Глава 39.

Утро в покоях королевы не принесло прохлады. Воздух в Красном Замке был тяжелым, застойным, пропитанным запахом воска, благовоний и невысказанного гнева. Аксария стояла за спиной Алисенты, её пальцы машинально перебирали тонкие, жесткие пряди волос королевы, сплетая их в тугую, безупречную косу. Алисента не сидела на месте. Она то и дело вскакивала, мерила комнату шагами, шурша тяжелым зеленым шелком подола, а затем снова опускалась в кресло, заставляя Аксарию вздрагивать. Королева была бледнее обычного, а её пальцы, вечно терзающие кожу вокруг ногтей, были изранены до красноты. — Это позор, Аксария. Это не просто глупость, это клеймо на всё наше имя, — голос Алисенты вибрировал от сдерживаемого крика. — Стражники... боги, эти люди видели всё. Они говорят, что Эйрион вел себя как безумный мясник. Аксария молча кивнула, стараясь, чтобы её руки не дрожали. Она уже час выслушивала эти излияния. В груди нарастала холодная, липкая тревога. Поллиана. Весь этот час Аксария молилась только об одном: чтобы её подруга, чья тяга к приключениям всегда граничила с безумием, не оказалась втянута в этот кошмар. — Жители... ты слышала, что они шепчут? — Алисента резко обернулась, едва не вырвав прядь из рук фрейлины. — Они говорят, что принц крови забавляется пытками бедолаг. Стражники доложили, что застали их на самом помосте, в крови и грязи. Это... это немыслимо. Аксария опустила взгляд, сосредоточенно расправляя складки на платье королевы, которое лежало на кушетке. Ткань казалась ей наждачной бумагой под пальцами. — Ваша милость, возможно, слухи преувеличены... — тихо произнесла Аксария, надеясь прощупать почву. — Люди в Блошином Конце склонны присочинять, особенно когда речь идет о... — Преувеличены?! — Алисента вскинула руки. — Мастер над шептунами уже принес мне отчет. Там была бойня, Аксария. Кровь на досках, крики детей. Аксария почувствовала, как сердце пропустило удар. Она сильнее сжала шелковую ткань в руках, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Она продолжала перебирать складки, стараясь не выдать своего ужаса. — Я уже послала за ними, — Алисента снова начала мерить комнату шагами, заломив руки. — Сир Кристон приведет их сюда. И Валарра, и Эйриона. Я хочу посмотреть им в глаза прежде, чем об этом узнает король. Визерис... боги, это его добьет. Аксария, ты видела Поллиану этим утром? Фрейлина на мгновение замерла, её пальцы судорожно сжали складку тяжелого бархата на платье королевы. — Наверное, она ещё спит, ваша милость, — голос Аксарии прозвучал непривычно глухо. — Спит, — горько усмехнулась Алисента, глядя в окно на просыпающийся город. — Надеюсь на богов, что она хотя бы спала. Королева остановилась у окна, глядя на просыпающийся город, который уже наверняка гудел, как потревоженный улей. Тяжелые дубовые двери покоев распахнулись с сухим стуком, который заставил Аксарию вздрогнуть и выпустить из рук шелковую ленту. В проеме застыл сир Кристон Коль. Его белое облачение гвардейца казалось ослепительным в лучах утреннего солнца, но лицо было мрачнее грозовой тучи. Его рука покоилась на эфесе меча, а взгляд был прикован к тем, кто стоял за его спиной. — Ваша Милость, — голос Коля прозвучал по-военному четко, эхом отражаясь от сводчатого потолка. — Принц Эйрион Таргариен и принц Валарр Таргариен прибыли по вашему слову. Алисента резко выпрямилась, отстраняясь от Аксарии. Она не дала знака парням пройти, заставляя их замереть на пороге. Эйрион вошел первым. Он шел с высоко поднятой головой, чеканя каждый шаг, словно не на ковер к матери явился, а принимал парад. На нем был уже свежий камзол, но бледность лица и лихорадочный блеск глаз выдавали его с головой. Он даже не смотрел по сторонам, его взгляд был направлен куда-то сквозь Алисенту. Валарр держался позади. В отличие от кузена, он не пытался казаться величественным. Его плечи были напряжены, а в глазах читалась та самая холодная рассудительность, которая всегда так раздражала Алисенту в линии Эммы