Глава 36.

Над Черноводной висел густой, липкий туман, перемешанный с запахом гнилой рыбы и жжёного угля. Поллиана поежилась, сильнее кутаясь в шерстяной плащ — сырость пробиралась под шелк платья, заставляя кожу покрываться мурашками. Ноги в тонких туфлях уже ныли от долгого стояния на неровных, склизких булыжниках. Корабль «Золотая тень» швартовался с натужным скрипом. Матросы орали, перебрасывая канаты, и тяжелый запах конского пота и застоявшейся воды ударил в нос, когда спустили трап. Рейгар стоял чуть впереди, его серебристые волосы казались серыми в наступающей тьме. Он переступил с ноги на ногу, и Поллиана заметила, как он едва заметно поправил тяжелую брошь на плече — жест скорее машинальный, чем торжественный. Рядом Эйгон, прислонившись к гнилому столбу, лениво ковырял в зубах щепкой, а Хелейна, прижавшись к его плечу, завороженно следила за тем, как капля воды стекает по борту корабля. — Долго же он... — пробормотал Эйгон, сплюнув в воду. Когда по трапу сбежал мужчина, Поллиана не сразу узнала в нём того Валарра, что уезжал два года назад. Он стал шире в плечах, а его лицо, обветренное солеными брызгами Узкого моря, теперь пересекала тонкая белая нить шрама у виска. — Дорога была паршивой, — вместо приветствия бросил он, подходя к Рейгару. Рейгар едва заметно улыбнулся и крепко сжал его плечо. — Рад, что ты жив, Валарр. — И почти не голодный, — голос Валарра прозвучал хрипло. Валарр обернулся к остальным. Его взгляд, цепкий и быстрый, скользнул по Эйгону и замер на Эйрионе, который стоял рядом с Поллианой, сжимая рукоять кинжала так, что побелели костяшки. — Эйрион, — Валарр усмехнулся, и в этой усмешке было больше старой дружбы, чем придворного этикета. — Всё так же на посту? Эйрион молча пожал плечами — этот жест у него всегда выходил коротким и резким, будто другого порядка вещей в этом мире и существовать не могло. Он шагнул вперед, сокращая дистанцию, и крепко, по-мужски обхватил Валарра, хлопая ладонью по запыленной коже его дорожного камзола. Валарр перевел взгляд на неё. Поллиана невольно поправила выбившуюся прядь, чувствуя, как от его прямого, изучающего взора становится неловко. — Поллиана... — он произнес её имя медленно. — Ты стала... выше. Поллиана почувствовала, как уголки её губ сами собой ползут вверх в медленной, немного несмелой улыбке. Она не успела ничего ответить: Валарр, не признающий в этот вечер никаких придворных границ, шагнул к ней и рывком заключил в объятия. Ткань его плаща, пахнущая морем, костром и чужими городами, на мгновение закрыла ей обзор. Он приподнял её над скользкими камнями пристани и коротко покружил, так что подол её платья мазнул по сапогам Эйриона. — Надеюсь, тяжелее я не стала? — Поллиана засмеялась, когда он наконец поставил её на ноги, и неловко поправила смятый ворот плаща. Валарр забавно поджал губы и интенсивно помотал седой от соленой пыли головой, безмолвно заверяя, что она всё такая же легкая, как в их детских играх на стенах замка. — Хватит нежностей, — подал голос Эйгон, кутаясь в мех и кивая в сторону крутого подъема к городским воротам. — Отец уже велел накрывать. Ужин в твою честь, Валарр. Алисента лично проверяла, чтобы вино было не слишком крепким, Валарр притворно выдохнул, запрокинув голову к темнеющему небу, и его лицо на миг осветилось усталой, но шальной усмешкой. — Знала бы наша королева, что я пил в подвалах вольного города Мира, — протянул он, вытирая тыльной стороной ладони соль с губ. — Там вино бродит вместе с овечьей желчью и какими-то синими грибами из лесов Квохора. Поллиана изумленно вскинула брови, едва не споткнувшись о неровную кладку. Она попыталась представить принца крови в каком-то сомнительном мирийском притоне, окруженного грибами и овцами, но картинка упорно не складывалась. Эйрион громко рассмеялся — звук вышел сухим и резким, отразившись от каменных стен. Он снова хлопнул друга по плечу, на этот раз настойчиво увлекая его прочь от причалов, вверх по крутому склону к воротам. — Пойдем, «мирийский мудрец», — бросил Эйрион. — Поведаешь нам о грибах, когда отмоешься. Эйгон, плетущийся с другого бока, скептически осмотрел фигуру Валарра, на которой соль застыла белыми разводами, напоминающими налет на старой чешуе. — Ты сейчас больше похож на утопленника, которого вытащили из сетей где-нибудь на Железных островах, чем на Таргариена, — съязвил он. — Если Алисента увидит тебя в этом виде, она заставит тебя искупаться в святой воде. Компания двинулась в сторону замка, их голоса и смех постепенно растворялись в шуме вечернего города. Валарр что-то горячо доказывал Эйриону, активно жестикулируя. — Поллиана, — негромкий голос Рейгара заставил её остановиться. Наследник придержал её за локоть, дожидаясь, пока остальные отойдут на достаточное расстояние. Его лицо в полумраке казалось бледной маской, а серебро волос мягко мерцало. — На секунду, — тихо добавил он, когда мальчики отдалились настолько, что их споры о мирийском вине превратились в невнятный гул. Поллиана замедлила шаг, чувствуя, как влажный подол платья неприятно липнет к щиколоткам. Она обернулась на Рейгара. — Валарр вернулся в неспокойное время, — тихо произнес Рейгар, глядя вслед удаляющимся парням. — Пригляди за ним, Поллиана. Пока Деймон не прибыл в город, Валарру не стоит слишком часто попадаться на глаза Алисенте. Наша королева и так считает, что в этом замке стало слишком много драконьей крови... Избыток серебра слепит ей глаза. Поллиана почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел. Она сглотнула вязкую слюну, стараясь, чтобы голос не дрожал. — От него... нет новостей? — она не назвала имени, но Рейгар и так понял, о ком речь. Рейгар слегка склонил голову. Его губы тронула горькая, почти незаметная усмешка. — Лорды речных земель не умеют молчать, когда дело касается их амбаров. Мне прислали письма из замка Дарри — вежливые, полные завуалированных жалоб на то, что «гости королевской крови и их крылатые спутники» обладают чрезмерно добрым аппетитом. Он на мгновение замолчал, и Поллиана услышала, как вдалеке кричат чайки. — Караксес сегодня щедро обедала у них, Поллиана. Судя по тому, как быстро тает скот в округе, дядя не слишком церемонится с гостеприимством. Он в дне, может, в двух пути отсюда. Поллиана нахмурилась, пытаясь осознать масштаб кровавого следа, который Деймон оставлял за собой, выжигая обиду за её честь. — Значит, Валарру придется ждать его недолго, — пробормотала она, опуская глаза. — Именно поэтому я прошу тебя занять его, — Рейгар коснулся её руки, его пальцы были холодными. — Отвлеки его от разговоров с Алисентой. Она ищет повод для новой ссоры, а Валарр слишком прямолинеен после своих странствий. Поллиана кивнула, ощущая, как