Глава 35.

Аксария захлопнула папку с письмами, и звук сухой кожи о мрамор эхом разнесся по саду. Алисента выглядела изнуренной; она то и дело потирала виски, словно бесконечные вести о рождении наследников мелких лордов и северных смертях вызывали у неё мигрень. — «...и лорд Слинт из Малой Заводи смиренно просит подтвердить права его новорожденного внука на мельничные угодья, — Аксария монотонно перевернула лист, — а также еще одно подтверждение из Темнолесья. Пятое за утро. Смерть Рамси Болтона официально признана несчастным случаем на охоте, леди Санса Старк приняла вдовство и глубокий траур. Север скорбит, насколько это вообще возможно для Севера». Гвейн стоял за спиной сестры, сложив руки на груди, и его взгляд то и дело возвращался к Аксарии, которая старательно избегала смотреть ему в глаза. — От отца всё еще нет вестей, — сухо заметил он. Алисента вздохнула, вспоминая, как тяжело Отто перенес свое смещение с поста Десницы. — Он еще в пути, Гвейн. Старомест не близок, а отец не станет слать воронов, пока не доберется до безопасных стен дома. Ему нужно время, чтобы... примириться с переменами. — Мне кажется, лорд Отто прибудет в Хайтауэр не раньше, чем через две недели, — подала голос Аксария. — Дорога Роз сейчас забита обозами, а почтовые тракты на юге всегда были медленнее, чем нам хотелось бы. Гвейн усмехнулся, глядя на её профиль. — Мы с леди Оленной и Гарланом ехали оттуда ровно четырнадцать дней. И это с учетом того, что мы задержались в Дорнийских Марках, сопровождая лорда Дондарриона и Маргери после их венчания. Аксария не ответила. Она лишь плотнее сжала пальцы на папке с письмами, чувствуя, как затянувшийся день давит на плечи. Алисента, заметив эту тяжелую тишину, мягко коснулась руки своей фрейлины. Она видела, как Аксария весь день стоически переносила это испытание: молитвы в септе, аудиенция у короля, бесконечные доклады, встречи с Тайвином и Серсеей — и всё это время Гвейн находился в шаге от неё, напоминая о прошлом каждым своим взглядом. — Прости, дорогая, — негромко произнесла Алисента, обращаясь к Аксарии. — Я знаю, сегодня день выдался на редкость тяжелым. Она сделала паузу, оглядев их обоих — напряженного Гвейна и поникшую Аксарию, — но её голос остался ровным и требовательным, подобающим королеве. — Но нам нужно сделать еще один заход. Перед тем как я отпущу тебя на покой, мы должны навестить мастерскую шелкопрядов в нижнем замке. Аксария тихо кивнула, не поднимая головы. — Конечно, Ваше Величество, — прошептала она. Гвейн коротко и сухо кивнул, признавая авторитет сестры. Алисента, выпрямив спину и сложив руки перед собой в привычном благочестивом жесте, первой направилась к выходу из сада. Гвейн и Аксария последовали за ней, разделенные лишь парой шагов Алисента, Гвейн и Аксария заняли места в просторном закрытом паланкине. Носильщики в ливреях Хайтауэров слаженно подняли конструкцию, и они тронулись в путь через извилистые улицы столицы. Для Аксарии, которая до этого видела лишь холодный Север и залы Красного замка, Гавань за стенами крепости предстала во всем своем пугающем и живом хаосе. Она невольно прильнула к резному окну паланкина, глядя на то, как величие великих септ сменяется зловонными тупиками и бесконечной толпой. Гвейн не сводил с неё глаз, внимательно наблюдая за тем, как расширяются её зрачки при виде нищеты и блеска города, который он знал как свои пять пальцев. Когда они достигли мастерских в нижнем городе, паланкин плавно опустился на землю. Алисента, сохранив безупречную осанку, поднялась первой. — Оставайтесь здесь, — бросила она тоном, не терпящим возражений. — Не нужно смущать стражу и рабочих лишней суетой, я быстро проверю работу и вернусь. Считайте это вашей минутой отдыха. Она вышла, и тяжелая занавеска паланкина опустилась, отсекая шум улицы. Внутри мгновенно стало душно и тесно. Гвейн ухмыльнулся, откинувшись на мягкие подушки паланкина. Это стечение обстоятельств — тесное пространство, полумрак и внезапный уход сестры — явно забавляло его. Он изучал профиль Аксарии, которая, казалось, пыталась слиться с обивкой. — Акси, — негромко произнес он, используя то самое сокращение, которое когда-то принадлежало только им двоим, — я смущаю тебя? Аксария замерла. Это имя, произнесенное его низким голосом, отозвалось где-то под ребрами, но она лишь сильнее сжала руки на коленях. — Нет, Гвейн, — ответила она, не поднимая глаз, хотя её голос прозвучал чуть тише, чем ей хотелось бы. Снаружи доносился гул Блошиного Конца: крики торговцев, ругань стражников и бесконечный шум толпы. Гвейн проследил за её взглядом, направленным в сторону занавески. — Тебя удивляет Гавань? — спросил он уже без насмешки, почти мягко. — Тут душно, — Аксария, наконец, подняла на него глаза. В полумраке её взгляд казался испуганным и одновременно ищущим. — И пахнет... Гвейн усмехнулся, и в этой короткой улыбке проскользнуло нечто от того парня, которого она знала в Хайгардене. — Да, знаю. К этому привыкаешь, но никогда не полюбишь. Наступила тишина. Они оба замолчали, глядя друг на друга в тесном пространстве. Аксария внимательно разглядывала его черты, пытаясь найти в нынешнем Гвейне того мужчину, которого она знала до своего северного путешествия. Гвейн отвечал ей тем же, его взгляд стал тяжелым и нечитаемым. Воздух между ними будто наэлектризовался, и на мгновение показалось, что вот-вот случится какой-то порыв — слово или жест, который разрушит стену, выстроенную за