Аррен. Он был сыном Рейниры, внуком короля от «первого, истинного» брака, и в каждом его движении сквозило спокойствие, которое Алисента часто принимала за скрытое высокомерие. Напряжение между ними можно было потрогать руками. Они стояли в паре футов друг от друга, но между ними словно пролегла пропасть, заполненная пеплом вчерашних слов. Эйрион едва заметно кривил губы, даже не оборачиваясь в сторону Валарра, а тот смотрел в затылок кузена с такой неприкрытой брезгливостью, что Аксария невольно сжала складки платья королевы. Алисента молчала несколько секунд, переводя взгляд с сына на племянника. Её пальцы судорожно перебирали четки. — Валарр. — её голос прозвучал с болезненного неверия. — Я бы ожидала увидеть здесь Эйгона. Я ожидала, что мой младший сын снова втянул в свои порочные игры старшего брата. Но ты... Она сделала шаг к ним, и её зеленые глаза сузились. — Ты всегда был голосом разума в этой семье, Валарр. Рейнира гордилась твоей сдержанностью, пока ты не отправился в свои странствия. И теперь, вернувшись, ты первым делом ведешь моего сына в Блошиный Конец? Чтобы ломать кости комедиантам под действием асшайской дряни? Валарр разомкнул губы, чтобы ответить, но Эйрион перебил его, даже не повернув головы. — Мы не «вели» друг друга, матушка, — отрезал Эйрион, и в его голосе прозвучала та самая сталь, от которой у Аксарии похолодело внутри. — Мы были там по праву нашей крови. И то, что произошло, было вопросом чести, которую ни ты, ни этот... — он едва заметно кивнул в сторону Валарра, — понять не в силах. Алисента сделала резкий выпад в сторону Валарра, её тяжелые перстни сверкнули в утреннем свете. — Валарр, ты! — она почти выплюнула его имя. —Твой отец, Станнис, держит Драконий Камень в ежовых рукавицах, он человек долга, суровый до мозга костей. Что он скажет, когда узнает, что его наследник ошивается по канавам с актерами? Ты понимаешь, что он сделает с тобой, когда эта весть долетит до него? Валарр стоял неподвижно, его взгляд застыл на узоре ковра. При упоминании отца его челюсть едва заметно дернулась. Он уже видел перед собой холодные глаза Станниса Баратеона и слышал его скрежет зубов — звук, который в их доме заменял любые нотации. — Молчишь? — Алисента обернулась к Аксарии, ища поддержки в её молчаливом присутствии. — Посмотри на него, Аксария. Вот оно, благородство «истинной» ветви. — Хватит допрашивать его, матушка, — голос Эйриона прорезал комнату, как ржавый нож. — Валарр лишь стоял и смотрел, как и подобает тому, кто боится запачкать руки. Его вина лишь в том, что он был свидетелем триумфа, который вы по скудоумию называете позором. Алисента резко развернулась к старшему сыну. Её лицо пошло красными пятнами. — Триумфа?! Эйрион, ты изувечил беззащитных людей! Весь город гудит, как растревоженный улей! — она перешла на крик. — Ты должен быть щитом для этого народа, а не его кошмаром! Эйрион скрипнул зубами и бросил быстрый, полный ярости взгляд на Аксарию. Его до бешенства доводило то, что мать отчитывает его, как нашкодившего мальчишку, при фрейлине. При той, кто должна видеть в нем только величие. — Матушка, уймите свой пыл, — процедил он, понизив голос до опасного шипения. — Вы говорите вещи, которые не предназначены для ушей служанок. Отправьте Аксарию прочь, если хотите продолжать этот фарс. Алисента горько и громко рассмеялась, всплеснув руками. — Ушей служанок?! Ты боишься за свою гордость перед фрейлиной? Эйрион, ты вчера выставил себя на посмешище перед каждым вором и каждой шлюхой Блошиного Конца! О твоем «величии» сегодня судачат в каждой сточной канаве Гавани. Тебя уже опозорили твои собственные руки, испачканные в крови калеки! — Я защищал имя твоего мужа и имя своего деда! — взревел Эйрион, делая шаг к ней. — Пока ты здесь выбираешь ленты для волос, там, внизу, крысы ставят пьесы о том, как драконы ослепли! Я показал им, что дракон все еще — дракон. — Ты показал им, что дракон сошел с ума! — Алисента вскинула четки, словно собиралась хлестнуть