холод пальцев Рейгара проникает сквозь ткань её рукава. Они постояли ещё немного, глядя на тёмную гладь залива, где последние отблески заката тонули в чернильной воде. Ветер усилился, принося с собой запах соли и мокрых камней. — Я думаю, он летит из Пайка, — вдруг произнёс Рейгар, и в его голосе скользнула холодная, почти злая усмешка. Поллиана вскинула голову, чувствуя, как сердце пропустило удар. — Из Пайка? — переспросила она, стараясь, чтобы её голос звучал лишь с долей обычного любопытства. — Либо Север, либо Железные острова, — Рейгар пожал плечами, не сводя глаз с горизонта. — Я не могу найти ни одной разумной причины, которая заставила бы Деймона добровольно лететь в эти холода. Он замолчал, и Поллиана лишь молча кивнула, боясь, что любое её слово может выдать ту страшную правду, что жгла её изнутри. — Ступай, — Рейгар наконец отпустил её руку и жестом указал на возвышающиеся впереди башни замка, окна которых уже начали светиться уютным, но обманчивым теплом. — Иди к ужину. Передай остальным, что я скоро подойду. Мне нужно ещё немного времени, чтобы... — он не договорил, лишь неопределенно обвел рукой затихшую гавань. Поллиана присела в коротком реверансе и поспешила догнать компанию Валарра и Эйриона, стараясь унять дрожь в руках. Тяжелые дубовые двери обеденного зала распахнулись, выпуская наружу облако ароматов жареного мяса, розмарина и воска. Поллиана вошла внутрь, когда шум приветствий уже немного утих. Первое, что она увидела — Рейниру. Принцесса, обычно такая сдержанная и величественная, сейчас почти потеряла свою ледяную невозмутимость. Она крепко прижимала Валарра к себе, и её пальцы впивались в его дорожный камзол так, словно она боялась, что он снова исчезнет за Узким морем. Валарр стоял, чуть склонив голову, позволяя матери эту минутную слабость, но его взгляд уже блуждал по залу, оценивая обстановку. Поллиана прошла мимо длинных столов к изголовью. Король Визерис сидел в своем кресле, выглядя непривычно оживленным. Его бледное лицо разрумянилось от вина и радости, а на колене покоилась ладонь Алисенты — та сидела прямая, как шпиль септы, и её изумрудное платье казалось слишком ярким в свете тускнеющих свечей. — Ваша милость, — Поллиана склонилась в низком реверансе перед королем, чувствуя на себе внимательный взгляд королевы. — Принц Рейгар просил передать, что задержится в порту. Ему нужно уладить дела с прибывшим судном, но он обещал присоединиться к нам в самое ближайшее время. Визерис благодушно махнул рукой, едва не опрокинув кубок. — Вечно он в делах... Садись, дитя, садись. Сегодня мы празднуем возвращение блудного странника. Поллиана еще раз поклонилась и быстро отошла к своему месту. Она опустилась на стул рядом с Эйрионом. От него пахло кожей и едва уловимо — вином, которое он успел пригубить еще на пристани. Эйрион даже не повернул головы, но она почувствовала, как он напрягся, когда её локоть случайно задел его рукав. Стол ломился от яств, но атмосфера за ним была тяжелой, как невыплаканная слеза. Валарр, наконец высвободившись из объятий Рейниры, уселся напротив Эйгона и тут же потянулся к блюду с запеченной дичью, игнорируя серебряные приборы. Поллиана взяла нож, но её руки всё еще слегка дрожали. Она видела, как Алисента внимательно следит за каждым движением Валарра, выжидая момента, чтобы вставить свое веское, «благочестивое» слово. За столом воцарилась та тяжелая, вязкая тишина, которая бывает только в семьях, где за каждым словом прячется кинжал. Слышен был только хруст корочки хлеба в руках Валарра и тихий звон кубка, который Алисента поставила на скатерть. Валарр ел не спеша, глядя в свою тарелку. Он действительно напоминал того самого рыцаря из старых легенд — молчаливый, высушенный солнцем, со взглядом, привыкшим мерить мили, а не поклоны. — Ты прислал всего три письма за два года, сын, — начала Рейнира, и её голос, хоть и мягкий, резал тишину не хуже стали. — Мы узнавали о твоих передвижениях от купцов и капитанов чаще, чем от тебя самого. Что ты нашел в Мире, чего не было в библиотеках Красного Замка? Валарр поднял глаза. В них не было дерзости, только странная, тихая усталость. — Ткацкие станки, матушка, — ответил он сухо. — И то, как люди умирают за секрет окраски шелка в линзовый пурпур. В книгах пишут о красоте тканей, но там не пахнет краской. Я хотел увидеть ремесло, а не легенды. Визерис, подавшись вперед и тяжело опершись локтями о стол, глухо кашлянул. — Ремесло — это достойно, Валарр. Но лорд Тайвин говорит, что тебя видели в вольных отрядах под Тирошем. Это тоже часть... «обучения»? — Чтобы понять, как защищать город, нужно увидеть, как его берут, ваше милость, — Валарр склонил голову перед королем, но в этом жесте было больше воинской дисциплины, чем сыновнего почтения. Алисента поджала губы, её тонкие пальцы нервно перебирали четки на поясе. — Вольные города — гнездо порока. Валарр промолчал, лишь едва заметно дернул щекой, и Поллиана почувствовала, как сидящий рядом Эйрион едва слышно хмыкнул. Напряжение старших начало понемногу отступать, когда Визерис, удовлетворенный ответом, принялся за фазана. — Ладно тебе, Алисента, парень вернулся с головой на плечах, — махнул рукой король. Это послужило сигналом. Молодая часть стола, до этого сидевшая смирно, зашевелилась. Эйгон, чей кубок уже был наполовину пуст, подался вперед, блестя глазами. — Валарр, — прищурился он. — И что там за история с грибами, о которой ты заикнулся в порту? Эйрион рассмеялся, откидываясь на спинку стула и задевая плечом Поллиану. Его взгляд стал азартным. — Да, расскажи им, как ты чуть не лишился уха в той портовой таверне. Я же вижу, шрам свежий. Неужели мастер меча из Лиссы оказался быстрее тебя? Поллиана видела, как Валарр наконец расслабился. Сухость ушла, уступая место той самой ленивой, опасной харизме, которую он привез из-за моря. — Лиссиниец был медленным, — усмехнулся Валарр, взглянув на Поллиану, будто приглашая её в круг их общего разговора. — Но его жена швырялась тяжелыми медными кувшинами куда точнее. Станнис, до этого сидевший неподвижно, как гранитное изваяние со Скалы Драконьего Камня, внезапно грохнул кубком по столу. Скрежет металла о дерево заставил Хелейну вздрогнуть, а Эйгона — подавиться вином. — Женщины, швыряющие кувшины в портовых притонах? — голос Станниса прозвучал как сухой треск ломающихся костей. — Вот она, твоя «школа жизни», Валарр? Валарр даже не вздрогнул. Он медленно повернул голову к отцу, и в его взгляде на мгновение блеснуло то же самое упрямое пламя, что горело в глазах самого Станниса. — Это была всего лишь хозяйка таверны, отец, — ответил он ровным, почти равнодушным тоном. — Не моя тайная жена и не фаворитка. К чему столько шума