этот долгий день. Но в этот момент занавеска резко распахнулась, впустив внутрь яркий свет и шум улицы. Аксария и Гвейн, словно пойманные за чем-то запретным дети, мгновенно выпрямились и отпрянули друг от друга в разные стороны паланкина. Алисента замерла в проеме, держась за край рамы. Она перевела взгляд с брата на фрейлину, её брови поползли вверх в немом вопросе. Гвейн, в отличие от Аксарии, даже не пытался скрыть наглую, торжествующую улыбку. Алисента молча зашла внутрь, подобрала юбки и тяжело опустилась на сиденье, шумно выдыхая. — Возвращаемся в замок, — бросила она носильщикам. — И молитесь, чтобы у меня хватило сил дойти до своих покоев. Гвейн, заметив изнуренный вид сестры, лениво потянулся и окинул её покровительственным взглядом. — Я смогу донести тебя до самой опочивальни, Алисента, если вдруг твой дух потерпит провал раньше, чем ноги достигнут лестницы, — в его голосе прозвучала та самая мальчишеская дерзость, которую он позволял себе только в кругу семьи. Алисента медленно открыла глаза и посмотрела на брата с такой ехидной миной, что Аксария невольно вжала голову в плечи. — Главное, после этого героического подвига донеси себя именно до своих покоев, Гвейн, — отрезала королева, бросив красноречивый взгляд сначала на него, а затем на притихшую фрейлину. Гвейн лишь шире ухмыльнулся, ничуть не задетый её колкостью. Паланкин качнулся, и они в полном молчании, разбавленном лишь самодовольным видом Гвейна и раздраженным вздохом королевы, продолжили путь к Красному замку. Гаейн, как и подобает галантному рыцарю и верному брату, проводил дам до самого жилого крыла. В коридорах Красного замка уже зажигали факелы, отбрасывая длинные, пляшущие тени на каменные стены. Покои Алисенты и Аксарии располагались по соседству, имея даже общую террасу, разделенную лишь кованой решеткой. — Доброй ночи, Ваше Величество. Доброй ночи, Гвейн, — Аксария присела в коротком реверансе у своей двери, стараясь сохранять голос ровным. Она зашла внутрь, но, повинуясь внезапному порыву, не задвинула тяжелый засов, оставив узкую щель. В тишине вечернего коридора голоса брата и сестры были слышны отчетливо. — И что это было, Гвейн? — голос Алисенты мгновенно утратил придворную мягкость, став сухим и предостерегающим. — Ты только недавно изливал мне душу о том, как ты метался в Хайгардене. А теперь ты снова лезешь в то же пламя, едва завидев знакомый профиль. Гвейн издал короткий, небрежный смешок, хотя в его глубине Аксария уловила ту самую нотку горечи, о которой говорила королева. — О, Алисента, никто не собирается бросаться со скалы из-за неразделенной любви, — ответил он, и послышался шорох его плаща. — Мы взрослые люди. Это просто вежливость и... старая привычка. — Вежливость? — переспросила Алисента, и в её голосе прорезались нотки холодного сомнения. Гвейн лишь невозмутимо кивнул, поправляя воротник своего камзола. — Привычка? — вскинула она бровь, не сводя с него пристального взгляда. — Всё верно, Алисента. Старые привычки умирают последними, — ответил он с той же легкой ухмылкой. Алисента, не выдержав этой его напускной беззаботности, слегка ткнула брата в плечо, заставляя его стать серьезнее. Она подошла почти вплотную, так что свет факела в коридоре выхватил её полное тревоги лицо. — Любовь — это не игра в кости, брат. Ты сам знаешь, как глубоко она ранит, — Алисента, казалось, подошла ближе к нему. — Ты слишком много думаешь о чужих ранах, сестренка. Визерис добрый человек, но сомневаюсь, что он учит тебя тонкостям сердечных порывов между чтением указов и приемом мейстеров. — он произнес это с той долей любящей наглости, которая была позволена только ему. Алисента резко выдохнула — Аксария почти физически почувствовала, как та задохнулась от возмущения и боли. — Иди к себе. — прошипела королева. — И молись, чтобы твоя самоуверенность не вышла боком нам всем. — Спи спокойно, Ваше Величество, — бросил Гвейн. Шаги Алисенты затихли в глубине коридора, и воцарилась тяжелая, гулкая тишина Красного замка. Аксария, затаив дыхание, ждала, что вот-вот услышит удаляющийся стук каблуков Гвейна, но он не двигался. Она нахмурилась, чувствуя, как сердце предательски частит, и потянулась к ручке, чтобы медленно и бесшумно закрыть дверь до конца. В тот момент, когда щель почти исчезла, раздался глухой стук. Гвейн, проявив рыцарскую реакцию, ловко вставил носок своего сапога в дверной проем, блокируя замок. Аксария замерла, её рука так и осталась лежать на дереве. Она не дышала. — Любопытство — это не привычка, Акси, это уже черта характера, — раздался его тихий, бархатистый голос прямо за дверью. Он медленно, с легким нажимом отодвинул дверь, расширяя щель ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. Гвейн стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё сверху вниз с той самой невыносимой ухмылкой, которая говорила о том, что он знал о её присутствии с самой первой секунды. Аксария почувствовала, как по спине пробежал холодок, но она упрямо сжала ручку двери, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Спокойной ночи, Гвейн, — выговорила она, стараясь, чтобы голос звучал максимально сухо и финально. Гвейн лишь приподнял бровь, и его ухмылка стала еще более дерзкой. — Мы уже прощались, Акси, — протянул он, игнорируя её холодный тон. Он с легким нажимом подался вперед, и дверь под его плечом отодвинулась еще на несколько дюймов, впуская в комнату полоску света из коридора. Аксария