощные крылья разрезали тучи, как ножи — масло. Поллиана впереди сидела прямо, её спина была напряжена, а плащ развевался на ветру, как окровавленное знамя. Внезапно горизонт начал меняться. Там, где земля встречалась с Закатным морем, из тумана начал подниматься он — Утёс Кастерли. Огромная, неестественно высокая скала, в которой люди Тайвина Ланнистера прогрызли тысячи ходов, залов и галерей. С высоты замок казался спящим львом, чьи лапы уходят глубоко в океанскую пену. Солнце отражалось от золочёных куполов и окон, превращая цитадель в слепящий монолит. У подножия Утёса и в порту Ланниспорта уже кипела жизнь. Сотни шатров — золотых, красных, синих и зелёных — усеяли долину. Флаги Эстермонтов с их зелёными черепахами робко жались к огромным знамёнам с рычащими львами. Рыцари в сверкающих доспехах казались сверху крошечными оловянными солдатиками, но блеск их копий долетал даже до небес. Минтаркс уже начала заваливаться на левое крыло, готовясь к триумфальному приземлению, когда Поллиана резко, до хруста в костях, дернула поводья. Её взгляд, острый и панический, выхватил из утреннего марева силуэты, от которых кровь застыла в жилах. На скалистых террасах Утёса, заслоняя собой солнце, отдыхали те, кого в Вестеросе боялись больше, чем саму Иную Тьму. В центре, как черная гора, возвышался Балерион — его тень накрывала половину турнирного поля, а чешуя поглощала свет, словно бездна. Чуть поодаль, изогнув длинную шею, шипел кроваво-красный змей Караксес Деймона. Рядом с ним золотом отливала Сиракс Рейниры. Но хуже всего было темное пятно на утесе повыше. Каннибал. Огромный, угольно-черный, с горящими зелеными глазами. — Проклятье... — выдохнула Поллиана. Её сердце пустилось вскачь, ударяя в ребра. Если Деймон увидит её здесь без эскорта, он просто поджарит её для профилактики. А Станис... Станис заставит её до конца дней пересчитывать налоги в Штормовом Пределе. — Ты чего?! — вскрикнула Аксария, когда Минтаркс почти встала на дыбы в воздухе. — Мы сейчас упадем! — Молчи, Аксария! — рявкнула Поллиана, натягивая цепи так, что драконица возмущенно взвыла. — Просто молчи! Лучше уж мы упадем, Аксария! Принцесса рванула поводья вправо, уводя Минтаркс в крутой вираж. Драконица, почуяв страх хозяйки и запах более крупных хищников, буквально провалилась в облако, скрываясь из виду. Поллиана гнала её прочь от золотых знамен, туда, где к северу от замка начинались густые хвойные леса, окутанные туманом. Аксария судорожно вцепилась в чешую, её пальцы побелели, а холодный ветер выбивал из легких воздух. Она видела, как Поллиана лихорадочно оглядывается назад, проверяя, не взметнулась ли в небо черная тень Балериона. Минтаркс снижалась быстро, ветки сосен хлестали по крыльям с сухим треском. С тяжелым грохотом драконица приземлилась на небольшую проплешину среди вековых деревьев, поднимая в воздух тучу пожухлой хвои. Поллиана спрыгнула первой, её ноги подкосились от адреналина, но она тут же выпрямилась. От неё пахло дымом и озоном. — Всё, — она сорвала перчатку, вытирая липкий пот со лба. — Дальше пешком. В лесу было душно. Влажная хвоя пружинила под ногами, а туман, зацепившийся за кроны вековых сосен, мешался с тяжелым, звериным запахом дракона. Минтаркс, недовольно урча, складывала крылья, то и дело задевая мощным плечом стволы деревьев, отчего на всадниц сыпался мелкий мусор и капли росы. Аксария сползла по чешуе вниз. Ноги, привыкшие за пять дней к седлу, дрожали, а земля казалась предательски шаткой. Она едва не рухнула в мох, но вовремя ухватилась за корявый корень. — Ты видела их? — голос Аксарии сорвался на шепот. Она лихорадочно оглядывалась на просветы между деревьями, сквозь которые все еще виднелся золотой купол цитадели. — Поллиана, это был Балерион? Я клянусь, его тень накрыла море до самого горизонта. Там вся