из-за одной разбитой посуды? Станнис вскинул брови так высоко, что на его лбу собрались глубокие складки. Он уже открыл рот, чтобы обрушить на сына лавину слов о долге и дисциплине, но Рейнира мягко, но решительно накрыла его ладонь своей. — Станнис, — её голос был тихим, но в нем чувствовалась сталь. — Он только ступил на порог дома. Два года мы не знали, увидим ли его снова. Оставь свои нотации для тренировочного двора. Дай ему хотя бы закончить ужин. Баратеон лишь тяжело выдохнул через нос, что у него всегда означало высшую степень недовольства, и демонстративно отвернулся к своей тарелке. Поллиана, всё это время внимательно наблюдавшая за перепалкой, чуть подалась вперед. В голове настойчиво крутился образ той самой женщины из Лиссы. — Если она не была тебе женой, Валарр... то кем? — спросила она, и её голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы, в наступившей после гнева Станниса тишине. Валарр посмотрел на Поллиану. Уголок его губ едва заметно дернулся вверх — не то усмешка, не то горькое воспоминание. — Очень неприятной спутницей, Поллиана, — бросил он, и в его глазах на мгновение отразилось пламя свечей. Тяжелые двери зала отворились снова — на этот раз почти бесшумно. Рейгар вошел, стараясь не привлекать внимания, и тень от его высокой фигуры скользнула по гобеленам. Он не стал дожидаться официального объявления, просто занял свое пустующее место. Поллиана заметила, как он едва заметно кивнул сестре. Рейнира ответила ему долгим, вопросительным взглядом, на что Рейгар лишь легко пожал плечами — безмолвный знак того, что новости из порта были, но обсуждать их сейчас не стоит. Этот короткий обмен жестами не укрылся от Станниса. Он перевел взгляд с одного на другого, и в его глазах, темных и суровых, что-то щелкнуло. Он отодвинул от себя нетронутый кусок дичи и сложил руки на столе. — Раз уж Деймон всё еще... задерживается, — Станнис произнес это слово так, будто оно было пропитано ядом, — а Валарр уже здесь и, судя по его рассказам, вполне насытился вольными нравами, не стоит ли нам пересмотреть решение о его службе? Валарр замер с кубком в руке. Алисента медленно повернула голову к мужу Рейниры, её четки замерли. Рейгар опустил глаза, рассматривая узоры на своем кубке. Поллиана почувствовала, как воздух в зале стал густым и колючим. Визерис, до этого увлеченно обсуждавший с Хелейной какой-то пустяк, поднял руку. Жест был мягким, но в зале мгновенно стало тихо. Король вытер губы салфеткой и посмотрел на Станниса с той самой вежливой непреклонностью, которая заставляла замолкать даже самых дерзких лордов. — Станнис, мой верный родич, — голос Визериса звучал спокойно, почти ласково. — Решение уже принято. Валарр хотел остаться в Гавани, и лучшего наставника, чем мой брат, для него не найти. Король улыбнулся внуку, пресекая любые дальнейшие возражения. — Мы не будем менять планы из-за пары лишних дней ожидания. Валарр будет служить Деймону. Тема закрыта. Валарр, выпей вина. Оно из личных запасов твоего деда. Поллиана не сводила глаз с Алисенты. Она заметила этот едва уловимый, острый, как игла, взгляд королевы, направленный на Станниса. Это был безмолвный приказ — не отступай. Станнис сжал челюсти так, что на щеках вздулись желваки, но прежде чем он успел открыть рот, подала голос Рейнира. — К закрытой теме, отец, — Рейнира заговорила мягко, но в её тоне проскользнула непривычная уступчивость, которая заставила Рейгара поднять голову. — Мне было бы куда спокойнее... Мы все чтим дядю и его таланты, но отдавать сына тому, кто неизвестно когда соизволит прибыть ко двору... Валарр только вернулся, и его время можно было бы занять чем-то более определённым. Алисента тут же подхватила, поймав подачу Рейниры с изяществом хищника. Она чуть наклонилась к Визерису, и её шелк прошелестел в наступившей тишине. — Принц Деймон непостоянен, мой король, — её голос был сладок, как патока, скрывающая яд. — Мы все знаем его нрав. Возможно, пока он скакал по своим важным делам, он уже и сам забыл об этом решении. Стоит ли принцу Валарру томиться в ожидании того, кто, быть может, уже передумал? Визерис нахмурился, его рука с зажатым кубком замерла в воздухе. Сомнение, посеянное двумя самыми влиятельными женщинами замка, на мгновение повисло над столом тяжелым облаком. — Надеюсь, что нет, ваша милость. Голос Валарра прозвучал негромко, но настолько отчетливо, что звон приборов за дальним концом стола мгновенно стих. — Надеюсь, — повторил он, криво усмехнувшись, — что Деймон не забыл. Ожидание Порочного принца — это куда более интересное занятие, чем перекладывание бумаг в городской страже. В зале стало так тихо, что Поллиана услышала, как трещит фитиль в ближайшей свече. Эйрион застыл с куском хлеба у рта, а Эйгон даже перестал пить. Все — от Рейниры до Визериса — смотрели на Валарра с нескрываемым изумлением. Поллиана почувствовала, как по залу пополз липкий холод недоумения, и инстинктивно подалась вперед. Она положила ладонь на руку Валарра — её пальцы казались совсем бледными на фоне его обветренной, загрубевшей кожи. Эйрион мгновенно замер, его взгляд, острый и тяжелый, пригвозднул её руку к запястью Валарра, а челюсти сжались так, что на лице проступил опасный рельеф. Но Поллиана не убрала руку. Она чуть склонилась к Валарру, обдавая его ароматом тех самых незабудок, что выбирала вечером Аксария. — Он не забыл, Валарр, — прошептала она, и в её голосе была уверенность, от которой у неё самой внутри всё переворачивалось. Валарр медленно повернул к ней голову. В его глазах, отражавших золотые искры свечей, промелькнуло нечто похожее на признательность. — Я знаю, принцесса, — так же тихо ответил он, и его голос на мгновение лишился той колючей брони, которую он выставил против Станниса и Алисенты. — Они говорят это... — Поллиана запнулась, бросив быстрый взгляд на застывшую королеву, чьи губы превратились в тонкую белую нить. — Они говорят это только потому, что... — Потому что не хотят мне плохого воспитания, — Валарр закончил за неё фразу с кривой, понимающей усмешкой. Поллиана едва заметно кивнула. Эйрион рядом с ней шумно выдохнул через нос, и этот звук был похож на предупреждающий рык пса, перед которым поманили чужака. Он демонстративно отодвинул свой кубок, и Поллиана почувствовала, как от него буквально исходит волна ревностного раздражения. — Мы здесь собрались не для того, чтобы обсуждать нравы вольных городов, — голос Алисенты был сух, как пергамент. — Но раз уж принц так рвется под крыло своего дяди, пусть будет так. ——— Аксария вошла в свои покои, когда сумерки уже начали облизывать золоченые рамы зеркал. В руках она бережно сжимала охапку свежести. Она знала о цветах всё: Хайгарден научил её, что каждый