его ими по лицу. — И если ты думаешь, что это сойдет тебе с рук... Валарр в этот момент поднял голову. Он посмотрел на Эйриона — холодным, отстраненным взглядом. Валарр глубоко вздохнул, и этот звук был единственным живым проявлением его присутствия. Он сделал полшага вперед, склонив голову с той безупречной, холодной вежливостью, которой его учил Станнис. — Ваша Милость, — произнес он ровно, — мои действия этой ночью были недостойны принца и вашего доверия. Я приношу глубочайшие извинения за то, что допустил подобный хаос. Мое присутствие там было ошибкой, о которой я искренне сожалею. Эйрион, стоявший рядом, издал короткий, сухой смешок, похожий на лай. Он закинул голову, глядя в потолок, и на его лице заиграла та самая высокомерная усмешка, от которой у Поллианы вчера подкашивались ноги. — Как удобно, кузен, — протянул он. — Ты всегда был мастером вовремя преклонить колено. Алисента резко обернулась к сыну. Её лицо, до этого красное от гнева, вдруг стало мертвенно-бледным от холодной решимости. — Ты будешь извиняться перед отцом, Эйрион, — отчеканила она, и её голос упал до ледяного шепота. — И я бы не советовала тебе смеяться. Визерис слаб здоровьем, но его гнев на осквернение мира в городе будет страшен. Эйрион буквально вздулся от ярости. Жила на его шее запульсировала, и он сорвался на крик, от которого задрожали подвески на люстрах. — Перед отцом?! Перед королем, который не видит дальше своего макета Валирии?! Я не сделал ничего, за что стоило бы извиняться! Я — кровь дракона, я... — Замолчи! — Алисента ударила ладонью по столу, перебивая его. — Это не то, чего я хочу для тебя, Эйрион! Ты мой первенец, ты моя надежда, но я смотрю на тебя и вижу только разрушение! Знаешь, чего я хочу на самом деле? Я хочу отправить тебя к Станнису. Чтобы он запер тебя в самой темной башне и переломал тебе пару пальцев, пока ты не научишься ценить чужую жизнь и закон! Вот чего ты заслуживаешь! В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как за окном кричат чайки. Валарр вскинул голову, его глаза расширились от шока — он лучше всех знал, что значит оказаться во власти Станниса Баратеона. Аксария замерла, её руки вцепились в спинку стула так сильно, что костяшки побелели. Упоминание о физической расправе из уст матери звучало как приговор. Алисента смотрела на сына в упор, её грудь тяжело вздымалась. — Король узнает об этом. Это неизбежно, — добавила она уже тише, но беспощаднее. — И я не стану тебя прикрывать. Эйрион застыл. Впервые за всё утро его маска непобедимости треснула. В его глазах на мгновение мелькнула не ярость, а острая, почти детская обида — удар матери попал в самое больное место. Он резко отстранился, оправляя камзол дрожащими руками. Его челюсть была сжата так сильно, что казалось, зубы вот-вот рассыплются в порошок. Он не ответил. Он просто стоял, глядя в пол, пытаясь спрятать этот мимолетный проблеск слабости за стеной ледяного высокомерия, которое уже начинало гнить изнутри. Алисента замерла, вглядываясь в их лица. Тишина затягивалась, становясь удушающей. Она резко подалась вперед, бросая вопрос как обвинение: — Кто был с вами? — её взгляд метался от сына к племяннику. — Кроме этих... комедиантов. Стража видела три тени. Две мужские и одну женскую. Эйрион вскинул голову. Его губы дрогнули, он уже был готов выплюнуть имя Поллианы — то ли из мести за её «ненавижу» в переулке, то ли желая разделить этот позор на всех, чтобы не стоять перед матерью в одиночестве. Он набрал в грудь воздуха, его глаза хищно блеснули. — С нами была... — начал он. — С нами была девка из «Золотого корыта», — Валарр перебил его мгновенно, его голос был сухим и твердым, как гранит Драконьего Камня. — Потаскуха, которая вызвалась показать дорогу. Она сбежала, как только начался шум. Эйрион резко повернулся к кузену, его лицо перекосило от ярости. Это «рыцарство» Валарра, это вечное желание быть правильным и прикрывать слабых бесило его больше, чем крики матери. Он хотел сорвать эту