твоя семья. Поллиана не ответила. Она стояла спиной, судорожно расстегивая тяжелые ремни летного доспеха. Её пальцы в кожаных перчатках работали быстро, почти грубо. Когда очередная пряжка поддалась, принцесса швырнула нагрудник прямо в грязь. — Они не должны были быть здесь, — наконец выплюнула она, оборачиваясь. Глаза Поллианы лихорадочно блестели. Аксария подошла ближе, чувствуя, как страх подруги передается и ей. Она посмотрела на свои руки — ногти забиты грязью, кожа обветрилась до красноты. В Хайгардене служанки потратили бы неделю, чтобы привести её в порядок, а здесь у них был только ручей и злость Поллианы. — Главное, — Поллиана понизила голос до опасного шепота, косясь на верхушки сосен, — не смотреть в сторону королевской ложи. Они все там. Рейгар, Рейнира, Эйрион... Если почувствуешь на себе взгляд Деймона — просто падай в обморок или прикройся веером. — Поллиана, у меня нет веера, — Аксария нервно хихикнула, поправляя разорванный шелк на бедре. — Значит, добудешь, — отрезала принцесса. Они шли долго. Ноги Аксарии налились свинцом, а тонкая кожа сапог стерлась в кровь, но она не смела жаловаться. Поллиана шла впереди, и в её походке было что-то пугающее — она не выбирала дорогу, она буквально проламывалась сквозь кусты, не замечая, как ветки хлещут её по лицу. Её взгляд был расфокусирован; Аксария видела, как принцесса то и дело судорожно дергает плечом, словно сбрасывая чью-то невидимую, липкую руку. Наконец, лес расступился. На них обрушился гул тысячи голосов, ржание коней и запах жареного на вертелах мяса. Ланниспорт кипел. Город под Утёсом был забит до отказа лордами Запада и гостями из Штормовых земель. Всюду мелькали знамена со львами и черепахами Эстермонтов. — Нам нужно место, где нас не узнают сразу, — прохрипела Поллиана, резко останавливаясь у края дороги. Она схватила Аксарию за предплечье, и её хватка была болезненно крепкой. Аксария огляделась. Они вышли к задворкам огромного лагеря, где теснились палатки оруженосцев и мелких рыцарей. Здесь было грязно, воняло конским навозом и дешевым элем. — Посмотри на то здание у края гавани, — Аксария указала на покосившуюся таверну «Золотая клешня», над которой лениво полоскался выцветший флаг. — Там такая толпа, что на двух запыленных леди никто не посмотрит. Нам нужно украсть или купить плащи с капюшонами. Поллиана молча кивнула, её челюсти были плотно сжаты. Она выглядела так, будто была готова убить любого, кто встанет у неё на пути. Они двинулись через лагерь, стараясь держаться теней. Аксария чувствовала на себе сальные взгляды наемников и пьяные выкрики, от которых хотелось сжаться в комок. Для всех здесь они были просто девками, отбившимися от какого-нибудь обоза. Вдруг Поллиана резко замерла, уставившись на проезжающий мимо патруль в алых плащах. Поллиана проводила их взглядом, прижавшись спиной к шершавой стене амбара. Как только последний всадник скрылся за поворотом, она вдруг коротко хихикнула — звук был сухим и нервным, но в нём прорезался тот самый азарт, который всегда толкал её на безумства. Они нырнули за «Золотую клешню». У заднего входа в лавку старьёвщика, пропахшую кислым вином и старой кожей, висели на верёвке два тяжёлых плаща. Один был бурым, как засохшая грязь, второй — серо-зелёным, с огромным капюшоном, в котором можно было спрятать голову дракона. Поллиана, не раздумывая, сорвала их с крючьев, бросив на пустую бочку пару медных грошей — чисто для успокоения совести Семерых. Они быстро накинули плащи поверх своих испорченных платьев. — Ну и ну, — Аксария покрутилась, пытаясь разглядеть себя в мутном окне. Ткань плаща была грубой, колючей, она неприятно царапала шею, а запах дешёвого табака и копоти забивал ноздри. — Мы выглядим как два гнома. — Скорее как два мешка с картошкой, — подхватила Поллиана, натягивая капюшон