почувствовала, как внутри закипает ярость. — Я сказала, спокойной ночи, — прошипела она, уже не скрывая злости и пытаясь навалиться на дверь всем весом, чтобы вытолкнуть его сапог. Её глаза сверкнули в полумраке. Весь этот бесконечный день, проведенный в метре от него под надзором королевы, и так вымотал её до предела. А теперь он стоял здесь, в дверях её покоев, как будто за этим порогом всё еще действовали правила Хайгардена. Гвейн даже не шелохнулся, когда она навалилась на дверь всем весом. Его сапог застрял в проеме, как стальной клин, а сам он лишь с легким интересом наблюдал за её тщетными усилиями. — Не злись, — нагло бросил он. — Ты же сама слышала: мы взрослые люди. Взрослые люди не хлопают дверями перед носом у старых друзей. — Мы не друзья, Гвейн, — прошипела она, чувствуя, как от злости и усталости щиплет глаза. Гвейн тяжело вздохнул, и на мгновение в его взгляде мелькнула искренняя усталость от этого затянувшегося противостояния. — Хватит, Аксария, — произнес он тише, но тверже. — Просто пусти меня. Она вскинула на него глаза, полные колючего недоверия, готовая к очередной колкости, но Гвейн лишь обезоруживающе приподнял ладони, преграждая путь любым новым возражениям. — Мы подружимся, — добавил он с той самой интонацией, которая не оставляла места для споров. Аксария театрально закатила глаза — привычка, которую он знал наизусть еще с их времен в Хайгардене — и, резко развернувшись, отошла вглубь комнаты. Гвейн проводил её взглядом, довольно ухмыльнувшись этому знакомому жесту, и по-хозяйски опустился в глубокое кресло у камина. — Говори тише, — Аксария обернулась к нему, сложив руки на груди, и указала взглядом на стену. — Алисента за стенкой. Если она услышит здесь мужской голос в такой час, мне не помогут никакие оправдания. Гвейн лениво откинулся на спинку кресла, разглядывая её в неверном свете догорающих свечей. — Тогда сядь ближе, Акси, — он похлопал по подлокотнику соседнего кресла. — Я буду стоять здесь, — упрямо отрезала она, не двигаясь с места. Гвейн вздохнул, его губы тронула озорная ухмылка. — Как пожелаешь, — громко, почти в полный голос произнес он, нарочито четко выговаривая слова. — Я просто хотел сказать, ЧТО ТВОЙ СЕВЕРНЫЙ ВОЛК, ДОЛЖНО БЫТЬ, БЫЛ СОВСЕМ ЛИШЕН ГОЛОВЫ, РАЗ ТАК... — Гвейн! — Аксария зашипела, как рассерженная кошка, и, не раздумывая, схватила с туалетного столика мягкую шелковую подушечку, запустив её точно ему в лицо. Хайтауэр со смехом поймал снаряд у самой головы, но своей цели добился. Аксария, чертыхаясь про себя, стремительно пересекла комнату и буквально рухнула в соседнее кресло, лишь бы он замолчал. Ей, в отличие от брата королевы, было совсем не всё равно, что подумает Алисента, чьи строгие взгляды на мораль не предполагали ночных посиделок фрейлин с рыцарями. — Доволен? — прошептала она, наклонившись к нему. — Вполне, — Гвейн тоже понизил голос, возвращаясь к тому самому вкрадчивому, родному тону. — Северный волк? — Аксария нахмурилась, стараясь, чтобы её шепот звучал максимально холодно. — О чем ты вообще? Гвейн, чувствуя, что она наконец-то сидит в зоне досягаемости, отложил подушку и подался вперед. Свет от камина подчеркивал его лукавую ухмылку, но в глазах читалось искреннее любопытство, смешанное с привычным желанием докопаться до сути. — Я говорю, что парень совсем был лишён головы, Акси, — он понизил голос до едва различимого рокота. — Кто в здравом уме уйдет на Стену просто от «несчастной влюбленности»? Поллиана сегодня пела соловьем о том, как бедный Джон Старк не выдержал твоего отъезда. Но мы-то с тобой знаем, что из-за простого отказа мужчины не бегут в Ночной Дозор, чтобы до конца дней пялиться на ледяную глыбу. Аксария почувствовала, как внутри всё сжалось при упоминании Джона и того самого утра, когда она покинула Север. Она лишь неопределенно пожала плечами, делая вид, что её это совершенно не трогает. — И что с того? Люди делают глупости. Ты за этим пришёл среди ночи? Чтобы обсудить кадровые перестановки в Ночном Дозоре? — она скрестила руки на груди, пытаясь защититься от его проницательного взгляда. Гвейн усмехнулся, медленно переводя взгляд с её глаз на сцепленные пальцы. — И да, и нет, — честно признался он. — Просто мне чертовски интересно. Я слишком хорошо тебя знаю. Аксария слегка склонила голову набок, глядя на него с вызовом. — Видишь ли, я почти уверен, что ты не отказывала Джону Старку, — Гвейн произнес это мягко, но в его голосе прозвучала уверенность человека, который знает финал истории еще до того, как открыл книгу. Аксария вспыхнула, и её холодная маска окончательно треснула. — С чего ты взял? — начала она, и слова посыпались из неё градом. — Ты не был на Севере, Гвейн! Ты не видел, какой там холод и какие там люди. — О, разумеется, — мягко вставил Гвейн, кивая с предельно серьезным лицом. — Дикий край, дикие нравы. Должно быть, это ужасно выматывает. — Джон Старк — упрямый идеалист, — продолжала она, не замечая его иронии. — Он сам принял это решение. Поллиана всё верно сказала, он просто не смог принять реальность. — Ну конечно, — Гвейн сочувственно приподнял брови. — Бедный малый просто столкнулся с суровой действительностью. Старк, законный сын своего отца, надежда Севера — и вдруг такая импульсивность. — Между нами ничего не могло быть, и я ясно дала это понять с самого начала! — Аксария уже почти задыхалась от собственного возмущения. — Его уход — это его выбор, его долг, а не результат какой-то там «страсти», которую ты себе навоображал! — Безусловно, — Гвейн сложил руки на груди, и его ухмылка стала почти осязаемой. — Именно так это и работает. Мужчины всегда бросают свое наследство и право на Винтерфелл ради ледяной Стены просто потому, что им нравится черный цвет. Никаких чувств, Акси, только голый патриотизм. Аксария осеклась, наткнувшись на этот его взгляд. Он смотрел на неё так же, как в Хайгардене, когда она пыталась скрыть, что съела лишнее или втайне от Мейса пошла на тренировку к рыцарям. Он знал этот тон, эту излишнюю пылкость — он знал, что сейчас она врет. Её это взбесило. Она подалась вперед и выставила указательный палец прямо перед его лицом. — И даже если бы что-то случилось, Гвейн, — прошипела она, — это не твое дело! Мы с тобой всё выяснили и закончили еще до того, как я увидела первый снег Винтерфелла! Ты не имеешь права допрашивать меня! — А кто тебя допрашивает? — он осторожно отвел её палец от своего лица, не разрывая зрительного контакта. Он помолчал секунду, и его обычная маска самоуверенного наглеца на мгновение дала трещину. Гвейн вспомнил те недели в Хайгардене, когда Аксария только уехала на Север: пустые аллеи, тишина в её покоях и то давящее чувство незавершенности, которое преследовало его в каждом углу их общего прошлого. Пока он мучился от осознания того, что её больше нет рядом, она уже была в Винтерфелле. — Мне было просто интересно, Аксария, — произнес он, и в его голосе больше не было насмешки. Она растерянно моргнула. Весь её боевой запал куда-то испарился. — Мне было... важно знать это, — добавил Гвейн, отводя взгляд к огню. Аксария нахмурилась, чувствуя, как меняется атмосфера в комнате. Она прекрасно понимала, почему так яростно бросилась защищать свою ложь. Дело было не в Джоне Старке и не в его уходе на Стену, а в том, что всё это началось всего через две недели после того, как они с Гвейном решили разойтись. Она замерла, глядя на то, как огонь в камине отражается в глазах Гвейна. Вся её колючая защита рассыпалась в прах от этого тихого «важно знать». Она видела, как он борется с воображаемыми картинами её северной жизни — с образами Джона Старка, который был рядом с ней в те недели, пока сам Гвейн мерил шагами пустые аллеи Хайгардена. Гвейн медленно поднялся с кресла. Его движения утратили прежнюю вальяжность, став тяжелыми и какими-то непривычно усталыми. Он бросил на неё еще один короткий, пронзительный взгляд, в котором читалось прощание не просто с этим вечером, а с той надеждой, которую он, возможно, неосознанно хранил. — Доброй ночи, Аксария, — произнес он, направляясь к выходу. Она молча последовала за ним, чтобы закрыть дверь. У самого порога Гвейн остановился и обернулся. Расстояние между ними сократилось до минимума, и в полумраке коридора его голос звучал почти как шепот. Он заметил ту тень вины, которая легла на её лицо, и то, как она сжала пальцы. — Не надо, — мягко сказал он, едва коснувшись её плеча. — Не смотри так, будто совершила преступление. Ты вольна была делать то, что считала нужным. Я мог поступить так же, Аксария. Мы взрослые люди, помнишь? Его слова должны были принести облегчение, но Аксарию больно кольнуло прямо в сердце. Он сказал «я мог сделать так же», но она знала — он этого не сделал. — Иди спать, — добавил Гвейн с грустной, но удивительно нежной улыбкой. — И не бойся Алисенты. Он вышел в коридор, и Аксария еще долго стояла у закрытой двери, прижавшись лбом к холодному дереву, чувствуя, как его запоздалое прощение жжет сильнее, чем любая из его прошлых насмешек. ——— [298 год от З.Э. Королевская Гавань. Терраса у Малого совета. Начало Лета] Утро выдалось ослепительно ярким, из тех, что обещают долгий и изнурительный зной, но пока лишь ласкают прохладным морским бризом с Черноводной. В одной из малых переговорных комнат, чьи высокие стрельчатые окна выходили прямо на террасу, шел затянувшийся разговор. У массивных дубовых дверей, ведущих в сад, поджидая подругу, расположились Поллиана и Сир Гарлан Тирелл. Гарлан, прибывший в столицу вместе с леди Оленной после пышной свадьбы Маргери, готовился официально присоединиться к рыцарям Королевской Гавани. Пока он и Поллиана грелись на солнце, из-за полуоткрытых створок доносился дуэт двух самых острых языков Вестероса: Оленны Тирелл и королевы Алисенты. — ...И кто, скажите на милость, додумался оставить Золотые плащи без твердой руки? — долетел до сада ворчливый, но властный голос Королевы Шипов. — Если он командующий, то я — септа в Великом Септуарии. — Леди Оленна, принц Деймон... — голос Алисенты звучал непривычно мягко, с ноткой затаенного сочувствия к собеседнице, — принц обладает своим, весьма специфическим видением порядка. Хотя я не могу не согласиться: дисциплина в городе оставляет желать лучшего. — «Специфическим видением»! — фыркнула Оленна. — Дорогая моя, у него видение только на кубки с вином и сомнительных девиц. Мы с вами тратим утро на обсуждение поставок зерна. Снаружи, на террасе, Гарлан и Поллиана переглянулись. Поллиана прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать смешок, а Гарлан, чей авторитет как рыцаря был безупречен, лишь беспомощно дернул плечом, борясь с улыбкой. Они сидели на каменном парапете, подставив лица солнцу, и ждали Аксарию, которая застряла внутри в качестве фрейлины, вынужденной выслушивать этот бесконечный разбор полетов. — ...