лепесток — это слово, а каждый аромат — признание или угроза. Для Алисенты она выбрала строгие белые лилии, символ чистоты и благочестия, которые так любила подчеркивать королева, хотя в глубине души Аксария всегда считала, что их холодный запах больше напоминает о склепах. В ее же покоях безраздельно царили незабудки. Маленькие, невинно-голубые цветы заполонили всё пространство, их тонкий, едва уловимый аромат влажной земли и весенней травы должен был дарить покой. Но когда она замерла посреди комнаты, вглядываясь в синеву лепестков, по спине пробежал неестественный холод. Среди этой нежности, среди воспоминаний о Хайгардене, ей внезапно почудился запах сырого камня и застоявшейся крови. Её комната, наполненная цветами «памяти», вдруг стала тесной, как фамильный склеп Тиреллов. Незабудки больше не шептали о любви — они кричали о том, что невозможно забыть. Сердце заколотилось о ребра, и Аксария, почти не разбирая дороги, бросилась к балконным дверям. Она рванула их на себя, впуская внутрь резкий, спасительный порыв соленого ветра. Выйдя на балкон, она вцепилась в холодные перила, жадно глотая воздух Королевской Гавани, пропитанный гарью и морем. Здесь не было запаха склепа. Здесь была только ночь. Она прикрыла глаза, стараясь унять дрожь, но стоило ей чуть повернуть голову, как она заметила фигуру на соседнем балконе. Гвейн Хайтауэр стоял совсем рядом, разделенный лишь выступом стены. Он не смотрел на город. Его взгляд был направлен куда-то в темноту залива, а в руках он вертел тонкий стилет, лезвие которого тускло поблескивало в свете луны. — Ты решила задушить всё правое крыло замка, Аксария? — раздался его голос, усталый и лениво-добродушный. Он сделал глубокий вдох, картинно поморщившись, но глаза его при этом смеялись. — Клянусь Семерыми, на свадьбе Маргери цветов было в три раза меньше, а там, на минуточку, пахло так, что пчелы падали в обморок. Аксария не выдержала и коротко усмехнулась. Напряжение, вызванное мыслями об Уилласе и запахом «склепа», немного отпустило. Она медленно повернулась к нему, опираясь локтями о перила и глядя на него с той долей снисходительности, которую позволяла себе только с ним. — Что ты здесь делаешь, Гвейн? — спросила она, вскинув бровь. — Алисента всё еще в зале. Гвейн не спеша двинулся по общему балкону. Его сапоги мягко стучали по камню, сокращая расстояние между ними. Дойдя до выступа, разделяющего их личное пространство, он просто пожал плечами — легко и непринужденно, как человек, который привык заходить в открытые двери без приглашения. — Ищу тишины, Акси, — ответил он, останавливаясь в паре шагов. — В зале слишком много Таргариенов, в коридорах слишком много стражи, а у сестры в покоях... ну, по крайней мере, здесь пахнет тобой и твоими цветами. Он взглянул на её незабудки, оставшиеся в глубине комнаты, и его взгляд на секунду стал серьезнее. — Но если серьезно — ты скоро начнешь светиться от этого запаха. Зачем тебе столько? Аксария не ответила. Она лишь плотнее запахнула тонкую ткань своего халата, чувствуя, как ночная прохлада щиплет кожу. Тишина между ними затянулась, становясь осязаемой, как туман над Черноводной. Она знала, что Гвейну не нужны объяснения. — Почему он так любил их? — спросил он тише, и в его голосе больше не было ленивого подтрунивания. Аксария сглотнула ком, вставший в горле. Перед глазами снова поплыли лепестки, смешанные с пылью арены. — Потому что они цвета глаз нашей Алерии и Маргери, — коротко ответила она, глядя прямо перед собой. — И потому что их нельзя растоптать, не заметив. Гвейн нахмурился, словно это признание заставило его вспомнить что-то неприятное, что-то, что не укладывалось в парадные отчеты о турнирах. Он медленно кивнул, и на его лице отразилось странное выражение — смесь жалости и уважения, которое он редко позволял себе показывать. — Усыплешь меня цветами под цвет твоих глаз? — Гвейн выдал это со своей фирменной, едкой усмешкой, криво качнув головой в сторону её покоев. Аксария резко повернулась к нему. Гвейн стоял уже совсем близко, так что она чувствовала запах дорогого табака и дорожной кожи, исходящий от его дублета. В ночной тишине её голос прозвучал почти надломленно: — Это несмешно, Гвейн. Прекрати шутить со смертью. Хайтауэр картинно вздохнул, закидывая голову и глядя на звезды. — Ничего-то от тебя не добьешься, — протянул он, разочарованно цокнув языком. — Ни сочувствия, ни обещания красивых похорон. Ничего, попрошу Гарлана. Он парень сентиментальный, уж он-то не поскупится на пару возов анемонов для друга. Аксария раздраженно отмахнулась, отступая на шаг назад, в тень своей комнаты, где аромат незабудок стал почти осязаемым. — Гвейн, прекрати это, — твердо сказала она. Он замер, удивленно вскинув брови. — Что именно? — Делать вид, что я — последнее хорошее, что случалось в твоей жизни, — Аксария посмотрела на него в упор, и её взгляд был полон той горькой проницательности, которую она обычно прятала за светскими манерами. — Ты Хайтауэр, Гвейн. У тебя есть всё: власть, дом, сестры на тронах. Хватит приходить ко мне за тем, чего я не могу тебе дать. Гвейн промолчал. Его усмешка не исчезла, но она словно застыла, превратившись в безжизненную маску. Он посмотрел на её руки, сжимающие перила, а затем снова в её глаза, и на мгновение в этой тишине показалось, что он действительно собирается сказать что-то честное. Он шагнул к ней. Один короткий шаг, который стер всё безопасное пространство между ними. Аксария невольно наклонила голову в сторону, открывая линию шеи, но взгляд её оставался прикованным к его лицу. Она судорожно убрала руки с холодных перил, выпрямляясь, словно это могло защитить её от его близости. Но Гвейн не собирался отступать. Его пальцы, грубые от поводьев и рукояти меча, коснулись её кожи у самого края волос. Медленно, почти осторожно, он заправил выбившуюся прядь ей за ухо, а затем его ладонь скользнула ниже, пробуя тепло её шеи. — Что ты... — сорвалось с её губ едва слышным шепотом. Она хотела сказать «уходи», хотела напомнить, что между Хайгарденом и Староместом сейчас пролегла пропасть, но слова застряли в горле. — Гвейн... Он наклонился ниже, вдыхая аромат её кожи, смешанный с запахом незабудок, и Аксария почувствовала его жаркое дыхание. Она начала что-то бормотать под нос — бессвязные протесты, имена, которые уже ничего не значили, — но замолчала, когда его губы коснулись пульсирующей жилки на её шее. — Ты права, Акси, — выдохнул он прямо ей в кожу, и его голос вибрировал от нескрываемой, болезненной нежности. — Ты не «последнее хорошее». Я бы хотел, чтобы ты была вообще всем последним, что случается со мной в этой жизни. — Гвейн, остановись… — её голос надломился, превратившись в едва