так низко, что остался виден только кончик носа. Она поправила воротник, под которым всё ещё горела кожа — фантомное ощущение ошейника Рамси заставило её на секунду замереть, но она тут же встряхнула головой, отгоняя морок. — Зато нас не узнает даже родная мать, не то что мой занудный кузен. Они вышли из тесного переулка, и перед ними открылось всё величие турнирного поля. Гул толпы здесь был оглушительным. Герольды в золочёных одеждах выдували медь, объявляя прибытие великих домов. Пестрые шатры тянулись до самого горизонта, а над королевской ложей лениво колыхались на ветру огромные штандарты. Гул толпы здесь переходил в нестройный ор. Возле сколоченных на скорую руку помостов стояли зазывалы — потные мужики с красными лицами, которые трясли кожаными мешочками с монетами, заманивая народ. На черных досках мелом были нацарапаны имена. — Ставьте на Золотого Льва! — орал один, брызжа слюной. — Сегодня он не промахнется, свадьба на носу, боги благоволят жениху! Один к трем на победу Сира Джейме! Поллиана замерла, прислушиваясь к звону монет. В её глазах, скрытых глубокой тенью капюшона, вспыхнул опасный, почти лихорадочный огонек. Она вдруг начала лихорадочно шарить по карманам своего грязного плаща, запуская пальцы в потайные разрезы под рваной шерстью. — Поллиана... нет... — Аксария округлила глаза, наблюдая, как подруга выуживает из подкладки тяжелый золотой дракон. Поллиана лишь коротко, дерзко усмехнулась, перекатывая монету по костяшкам пальцев. От неё всё еще пахло мокрой хвоей и тем странным, звериным холодом, который она привезла с Севера, но сейчас в ней проснулась истинная дочь Валирии. — Если я проиграю, Аксария, то хотя бы буду знать, что моя удача осталась в Винтерфелле, — прошептала она, и в её голосе проскользнула злая ирония. — А если выиграю — нам будет на что купить нормальные сапоги вместо этого мусора. Аксария посмотрела на доску с именами, затем на сосредоточенное лицо подруги. Нелепость ситуации вдруг ударила ей в голову, как крепкое вино. Принцесса крови и леди Хайгардена в мешках из-под картошки выбирают, на кого спустить золото среди вонючей толпы. Она не выдержала и тихо рассмеялась, прикрывая рот ладонью. — Ладно, — Аксария подошла ближе, тоже щурясь на надписи. — Но только не на Джейме. Это слишком просто. Посмотри вот на этого... «Черный Пес из Окскросса»? Звучит так, будто он свалится в первой же сшибке. — Значит, ставим против него, — Поллиана решительно двинулась к помосту, толкаясь локтями. — Эй, почтенный! Принимай ставку. — Поллиана, стой, — Аксария резко затормозила, едва не наступив на подол своего грязного плаща. Она во все глаза смотрела на доску, где рядом с золотым львом Ланнистеров красовалось черное знамя с боевыми рогами Каронов. — Это же... Лорд Ночной Песни? Генри Карон? Поллиана обернулась, и под капюшоном блеснула её хищная, лихорадочная улыбка. Она пересчитала оставшиеся монеты, и в её движениях снова проступила та резкость, которую она привезла из Дредфорта — только теперь это была не паника, а злой азарт. — О, да, — выдохнула принцесса, и в её голосе прорезалось странное уважение. — Верховный маршал Марок. Говорят, его жена умерла в родах, а он даже не прервал осаду, чтобы её похоронить. Аксария невольно сглотнула. — Пять золотых на лорда Карона! — звонко бросила Поллиана, выкладывая монеты перед опешившим зазывалой. — На то, что он выбьет из Льва всё его золото в первом же круге. Букмекер быстро сгреб золото, подозрительно косясь на «нищенок», но Поллиана уже тащила Аксарию прочь, поближе к барьерам, где готовили коней. — Пойдем, — шепнула принцесса, переходя на быстрый шаг. — Покажу тебе его. Они вышли к самому краю ограждения, где толпа была чуть реже, но напряжение — выше. Аксария остановилась, чувствуя, как под грубой шерстью плаща чешется кожа. Она