Помилуйте, Алисента, — голос Оленны Тирелл стал еще более язвительным, просачиваясь сквозь щели тяжелых дверей. — Если этот ваш Порочный Принц продолжит в том же духе, единственное зерно, которое будет волновать город — это то, которое он рассыпает в постелях шлюх Блошиного Конца. За дверями повисла густая, звенящая тишина. Было почти физически слышно, как Алисента, воспитанная в строгих традициях Староместа, подбирает слова, чтобы не подтвердить эту вопиющую бестактность, но и не солгать. Поллиана, всё это время державшаяся из последних сил, наконец не выдержала. Её плечи мелко затряслись, и тихий, приглушенный смех все-таки вырвался наружу, нарушая покой террасы. Она согнулась пополам, пряча лицо в ладонях, потому что пауза со стороны королевы была слишком красноречивой. Гарлан Тирелл, сидевший рядом, повернул голову к Поллиане. На его лице расцвела та самая знаменитая, мягкая и обезоруживающая улыбка, за которую его обожали в Хайгардене. Он лениво прищурился на яркое солнце, слушая, как принцесса пытается отдышаться. — Есть доля правды, — негромко заметил он, и в его голосе проскользнула ироничная теплота. — Бедная Аксария... она, должно быть, сейчас пытается слиться с гобеленом, лишь бы Алисента не заметила её улыбки. Поллиана продолжала смеяться, вытирая выступившие слезы. — Ты так смеешься, Поллиана, что я начинаю всерьез опасаться за свою будущую карьеру в столице, — произнес он. — Боюсь, мой белый плащ запачкается от одного только стыда за то, что я разделяю твое веселье. Поллиана зашлась в новом приступе хохота, едва не соскользнув с парапета. Гарлан, глядя на неё, в конце концов не выдержал — его напускная рыцарская серьезность окончательно рухнула. По террасе разнесся его низкий, искренний смех, который в этот момент звучал удивительно созвучно с её весельем. — Ну нет, Гарлан! — выдохнула Поллиана, пытаясь успокоить дыхание и поправляя растрепавшиеся волосы. — Ты ведь плоть от плоти леди Оленны. Ты просто физически не можешь не разделять её шуток. Гарлан слегка потянулся, расправляя широкие плечи, и подставил лицо теплому ветру, который доносил запах соли и цветущих садов. Он бросил на неё быстрый, расслабленный взгляд. — Против крови не пойдешь, — коротко бросил он, и в его голосе прозвучало то самое лукавство, которое делало его «Галантным» не только на словах. Гарлан медленно прикрыл глаза, откидывая голову назад. В его позе читалось такое ленивое, почти кошачье спокойствие, будто он находился не в центре интриг Красного Замка, а на залитых солнцем лугах Простора. — Ты что, серьезно? — Поллиана приподняла бровь, глядя на его безмятежное лицо. — Решил уснуть прямо здесь, в присутствии принцессы? Какая вопиющая дерзость, сир Гарлан. Гарлан даже не открыл глаз. Его губы тронула легкая, едва заметная улыбка, а голос звучал максимально расслабленно. — Именно так. Нужно же мне выспаться перед тем, как надеть доспехи и погрязнуть в рыцарстве, — парировал он. Поллиана шутливо нахмурилась, уже собираясь ответить какой-нибудь колкостью, но в этот момент тяжелые двери с гулким стуком распахнулись. Из переговорной вышла Алисента Хайтауэр в сопровождении Аксарии, а следом, постукивая тростью, величественно проследовала леди Оленна. Гарлан со вздохом открыл глаза, медленно выпрямляясь на парапете. Королева Шипов, мгновенно заметив внука в столь неподобающей для будущего столичного рыцаря позе, прищурилась. — Что это я вижу? Мальчик мой, ты, никак, притомился? — её голос сочился сарказмом, за которым, впрочем, скрывалась неизменная гордость. — Видимо, ожидание так измотало твой юный организм, пока я выбивала тебе достойное место под этим паршивым солнцем? Гарлан поднялся на ноги, отвешивая бабушке безупречный поклон, но в его глазах заплясали насмешливые искры. — О, безусловно, бабушка. Твои дипломатические баталии настолько эпичны, что даже просто находиться за дверью — труд, требующий недюжинной выдержки. Поллиана, стоявшая рядом с Аксарией, не выдержала и снова широко улыбнулась, глядя на эту семейную пикировку Тиреллов. Алисента лишь поджала губы, переводя строгий взгляд с Гарлана на фрейлину, но общее настроение летнего утра в садах уже было невозможно испортить. Поллиана, не теряя времени, шагнула к подруге и решительно взяла Аксарию за руку. Она бросила на королеву быстрый, но уверенный взгляд. — Ваше Величество, мы её забираем, — заявила она, слегка улыбаясь. Алисента лишь коротко кивнула. Девушки еще раньше предупреждали её, что планируют прогулку в садах, и королева, утомленная долгими дебатами с Оленной, не видела причин их задерживать. Тем временем леди Оленна, поправляя перчатки, снова перевела тяжелый взгляд на внука. — Гарлан, ты нужен на совете для просвещения этих твердолобых мужчин. Когда этот ваш Деймон соизволит вернуться в замок — а это одному богу известно, в какой сточной канаве он сейчас прохлаждается — он сразу же... — Бабушка... — лениво прервал её Гарлан, сделав шаг вперед и мягко положив руку на плечо Оленны. — Мы все прекрасно знаем, кто он такой. И мы знаем, что он сделает. Давай оставим эти разговоры до его появления. Мы пойдем. Он бросил на девушек многозначительный взгляд, призывая их уходить, пока Королева Шипов не затеяла новый всплеск политических наставлений. Вся компания двинулась прочь от переговорной комнаты. Поллиана и Аксария шли впереди, о чем-то оживленно перешептываясь и делясь впечатлениями от подслушанного разговора. Гарлан же, сохранив свое расслабленное утреннее настроение, медленно плелся позади них, наслаждаясь солнцем и тем