различимый шелест, который тут же подхватил и унес морской бриз. — Пожалуйста, не надо. Это ничего не изменит. Она попыталась упереться ладонями в его грудь, чувствуя под тонкими пальцами жесткую вышивку его камзола и бешеное, надрывное биение его сердца. Аксария знала, что должна оттолкнуть его сейчас, пока между ними еще оставалась хотя бы иллюзия воли, пока запах незабудок не вытеснил из легких остатки здравого смысла. — Для тебя же лучше… если мы просто разойдемся по своим комнатам, — шептала она, и её голова бессильно откинулась назад, подставляя его губам подбородок. Она бормотала это как заклинание, пытаясь убедить не столько его, сколько саму себя. Но Гвейн только крепче перехватил её за талию, прижимая к каменным перилам так плотно, что она почувствовала кожей холод металла его пряжки. В его движениях не было и тени сомнения — только пугающая, абсолютная уверенность человека, который уже всё для себя решил. Он на мгновение замер, заставляя её смотреть прямо в его глаза — темные, лишенные привычной издевки, полные такой тяжелой, неподъемной любви, что Аксарии на секунду стало страшно. — Аксария, — выдохнул он. Её имя в его устах прозвучало не как оклик, а как молитва, которую он произносил против своей воли. Она судорожно замотала головой, пытаясь стряхнуть это наваждение, этот морок, который лишал её сил. Но Гвейн не позволил ей отвернуться. Он обхватил её лицо ладонями — его кожа была горячей, сухой и чуть шершавой от мозолей. Он держал её бережно, но так крепко, что это ощущалось как единственный якорь в шторме. — Посмотри на меня, — его голос вибрировал у её самых губ. — Я не ищу чего-то «лучшего» для себя, Акси. Аксария закрыла глаза, чувствуя, как кости в её теле превращаются в воду. Весь её вес теперь принадлежал ему: если бы не его руки, сжимающие её лицо, и не его бедро, в которое она невольно упиралась, она бы просто соскользнула вниз, на холодные плиты балкона. Она чувствовала, как по позвоночнику бегут искры, а внизу живота стягивается тугой, горячий узел. Гвейн начал медленно склоняться. Он не спешил, он давал ей прочувствовать каждый миллиметр этого сближения. Когда их губы оказались в волоске друг от друга, он замер. Аксария ощущала его дыхание — прерывистое, пахнущее вином и терпким мужским теплом. Она чувствовала, как его ресницы едва заметно щекочут её кожу. Это было почти физическое давление — эта близость, это ожидание, которое жгло сильнее, чем само прикосновение. Влага на её губах начала остывать на ветру, и каждое мимолетное, призрачное касание его губ казалось ударом тока. Она приоткрыла глаза. Её зрачки были расширены так, что почти затопили радужку. Гвейн смотрел на нее в упор — серьезно, без тени привычной ухмылки, с какой-то обреченной жаждой. В её голове внезапно, как вспышка молнии, пронеслась мысль: «Он передумал.» Паника липкой волной поднялась от груди к горлу. Она перевела лихорадочный взгляд на его губы — обветренные, зовущие, — затем снова в его глаза, пытаясь найти в них приговор. Губы, глаза, губы... Страх того, что он уйдет, оказался невыносимее, чем страх совершить ошибку. Аксария сама подалась вперед. Она рванулась к нему, сминая это ничтожное расстояние, и впилась в его губы в отчаянном, жадном поцелуе. Гвейн ответил мгновенно, с каким-то утробным, надрывным звуком, который больше походил на выдох утопающего, наконец обретшего воздух. В первую секунду он просто втянул в себя ее дыхание, замирая, будто не веря, что она сама сделала этот шаг, а затем его сдержанность рухнула. Его руки соскользнули с ее лица, и одна из них тяжелым стальным кольцом обхватила ее талию, притирая к себе так неистово, что Аксария почувствовала каждую пуговицу на его камзоле. Вторая рука впилась в ее лопатки, фиксируя, не давая ни единого шанса на отступление, хотя она и не думала бежать. Она чувствовала себя так, словно наконец-то вернулась домой после долгой и изнурительной войны. Аксария порывисто вскинула руки, ее пальцы судорожно запутались в его волосах на затылке — жестких, пахнущих дорожной пылью и тем самым знакомым мускусом, который она безуспешно пыталась вытравить из памяти весь этот месяц. Она сжимала их, тянула, зарываясь ногтями в кожу головы, стараясь притянуть его еще ближе, хотя ближе было уже невозможно. Они оторвались друг от друга так же резко, как и столкнулись, тяжело хватая ртами холодный воздух. Между ними зависла тишина, пропитанная вкусом соли и невысказанным вопросом. Гвейн не отпускал её — его пальцы всё еще судорожно сжимали её талию, а Аксария смотрела на него снизу вверх, и в её глазах жажда боролась с первобытным страхом. Гвейн, казалось, читал её мысли по расширенным зрачкам и по тому, как дрожали её губы. Он коротко, едва заметно кивнул, принимая этот вызов, принимая на себя всю ответственность за этот крах. — Плевать, — выдохнул он, и его голос был похож на хруст ломающегося льда. Он снова накрыл её рот поцелуем, но на этот раз более уверенным, властным. Не разрывая контакта, Гвейн начал теснить её назад, внутрь комнаты. Они переступили порог балкона, и тяжелый, душный аромат незабудок мгновенно окутал их, словно саван. В полумраке покоев цветы казались темными пятнами, свидетелями их падения. — Гвейн… Гвейн… — шептала она ему в губы, пытаясь найти в его имени спасение или хотя бы причину остановиться. Её голос дрожал, в нём слышалось отчаяние человека, который знает, что тонет, но не хочет, чтобы его спасали. — Не бойся, Акси… всё будет хорошо. — его шепот был низким, гипнотическим. Он обхватил её лицо руками, большими пальцами поглаживая скулы, успокаивая её так, как успокаивают испуганную лошадь перед прыжком в бездну. Они повалились на кровать, утопая в шелковых простынях и ворохе разбросанных цветов. Аксария судорожно замотала головой, её волосы рассыпались по подушке золотистым веером. Она всё еще не верила. Это не могло быть правдой — не после того месяца ада, который они устроили друг другу. — Нет, нет, мы не должны… — она попыталась отвернуться, её тело била мелкая дрожь. Гвейн навис над ней, перехватывая её запястья и мягко, но непреклонно прижимая их к подушке по обе стороны от её головы. Он заставил её замереть, фиксируя своим весом, своей силой. Его взгляд, горящий и абсолютно трезвый, пригвоздил её к месту. — Не должны, — он коснулся лбом её лба, закрывая глаза. — Просто дыши, Аксария. Больше ничего не нужно. Он начал целовать её веки, виски, кончик носа — медленно, с такой сокрушительной нежностью, что её сопротивление окончательно надломилось. Гвейн усмирял её не силой, а этим тихим, уверенным присутствием, которое заставляло мир за стенами этой комнаты исчезнуть. Мир сузился до размеров этой кровати, до тяжелого балдахина над головой