осторожно высвободила руку и поправила выбившийся локон, заправляя его под капюшон. Пальцы всё еще дрожали. Перед ними развернулось поле. Оно дышало. Тысячи людей на трибунах сливались в единый пестрый шум, но здесь, у земли, всё было иначе. Слышался скрежет доспехов, тяжелое фырканье коней и сухие выкрики оруженосцев. — Вон там, — Поллиана кивнула подбородком в сторону дальних шатров, где развевалось знамя Ночной Песни. Генри Карон стоял у своего вороного жеребца, который нетерпеливо бил копытом, взрывая влажный дерн. Лорд не был облачен в шлем — его лицо, вырубленное из камня, было открыто всем ветрам. Он о чем-то говорил с невысоким рыцарем в цветах Свайфтов, и его голос, низкий и рокочущий, долетал до них обрывками фраз, лишенных всякой любезности. Генри не улыбался. Он коротко, рубящим жестом руки оборвал собеседника, и тот, неловко поклонившись, поспешил ретироваться. В каждом движении лорда Карона сквозила тяжелая, ленивая мощь хищника, которому наскучила игра. Он взял из рук оруженосца тяжелую чашу, приложился к ней, и Аксария заметила, как перекатились мышцы на его шее. Его взгляд, свинцовый и пустой, лениво скользил по рядам простолюдинов у барьера. Поллиана легонько пихнула Аксарию локтем под ребра, не сводя глаз с лорда Ночной Песни. — Ну, хорош, да? — прошептала она, и в её голосе прорезалось девичье, почти забытое за эти пять дней дороги озорство. — Скажи, что хорош. Аксария посмотрела на подругу, затем снова на мужчину у коня. Она увидела, как солнце бликует на его темных, растрепанных волосах и как уверенно его рука в мозолях легла на гриву жеребца. Она ехидно улыбнулась, стараясь скрыть, что её собственное сердце предательски пропустило удар. — Ну... — Аксария картинно потянула паузу, нехотя соглашаясь. — Допустим. Для любительниц штормов и грубого камня — в самый раз. — Да брось, он просто красавчик, — фыркнула Поллиана, поправляя капюшон. — У него на лице написано, что он знает, как обращаться и с мечом, и с женщиной. В этот момент Генри Карон, словно почувствовав на себе пристальный взгляд, резко обернулся. Его свинцовые глаза полоснули по толпе именно в том месте, где стояли девушки. Аксария охнула, и они обе, синхронно и по-детски испуганно, нырнули за каменный выступ барьера, прижимаясь спинами к холодной кладке. На арене взревели трубы. Первый раунд был объявлен. Гул толпы на мгновение стих, сменившись тяжелым топотом копыт. Поллиана вдруг выпрямилась и посмотрела в сторону торговых рядов, которые яркими пятнами тянулись вдоль городской стены. Её лицо стало серьезным, а взгляд — сосредоточенным. — Аксария, слушай, — она быстро схватила подругу за руки. — Мне нужно отойти. Аксария опешила, её пальцы судорожно сжали края плаща. — Что? Нет! — она испуганно округлила глаза. — Поллиана, ты с ума сошла? Мы договорились не разделяться! Тут тысячи людей, патрули, а если тебя узнают? — С тобой ничего не случится! — Поллиана перебила её, встряхнув за плечи. — Просто стой здесь, смотри на своего Карона и не попадайся на глаза страже. Я обернусь быстро, одна нога здесь, другая там. Под этим капюшоном я просто девка с рынка. — Поллиана... — начала было Аксария, но принцесса уже отстранилась. — Сиди тихо, Роза, — бросила она напоследок с той самой властной ноткой, которая не терпела возражений. Поллиана нырнула в толпу, её серый силуэт мгновенно растворился среди сотен других плащей. Аксария осталась стоять у выступа, чувствуя себя ужасно беззащитной в этом кричащем, пахнущем металлом и кровью мире. Она осторожно выглянула из-за камня. Генри Карон уже был в седле. Он опустил забрало, и в этот момент вороной конь рванул с места, вгрызаясь копытами в дерн. Аксария вцепилась в край барьера, провожая его взглядом и молясь всем богам сразу — и тем, что в Хайгардене, и тем, что остались на холодном Севере.