коротким моментом свободы, который ему удалось выторговать у семьи. Набережная Королевской Гавани встретила их суетой, запахом соли, свежей рыбы и нагретых на солнце просмоленных канатов. Небо над Черноводной было пронзительно синим, а вода искрилась так ярко, что слезились глаза. Крики чаек перекрывали шум портовых грузчиков, а легкий морской бриз приятно холодил кожу после душных комнат Красного Замка. Аксария, почувствовав долгожданный простор, вела себя совсем не так, как подобает степенной фрейлине королевы. Заметив высокий каменный бордюр, отделявший дорогу от крутого спуска к воде, она ловко запрыгнула на него. — Аксария, ты станешь первой в истории утонувшей розой Тиреллов! — Поллиана шла чуть поодаль, качая головой, но в её глазах светилось восхищение смелостью подруги. Аксария лишь бросила на неё лукавый взгляд и расставила руки в стороны, удерживая баланс. Она шла по узкому краю уверенно и изящно, напоминая всем своим видом о годах, проведенных в балетных классах и гимнастических залах. Гарлан шел рядом, чуть отстав от Аксарии, и не сводил с неё глаз. — Признаться, твое равновесие впечатляет, — он усмехнулся, бросая на неё тот самый «галантный» взгляд, в котором сейчас читалось не только веселье, но и скрытая готовность в любой момент рвануться вперед. — Наверное, северные ветры закалили твою стойкость. — Ни слова о Севере, Гарлан, — почти пропела она, не оборачиваясь, но в её голосе за легким тоном проскользнула сталь, не терпящая возражений. Гарлан замолчал, понимающе кивнув. Он перевел взгляд на Поллиану и выразительно приподнял брови, без слов передавая свое удивление такой резкой смене настроения сестры. Поллиана лишь тихо хихикнула в ответ — она, как никто другой, знала, какие сложные чувства вызывают у подруги воспоминания о Винтерфелле. Они подошли к каменному выступу старого порта, на который вела высокая, местами щербатая лестница, обрывавшаяся у массивного парапета. — Нам туда? — Аксария остановилась у подножия, задрав голову и прищурившись от яркого солнца. — Можно и туда, — отозвалась Поллиана, уже прикидывая, какой вид на залив откроется с этой высоты. — А что там? — Аксария с сомнением оглядела высокую кладку, которая была ей почти по плечо. Гарлан, не дожидаясь долгих раздумий, шагнул вперед. Его движения были лишены лени, которую он демонстрировал утром на террасе. — Вот ты и скажешь нам, — коротко бросил он. Он легко подхватил Аксарию под талию, подсаживая её вверх. Его сильные руки действовали уверенно и бережно, помогая ей в одно мгновение оказаться на вершине парапета. Пока он помогал сестре, Поллиана поймала себя на том, что смотрит на то, как легко он справляется с весом взрослой девушки. Аксария карабкалась по крутому склону парапета, цепляясь пальцами за выступы старой кладки. Её дыхание стало тяжелым, а на лбу выступили мелкие капли пота. — Давай, Акси, еще немного, — подбадривал её Гарлан, стоя чуть ниже и подставляя ладони под её ступни для опоры. — Если ты сдашься сейчас, я решу, что северные пироги размягчили твою волю. — Замолчи... Гарлан... — выдохнула она, делая последний рывок и наконец оказываясь на ровной площадке наверху. Она присела на корточки, жадно глотая морской воздух, но стоило ей поднять взгляд на гавань, как усталость мгновенно сменилась изумлением. Она медленно поднялась во весь рост, щурясь от бликов на воде. — Поллиана... — позвала она, не оборачиваясь. — Тут корабли и... боги, что это? — Я не вижу, Аксария! — отозвалась Поллиана снизу. — Это похоже на... гигантское золотое крыло, — пробормотала Аксария, описывая увиденное так, что понять суть было решительно невозможно. — Оно мерцает прямо у причалов, и рядом что-то черное, как будто провал в самой воде. Гарлан перевел взгляд на Поллиану. В его глазах проскользнула лукавая искра, и он едва заметно кивнул в сторону выступа, приглашая её последовать за подругой. — Пойдешь? — спросил он тихим, глубоким голосом. Поллиана почувствовала, как к щекам прилила кровь. Она прекрасно понимала, что единственный способ оказаться наверху — это позволить Гарлану подсадить её так же, как он сделал это с Аксарией. Это было то самое смущение, которое не подобало леди, но с которым она не могла совладать под его прямым взглядом. Спустя мгновение она собралась с духом и, стараясь сохранить голос ровным, кивнула: — Да. Гарлан молча отступил на шаг, давая ей место, и жестом указал на опору. — Я должна узнать, что это за «золотое крыло», — добавила Поллиана, пряча смущенный взгляд за прядями волос. Поллиана подошла к высокому парапету, чувствуя спиной присутствие Гарлана. Он не торопил её, сохраняя ту вежливую дистанцию, которая была положена благородному рыцарю. Гарлан шагнул ближе, и его голос раздался у самого её уха, обдавая теплом. — Аксарии я не сказал, чтобы не задеть её гордость, — в его голосе послышалась заговорщическая усмешка, — но справа выступ чище и удобнее. Поставь ногу туда, Поллиана. Поллиана невольно улыбнулась, но в следующий миг земля ушла у неё из-под ног. Гарлан обхватил её за талию и почти подбросил вверх — легко, словно она была сделана из пуха, а не весила как взрослая девушка. Она ощутила на мгновение стальную силу его рук и то, как надежно он её держит. Вскрикнув от неожиданности, она быстро нащупала тот самый чистый выступ, о котором он шептал. — Теперь правую ногу чуть выше, на ту зазубрину, — уверенно подсказал он снизу, продолжая страховать её, едва касаясь ладонями краев