и душного, пьянящего аромата цветов. Гвейн отстранился лишь на мгновение, чтобы стащить через голову камзол. Ткань глухо упала на ковер, и в полумраке его плечи казались еще шире, а шрамы на спине и груди — темными росчерками его бурной жизни. Аксария смотрела на него, почти не дыша. Она знала, что завтра это обернется новой пропастью, что этот акт близости не сотрет их прошлых обид и не отменит обязательств их домов. Они оба это знали. Но сейчас, когда его кожа светилась в слабом лунном свете, это знание казалось ничтожным по сравнению с той тупой, ноющей тоской, которую они носили в себе этот бесконечный месяц. Ее ладони, все еще подрагивающие, медленно поднялись и легли на его грудь. Кожа Гвейна была горячей, твердой, как обтесанный камень Староместа. Аксария зажмурилась, чувствуя под пальцами его сумасшедший пульс. Ее руки заскользили выше, очерчивая рельефные мышцы плеч, спускаясь по напряженным рукам. Гвейн навис над ней, опираясь на локти, и его тело накрыло ее, как щит. Он снова нашел ее губы, но теперь поцелуй был иным — тягучим, глубоким, пропитанным тем самым «скучал», которое ни один из них не осмелился бы произнести вслух. Его руки, теперь свободные от перчаток и рукавов, скользнули под тонкую ткань ее сорочки. Прикосновение его ладоней к ее талии вызвало у Аксарии судорожный вздох. Она выгнулась навстречу, прижимаясь к нему всем телом, стараясь каждой клеточкой кожи запомнить это ощущение твердости и тепла. Ей хотелось раствориться в нем, исчезнуть, чтобы не было больше ни Тиреллов, ни Хайтауэров. Его губы, влажные и нестерпимо горячие, медленно спускались от пульсирующей жилки на шее к ключицам, оставляя за собой дорожку из обожженной кожи. Когда он коснулся губами ложбинки между ее грудей, Аксария выгнулась, судорожно вдыхая воздух, который, казалось, превратился в густой цветочный нектар. Он снова нашел её губы, впиваясь в них в глубоком, бесконечном поцелуе, в то время как его рука начала свой путь вниз. Его ладонь скользнула по животу, заставляя мышцы Аксарии непроизвольно сокращаться под его пальцами, и медленно, мучительно медленно перешла на внутреннюю сторону бедра. Аксария вздрогнула. Она попыталась свести ноги, инстинктивно защищаясь, но Гвейн мягко и непреклонно развел их, нависая сверху всей своей тяжестью. Его ладонь поднималась выше, дразня, обжигая, пока наконец не нашла влажный, пульсирующий центр. — Гвейн… — сорвалось с её губ вместе с прерывистым стоном. Она начала извиваться под ним, сминая простыни, чувствуя, как его движения превращают её кровь в жидкий огонь. Гвейн же, приподнявшись на локтях, не сводил с неё глаз. Он смотрел на неё в упор — на её разметавшиеся по подушкам волосы, на лихорадочный румянец, на то, как она кусает губы, пытаясь не закричать. Он молчал, отвечая на её безмолвную мольбу лишь ритмичным, сводящим с ума давлением пальцев. В какой-то момент Аксария почувствовала, что земля уходит из-под ног — её тело натянулось, как струна перед обрывом, пальцы судорожно впились в его стальные предплечья. Она дрогнула в первой, острой вспышке экстаза, и именно в это мгновение, не давая ей опомниться, Гвейн одним мощным, заполняющим толчком вошел в неё. Аксария ахнула, широко распахнув глаза, и её пальцы до боли впились в его спину. Это было так полно, так сокрушительно правильно, что в голове на мгновение воцарилась звенящая пустота. Гвейн замер на секунду, вжимаясь лбом в её плечо, его дыхание обжигало ей кожу. В его взгляде, когда он снова посмотрел на неё, не осталось ни тени Хайтауэровской спеси — только дикая, обреченная нежность. Гвейн тяжело выдохнул ей в шею, и этот звук был полон почти болезненного неверия. Он на мгновение уткнулся лицом в изгиб её плеча, мотая головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение или, наоборот, убедиться, что эта кожа, этот запах и эта невыносимая близость — не плод его измученного воображения. Он коснулся губами её плеча — короткий, лихорадочный поцелуй, ставший сигналом к началу их общего падения. Он начал движение. Сначала медленно, тягуче, пробуя её на вкус, заставляя Аксарию чувствовать каждый дюйм его присутствия внутри. С каждым толчком его уверенность росла, а движения становились всё более глубокими и яростными. Он вжимал её в матрас, словно пытался впечатать в саму историю этого замка, чтобы никто и никогда не смог их разлучить. Аксария прерывисто всхлипнула, её пальцы снова нырнули в его густые волосы, сжимая их у самых корней, направляя его, умоляя не останавливаться. Она запрокинула голову, подставляя шею его жадным губам. Гвейн не заставил себя ждать: он покрывал её кожу горячими поцелуями и отметинами, его зубы осторожно, на грани боли, прихватывали нежную плоть. — Гвейн... — выдохнула она, и этот звук превратился в сорванный хрип, когда он перехватил её бедра, приподнимая их и входя ещё глубже, под самым неудобным и сладким углом. Он вбивался в неё с какой-то яростной жаждой, будто хотел отомстить ей за этот месяц тишины и одновременно вознаградить за то, что она всё-таки впустила его. Его дыхание жгло ей ухо, а движения стали быстрыми, рваными, выжимающими из неё стоны, которые она уже не пыталась сдерживать. Аксария извивалась, её ногти впивались в его лопатки, оставляя красные борозды, а ноги в замке сцепились на его пояснице, требуя невозможного — стать с ним одним целым. Гвейн внезапно сбился с ритма, его движения стали тяжелыми и медленными, а тело напряглось, как натянутая тетива. Аксария, чье сознание было затоплено жаром и пульсацией, прервала очередной стон, непонимающе вглядываясь в его лицо. Тишина, ворвавшаяся в комнату, показалась оглушительной. Аксария дернулась, инстинктивно пытаясь отстраниться, но Гвейн навалился на нее всем своим весом, прижимая к матрасу. Он склонился к самому её уху, обжигая кожу горячим, влажным шепотом: — Ничего важного, Аксария... — выдохнул он, и его голос вибрировал от опасного, темного азарта. Его рука скользнула вниз, дразняще и глубоко, заставляя её снова выгнуться. Аксария снова приоткрыла рот, чтобы выпустить стон, но Гвейн мгновенно накрыл его своей ладонью, заглушая звук. Его пальцы пахли кожей и металлом, а глаза впились в её зрачки с первобытной властью. — Но так лучше больше не делай, — добавил он с хриплой усмешкой. И тут она услышала. За стеной, совсем рядом, послышался голос Алисенты — она отдавала какой-то приказ служанке, голос был ровным и сухим, таким привычным и сейчас — смертельно опасным. Глаза Аксарии расширились от ужаса, она панически замотала головой под его ладонью, пытаясь высвободиться, осознавая, что их разделяет лишь тонкая преграда и пара шагов по общему балкону. Но Гвейн, проигнорировав её страх, вдруг резко и до самого предела