её юбок, чтобы она не запуталась. С его подсказками подъем занял всего несколько секунд. Оказавшись наверху, Поллиана перевела дух, чувствуя, как лицо горит не столько от физического усилия, сколько от недавнего прикосновения. Аксария, уже успевшая отдышаться и привести в порядок волосы, посмотрела на раскрасневшуюся подругу с легким прищуром. — Это полеты на драконе так тренируют выносливость и прыгучесть, Поллиана? — съязвила она, намекая на то, как быстро та преодолела подъем. — Видимо, — уклончиво отозвалась она, стараясь выровнять дыхание. В этот же миг, без лишних усилий и посторонней помощи, Гарлан мощным толчком подтянулся и запрыгнул к ним на парапет. Он приземлился бесшумно, едва задев камзолом каменную кладку, и выпрямился, возвышаясь над девушками как защитная стена. — Ну, — он перевел взгляд на искрящуюся воду, где мерцало то самое «золотое крыло», — показывайте, там что за чудовище. Аксария торжествующе указала пальцем в сторону дальнего причала, где между двумя массивными грузовыми коггами колыхалось нечто яркое и бесформенное. — Вот, смотри! Оно же светится, Гарлан! — настаивала она, подавшись вперед. Поллиана прищурилась, вглядываясь в «чудовище», и через секунду её плечи начали подрагивать. Она звонко рассмеялась, когда поняла, что за «золотое крыло» приняла подруга. — Боги, Аксария! — выдавила она сквозь смех. Гарлан сделал шаг к самому краю, сокращая расстояние между ним и девушками. Он склонился чуть ниже, чтобы проследить за направлением руки Аксарии, и в ту же секунду на его губах заиграла та самая снисходительная усмешка, от которой Аксария обычно закатывала глаза. — Поверить не могу, — усмехнулся он, качая каштановой шевелюрой. — Что? — Аксария возмущенно вскинула брови, переводя взгляд с него на воду. — Твоё «золотое крыло», Акси, — это просто кусок промасленной парчи, который зацепился за старую сеть, — Гарлан усмехнулся, глядя на то, как солнечный блик на мокрой ткани действительно создавал иллюзию чего-то живого. Аксария шумно выдохнула, бросая руку вдоль тела и глядя на мокрый кусок ткани с таким разочарованием, будто тот лично её оскорбил. Гарлан, не сдерживая мягкой усмешки, подошел ближе и по-свойски потрепал её по голове, совершенно не заботясь о сохранности её прически, над которой наверняка долго трудились служанки Алисенты. — Но это очень… красивый кусок парчи, Аксария, — подмигнул он ей, вкладывая в эти слова столько ироничного утешения, сколько мог выдать истинный Тирелл. Поллиана еще раз тихо усмехнулась, переводя взгляд на горизонт. Морской воздух здесь был чище, а панорама залива казалась бесконечной. — Зато здесь скоро будет садиться солнце, — заметила она, щурясь от яркого света, который уже начинал окрашивать воду в золотистые тона. — Сядет оно уже без нас, принцесса, — Гарлан выпрямился, возвращая себе вид ответственного рыцаря. — Пора возвращаться. — Иди, — бросила Аксария, упрямо поджав губы. — А мы будем смотреть на солнце. Гарлан скептически окинул сестру взглядом, переводя его на острые камни внизу. — Аксария, если ты упадешь отсюда головой об камень, ты начнешь видеть еще больше «золотых крыльев». Поллиана сразу поняла, к чему он клонит. Она молча развернулась и направилась к крутому спуску, чувствуя на себе внимательный взгляд рыцаря. — Вы без меня отсюда не спуститесь, — констатировал Гарлан, в его голосе снова прозвучала та самая уверенность, которая заставила Поллиану внутренне подобраться. Аксария театрально закатила глаза, но спорить не стала. Она скрестила руки на груди и, чеканя шаг, последовала за подругой, всем своим видом показывая, что делает это исключительно из милости к брату, а не из-за страха перед высотой. Спуск с парапета вышел быстрым и сбивчивым. Гарлан спрыгнул на мостовую первым — легко, с тем самым хищным изяществом, которое бывает только у людей, рожденных для меча. Он обернулся и протянул руки, подхватывая Аксарию. Затем настала очередь Поллианы. Она на секунду замешкалась на краю, и Гарлан, не раздумывая, шагнул ближе. Его руки легли на её талию — уверенно, почти властно. На мгновение мир для неё сузился до этого прикосновения сквозь тонкую ткань платья, до запаха его кожаной перевязи и тепла, исходившего от его широких плеч. — Осторожнее, — бросил он, даже не глядя на неё. Его голова была повернута к Аксарии, и он продолжал какой-то спор, начатый еще наверху. — ...а если бы это был настоящий золотой дракон, Акси, ты бы уже была его ужином. Он поставил Поллиану на землю так быстро и буднично, будто она была лишь легким свертком, и тут же убрал руки, не заметив того смятения, которое оставил после своего мимолетного прикосновения. Они двинулись вглубь города. Улочки сужались, наполняясь гулом и жаром. Проходя мимо лавки стеклодува, Аксария замерла, завороженная тем, как в цветных флаконах пляшет солнце. Она потянулась к изящной склянке, но Гарлан мягко перехватил её запястье. — В другой раз, Аксария, — мягко, но настойчиво отговорил её он, не останавливаясь. Но на следующем повороте воздух внезапно стал прохладным и влажным. У входа в цветочную лавку, среди пышных роз и резких лилий, стояли скромные глиняные горшки. В них теснились мелкие, пронзительно-синие цветы. Аксария застыла. Весь её боевой запал, всё притворное веселье осыпалось, как сухая чешуя. Синие незабудки. Это был запах Хайгардена. Запах похорон Уилласа, их брата. Цветы, которые он любил больше всего на свете и которые теперь навсегда ассоциировались с той тихой, невыносимой скорбью, что поселилась в их доме. Гарлан больше не шутил. Вся его «галантность» и лень испарились. Он молча посмотрел на Аксарию, затем на Поллиану, и в этом взгляде была безмолвная просьба — разделить с ними эту тяжесть. — Идем, — негромко сказал он, первым толкая дверь лавки. — Возьми столько, сколько захочешь, Аксария. Мы подождем. Колокольчик над дверью звякнул, отсекая шум города, и они шагнули в полумрак, напоенный ароматом горьких трав и синих цветов. Внутри лавки пахло сырой землей и весной, так сильно контрастируя с пылью столичных улиц. Аксария, стараясь отвлечься от печальных мыслей, увлеченно заговорила с пожилой цветочницей за прилавком, тщательно перебирая синие стебли. Гарлан не стал проходить вглубь. Он прислонился плечом к деревянному косяку у самых дверей, скрестив руки на груди. Поллиана встала рядом, краем уха слушая щебет подруги, но всё её внимание было приковано к рыцарю. Гарлан снова, как и на террасе, медленно прикрыл глаза, погружаясь в какое-то вязкое, ленивое оцепенение. Поллиана, воспользовавшись тем, что он её не видит, позволила себе задержать на нем взгляд чуть дольше. — Знаете, сир Гарлан, — тихо, почти шепотом произнесла она, — из вас выйдет на редкость плохой стражник. Вы засыпаете на посту уже второй раз за день. На губах Гарлана проскользнула сонная, но довольная улыбка. Он не открыл глаз, но было видно, что его забавляет эта настойчивость, с которой Поллиана раз за разом вырывает его из короткого забытья. — Дисциплина, — добавила она с легким упреком в голосе, стараясь не спугнуть сосредоточенность Аксарии у прилавка. Гарлан выглядел непривычно: обычно собранный и ироничный, сейчас, среди аромата цветов и из-за состояния сестры, он казался удивительно мягким и по-настоящему усталым. — Сдаюсь, — выдохнул он, едва заметно качнув головой. — Я почти не спал сегодня. — Почему? — Поллиана подалась чуть ближе, заинтригованная этой внезапной откровенностью. Он долго молчал. Поллиана уже успела подумать, что он действительно провалился в сон прямо у двери, но Гарлан всё же разомкнул веки. Его взгляд был тяжелым и серьезным. — Гвейн пришел ко мне ночью, — произнес он, глядя прямо перед собой. Поллиана нахмурилась, чувствуя, как внутри всё напряглось. Имя брата Алисенты после их тяжелого разговора с Аксарией не сулило ничего доброго. Гарлан коротко кивнул в сторону сестры, которая в этот момент прижимала к себе охапку незабудок. — Всё еще надеется, — негромко продолжил он. — И он узнал про Север. Поллиана почувствовала, как губы сами собой сжались в узкую линию. Ей стало не по себе от того, что тайны подруги выплыли наружу. — Я соврала тогда... — прошептала она, глядя Гарлану в глаза. — Защищала её. Я не хотела, чтобы это дошло до Хайтауэра. Гарлан лишь слегка нахмурил брови, но в его лице не было и тени осуждения. Он понимающе посмотрел на Поллиану, и в этом взгляде читалось признание её верности. — Я знаю, — кивнул он, успокаивающе опустив ладонь на её плечо на долю секунды. — Это нормально. Ты сделала то, что должна была сделать подруга. Поллиана едва заметно вздрогнула, когда его ладонь коснулась её плеча. Прикосновение было коротким и почти невесомым, но в тишине лавки оно отозвалось в её теле неожиданным электричеством. Гарлан тут же убрал руку, словно и не заметил её реакции. Его пальцы лениво скользнули по ближайшей вазе, и он сорвал крошечный, почти прозрачный белый цветок — один из тех, что в Хайгардене называют «светом души». С небольшой, едва уловимой улыбкой он протянул его Поллиане. Это было сделано настолько буднично, без пафоса и рыцарского преклонения, что она приняла его так же просто, едва коснувшись его пальцев своими. Гарлан, исполнив этот жест, тут же вернулся в прежнее состояние: он снова прислонился к косяку и спокойно прикрыл глаза, погружаясь в свою короткую, вынужденную сиесту. — Это подкуп принцессы за пару минут сна? — шепотом спросила Поллиана, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Гарлан лишь коротко кивнул, не размыкая век и не считая нужным отвечать словами. Поллиана замерла. Она задерживала взгляд то на его расслабленном лице, то на маленьком цветке в своей руке. Внутри неё росло странное, непривычное чувство. Она привыкла к иному вниманию: к навязчивым взглядам и громким словам, но эта тихая, почти безразличная уверенность Гарлана путала все карты. Аксария еще какое-то время стояла у прилавка, бережно перебирая синие лепестки, пока не собрала идеальный букет — маленький, но пронзительный символ памяти об Уилласе. Оплатив цветы, она обернулась и, заметив застывшую идиллию у двери, с хитрым прищуром ткнула брата локтем в бок. Гарлан медленно открыл глаза. В его взгляде не было испуга — только бесконечная усталость. Он едва заметно улыбнулся Аксарии, оценив её выбор, и коротким, плавным кивком указал на выход. Когда они вышли на улицу, Королевская Гавань уже сменила золотой наряд на глубокий сумеречный бархат. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь узкую полоску багрянца над Черноводной. Город задышал иначе: прохладой, дымом из каминов и предчувствием ночных тайн. Они шли к Красному Замку почти в полном молчании, но это была не та гнетущая тишина, которая разделяла Аксарию и Гвейна. Это было спокойствие людей, знающих секреты друг друга. Поллиана чувствовала, как в кармане её платья лежит маленький цветок, и каждый шаг по неровной мостовой отзывался в её сердце странным ритмом.