вошел в неё снова. Аксария захлебнулась собственным вдохом. Она беспомощно откинула голову назад, вжимаясь затылком в его жесткую ладонь, которая всё ещё закрывала ей рот. Весь её протест превратился в приглушенный, дрожащий стон, который разбился о его кожу. Он начал двигаться снова, но теперь это был другой ритм — медленный, вкрадчивый, издевательски аккуратный. Каждый толчок был глубоким и долгим; он как будто намеренно растягивал мгновения, когда был внутри неё, заставляя Аксарию чувствовать каждое сокращение своих мышц. Она дышала тяжело, прерывисто, обжигая его ладонь своим надрывным, влажным дыханием. Внутри неё всё натягивалось, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. — Тише, Акси... тише, — прохрипел он, не убирая руки. Гвейн склонился ниже, и его губы нашли её грудь. Он приник к соску, дразня его языком и прикусывая с такой жадной нежностью, что Аксария судорожно выгнулась под ним. Её пальцы впились в его плечи, ногти до крови царапали кожу, а бедра непроизвольно начали подстраиваться под его тягучий темп. Ей было страшно — страшно, что очередной толчок вышибет из неё крик, который не сможет сдержать даже его рука. За стеной Алисента что-то негромко спросила, и послышался шелест шелковых юбок. Аксария зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Он убрал ладонь от её рта лишь на мгновение, чтобы тут же впиться в её губы жадным, заглушающим поцелуем, забирая её стоны себе. Его движения стали резкими, короткими, выбивающими из неё последние остатки воли. Он перехватил её за талию и одним мощным движением перевернул на живот, заставляя уткнуться лицом в россыпь подушек. Аксария сама, почти инстинктивно, зарылась в мягкий шелк, сминая его пальцами и прижимаясь щекой к прохладной ткани, чтобы иметь возможность кричать в нее. Он навис над ней, накрывая своей тяжестью, и она почувствовала, как его ладони грубо и жадно собственнически сжали её бедра, разводя их шире. Гвейн вошел в неё сзади — одним резким, сокрушительным толчком, который заставил Аксарию судорожно вцепиться в изголовье кровати. Он прильнул к её спине, обжигая кожу своим потом и жаром. Его губы нашли её плечо, впиваясь в него в коротких, почти болезненных поцелуях, оставляя отметины, которые она завтра будет прятать под высоким воротом платья. Каждый его выпад был теперь еще глубже, еще яростнее. За стеной послышался звук льющейся воды — Алисента умывалась перед сном. Аксария чувствовала, как внутри всё пульсирует и плавится, как каждое движение Гвейна отзывается внизу живота острой, электрической болью. Гвейн перехватил её руки, заводя их за спину и сплетая свои пальцы с её, лишая её последней опоры. Он вбивался в неё ритмично и беспощадно, его дыхание у её уха стало тяжелым. Он чувствовал, как её мышцы начинают непроизвольно сжиматься вокруг него, как она дрожит от напряжения. Он ускорился, его толчки стали короткими и частыми, выбивающими из неё последнюю искру сознания. Когда финал настиг её, Аксария до боли прикусила ткань подушки, содрогаясь в мощном, затяжном спазме. Несмотря на плотную ткань подушки, из горла Аксарии всё же вырвался надрывный, задушенный звук — не то стон, не то всхлип, который в тишине комнаты прозвучал предательски громко. В ту же секунду за стеной замер шелест платья Алисенты, и воцарилась опасная, звенящая пауза. Гвейн на мгновение замер, прислушиваясь, но вместо страха в его глазах вспыхнул тот самый безумный, порочный азарт. Он низко, гортанно усмехнулся ей в самое ухо, и эта вибрация его смеха прошла сквозь её позвоночник электрическим разрядом. — Попалась, Аксария. — едва слышно выдохнул он, и его пальцы с яростной силой впились в её бедра. Он не дал ей опомниться или снова спрятаться в подушках. Его движения стали рваными, жадными, лишенными всякой осторожности. Он больше не заботился о тишине — он брал своё, доводя себя до края. Аксария чувствовала каждое его сокращение, каждую мышцу его тяжелого тела, накрывавшего её сверху. Внутреннее напряжение достигло пика, когда Гвейн, рванув её на себя и входя до самого предела, замер в финальном, мощном толчке. Его пальцы до боли сжали её кости, он уткнулся лицом в её разметавшиеся волосы, и по комнате разнесся его тяжелый, хриплый выдох, который он уже не пытался скрыть. Он излился в неё, содрогаясь всем телом, пока Аксария, обессиленная и опустошенная, медленно погружалась в вязкую тишину, где запах незабудок окончательно смешался с запахом их общего греха. За стеной снова послышались шаги Алисенты, но теперь это казалось чем-то бесконечно далеким и неважным. Сады Красного Замка были единственным местом, где морской бриз еще пытался сражаться с тяжелым городским маревом. Поллиана и Аксария сидели в тени раскидистого лимонного дерева, подальше от любопытных ушей придворных дам и вечно бдительных слуг королевы. Солнце золотило края их платьев, но Аксария чувствовала себя так, будто всё еще находится в той темной комнате, пахнущей незабудками и чужим, до боли знакомым потом. — Что вы сделали, Аксария?! — Поллиана замерла, так и не донеся чашу с охлажденным вином до губ. Её глаза округлились, в них плескался настоящий коктейль из искреннего ужаса и того самого ехидного восторга, который всегда выдавал её любовь к опасным тайнам. Аксария нервно поправила высокий воротник платья, под которым, она знала, расцветали темные следы пальцев Гвейна. Она смотрела куда-то в сторону фонтана, не в силах выдержать этот пронзительный взгляд подруги. — Ты слышала меня, Поллиана, — выдохнула она, и её голос дрогнул. — Всё произошло. Прямо там, в моих покоях, пока Алисента за стеной расчесывала волосы. Поллиана поставила чашу на стол с коротким стуком, подаваясь вперед. На её лице расплылась коварная, понимающая улыбка. Шокированная? Безусловно. Но еще больше — заинтригована. Аксария наконец подняла на неё глаза. В них не было триумфа — только тяжелая, свинцовая тревога. — Поллиана, мне не до шуток. Мне нужно… — она запнулась, чувствуя, как щеки обжигает румянец. Тишина между ними стала осязаемой. Круг замкнулся. Тогда, в начале весны, именно этот постыдный секрет и общий страх перед последствиями ночи со Старком сблизил их, превратив Леди и Принцессу в настоящих подруг. Теперь роли поменялись. Поллиана медленно кивнула, её ехидство мгновенно сменилось серьезностью соучастницы. Она протянула руку и накрыла ладонь Аксарии своей. — Я всё устрою. Мейстеры задают слишком много вопросов, но у меня есть свои связи, — прошептала она, а затем снова не удержалась от легкого смешка, сверкнув глазами. — Но, Аксария... Гвейн Хайтауэр? Аксария прикрыла глаза, и на губах её на мгновение промелькнула слабая, почти мучительная улыбка. В памяти вспыхнул образ Гвейна, стоящего босиком на холодном полу её комнаты в предрассветных сумерках — растрепанного, опасного и невыносимо довольного собой. — А что потом? — Поллиана подалась еще ближе, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Он просто исчез в ночи, как воришка, или вы устроили прощальную сцену в духе великих баллад? Аксария открыла глаза и вздохнула, глядя на то, как солнечные зайчики прыгают по мраморным перилам. — Никаких баллад, Полли. Всё было куда прозаичнее, — ответила она спокойным, почти будничным тоном, хотя сердце при одном воспоминании предательски ускоряло бег. — Я просто выставила его вон. Поллиана прыснула, прикрыв рот ладонью. — Он бесконечно смеялся, — Аксария покачала говой, вспоминая его хриплый, приглушенный смех. — Стоял там, натягивая сапоги, и давился от хохота, глядя, как я судорожно пытаюсь поправить смятые простыни. Сказал, что я выгляжу как разъяренный котенок, а потом добавил, что «риск того стоил». Поллиана усмехнулась, качая головой, но её взгляд вдруг стал пронзительным. — Но вы же не виделись после?.. — осторожно уточнила она. Аксария на секунду замерла, сжимая в пальцах край шелкового платка. — Виделись, — глухо ответила она, и её лицо мгновенно побледнело. — Утром. В покоях Алисенты. Она сделала паузу, сглатывая ком в горле. Поллиана затаила дыхание, её ехидство окончательно испарилось, уступив место сочувствию. — Я чуть не умерла, Поллиана, — прошептала Аксария, закрывая лицо руками. — Я вошла, а он сидел там, прямо напротив сестры. Завтракал, как ни в чем не бывало. Поллиана не выдержала и тихо рассмеялась, глядя на то, как Аксария нервно теребит край своего платья. В этом смехе не было злобы — только чистое, девичье упоение тем, насколько безумной и живой оказалась эта ситуация. — Пару взглядов, пару улыбок — и всё, — Аксария подняла глаза на подругу, пытаясь придать лицу строгое выражение, но румянец выдавал её с головой. — Он смотрел на меня поверх кубка с вином, а я делала вид, что крайне заинтересована узором на ковре Алисенты. Поллиана замолчала, её улыбка стала мягче, а взгляд — серьезнее. Она подалась вперед, внимательно изучая лицо Аксарии. — Но вы же не?.. — она запнулась, подбирая слова. — Вы ведь не решили всё вернуть? Аксария резко, почти испуганно замотала головой. — Нет! Нет, Поллиана, — она выдохнула это слишком быстро, будто пытаясь убедить саму себя. — Мы оба взрослые люди. Мы оба прекрасно знаем, что это было… — Было чем? — Поллиана прищурилась, ожидая ответа, который расставит всё по местам. Аксария на мгновение замолчала, глядя на то, как лепестки жасмина медленно падают на дорожку сада. — Старой привычкой, — наконец произнесла она, и в её голосе прозвучала горькая, щемящая честность. Поллиана кивнула, но тень лукавой усмешки так и не покинула её лица. Она продолжала поглаживать руку Аксарии, но её взгляд, ставший острым, как у ястреба, скользнул поверх плеча подруги, сканируя пространство вокруг них. Пока Аксария, погруженная в свои постыдные воспоминания, гипнотизировала взглядом мраморные плиты, жизнь в садах Красного Замка текла своим чередом, ленивая и полная скрытых смыслов. Чуть поодаль, у живой изгороди из подстриженного тиса, чинно прогуливались придворные дамы из свиты королевы. Они плыли, словно лебеди в своих шелковых платьях, едва слышно перешептываясь и обмахиваясь веерами. Их взгляды, словно случайные, то и дело возвращались к столику, где сидели Аксария и Поллиана. Они были слишком далеко, чтобы слышать разговор, но поза Аксарии — её опущенная голова, нервно сцепленные пальцы — давала богатую почву для сплетен. Одна из дам, в платье цвета спелой вишни, прикрыла рот веером, и её спутницы согласно кивнули, многозначительно переглянувшись. Поллиана медленно запустила руку в глубокий карман своего платья и пальцы наткнулись на прохладный, чуть примятый стебель. Она вытянула цветок и положила его на стол между ними. Аксария скользнула по нему взглядом, и её брови поползли вверх. — Твой брат вчера был очень уставший, — негромко произнесла Поллиана, не сводя глаз с нежных лепестков. — Он говорил, что Гвейн приходил к нему... Изливал душу. Аксария болезненно подожала губы, и её взгляд на мгновение стал колючим. Упоминание Старка в контексте Гвейна всегда было похоже на прикосновение к открытому нерву. — Да, я знаю, — сухо ответила она, поправляя выбившуюся прядь. — Я даже ничего не успела ему сказать тогда. Гвейн сам всё понял и, скорее всего, напридумывал себе вещи куда хуже, чем они были на самом деле между нами. У Хайтауэров богатое воображение, когда дело касается ревности. Они помолчали, слушая далекий смех придворных дам и сухой стрекот цикад в траве. Аксария перевела взгляд на цветок в руках подруги и её брови удивленно приподнялись. — Это «Лунный Опал», Поллиана, — мягко сказала она. — Редкий сорт из наших оранжерей в Хайгардене. Старые садовники называют его «Свет души». Считается, что он расцветает только там, где нет места фальши. Поллиана замерла, рассматривая прозрачные лепестки с новым интересом. На её губах заиграла легкая, почти растерянная улыбка. — И Гарлан знает об этом значении? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Конечно знает, Поллиана, — Аксария слабо усмехнулась, и в её глазах на миг промелькнула гордость за брата. — Он Тирелл. Нас учили языку цветов раньше, чем мы начинали читать отчеты мейстеров. Должно быть, он так видит тебя. Поллиана промолчала, бережно пряча цветок обратно. Гарлан всегда оставался для неё лишь добрым, благородным братом её лучшей подруги, но этот жест со стороны рыцаря Роз тронул что-то глубокое в её душе. — Он очень добр к друзьям семьи, — быстро проговорила Поллиана, пытаясь вернуть беседе прежний легкий тон, но Аксария лишь понимающе кивнула. — Когда ему было пятнадцать, он постоянно дарил их леди Алерии после своих ночных прогулок, — Аксария усмехнулась, припоминая старые времена в Хайгардене. — Якобы искренне каясь за все свои «грехи». Алерия всегда таяла, хотя знала, что за этим прозрачным лепестком скрывается либо запах вина, либо след поцелуя какой-нибудь служанки. Поллиана не выдержала и коротко рассмеялась, представляя юного Гарлана, пытающегося подкупить мать редким цветком. — Вот оно что, — она снова нащупала «Лунный Опал» сквозь ткань платья. — А я вчера обвинила его в том, что он засыпает у дверного косяка. Выходит, он тоже решил загладить грехи передо мной? Аксария лишь многозначительно пожала плечами, в её глазах промелькнул лукавый огонек, который на мгновение вытеснил ночную тревогу. — Одному Гарлану известно, Поллиана. Поллиана фыркнула, но в этом звуке было больше удовольствия, чем протеста. Она откинулась на спинку скамьи, щурясь от солнца, которое становилось всё навязчивее.