маску, хотел ткнуть их всех носом в правду. Алисента, заметив эту искру, сузила глаза. Её подозрение мгновенно обрело имя. — Принцесса была с вами? — она почти прошептала это, но голос полоснул по нервам Аксарии, как бритва. Аксария почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она знала, что если Алисента сейчас отправит стражу в покои Поллианы и найдет там пустую постель или следы вчерашнего безумия, это будет конец. Для всех них. — Вчера принцесса была со мной, Ваша Милость, — голос Аксарии прозвучал на удивление твердо, хотя сердце колотилось где-то в горле. Она сделала шаг вперед, опуская голову в покорном, но уверенном жесте, принимая удар на себя. — Мы засиделись допоздна. Принцесса... она плохо себя чувствовала, я помогала ей подготовиться ко сну. Она не покидала замок. В этот момент Аксария подняла глаза и наткнулась на взгляд Валарра. Это не было одобрением. Валарр смотрел на неё тяжело, пронзительно, словно видел насквозь её ложь. В его глазах читалось предостережение: он знал, что она врет, и знал, какую цену она может за это заплатить, если Алисента решит проверить слова «преданной фрейлины». — Не покидала замок? — Алисента склонила голову набок, её глаза впились в лицо фрейлины. — Вчера на приеме в честь десницы ты покинула меня довольно рано. Ты ушла к принцессе сразу после этого? Аксария сглотнула, чувствуя, как по спине пробегает холод. — Именно так, Ваша Милость. Принцесса была крайне расстроена... какими-то меланхоличными мыслями. У неё был тяжелый вечер, дурные предчувствия. Она просила меня побыть с ней, — Аксария запнулась на мгновение, но тут же добавила: — Мы говорили о семье, о долге. В таком состоянии я не могла оставить её одну. Валарр, стоявший чуть поодаль, на мгновение отвел взгляд от матери. Тень улыбки — едва заметной, почти призрачной — тронула уголки его губ. Его поразило то, с каким отчаянием и изяществом эта тихая девушка возводит стену лжи прямо перед лицом королевы. Алисента еще несколько секунд вглядывалась в лицо фрейлины, ища хоть малейший признак фальши, но затем её плечи едва заметно опустились. На лице проступило облегчение, которое она даже не пыталась скрыть. — Хвала Семерым, — выдохнула королева. — Хотя бы одной бедой меньше. Она резко развернулась к Эйриону. Тот стоял, вцепившись в спинку кресла, и его взгляд по-прежнему был полон ледяной обиды на мать, которая только что угрожала ему Станнисом. — Ступайте, — властно бросила Алисента, махнув рукой в сторону двери. — Валарр, Аксария — оставьте нас. Я поговорю со своим сыном наедине. Эйрион, не смей шевелиться. Аксария низко поклонилась, чувствуя, как к ногам возвращается сила. Валарр сделал еще один шаг вперед, склонив голову в безупречном поклоне. — Еще раз прошу прощения за беспокойство, Ваша Милость. Я приму любое ваше решение. Алисента посмотрела на племянника почти с сочувствием. — Иди, Валарр. Надеюсь, твой отец не узнает об этом. По крайней мере, я не стану той, кто донесет ему. Валарр застыл на полуслове. Его брови взлетели вверх от искреннего изумления. Он ожидал, что Алисента воспользуется этим случаем, чтобы окончательно очернить ветвь Рейниры в глазах Станниса, но она проявила неожиданное милосердие. Возможно, она просто слишком устала от позора собственного сына, чтобы плодить новые дрязги. Они вышли из покоев вместе. Стоило тяжелым дверям закрыться за их спинами, отрезая яростное сопение Эйриона и гневный голос королевы, как Аксария прислонилась к холодной каменной стене, едва удерживаясь, чтобы не сползти по ней вниз. Валарр остановился рядом. В ушах всё еще звенел яростный голос Алисенты и хруст, который она сама себе вообразила, слушая рассказ о Блошином Конце. Она приоткрыла веки и столкнулась с Валарром. Он стоял совсем рядом — высокий, пахнущий дорожной пылью и чем-то острым, незнакомым. Вблизи он казался еще более сосредоточенным, чем в покоях королевы. — Она была с вами, да? — прошептала Аксария, едва шевеля губами. Валарр не ответил сразу. Он медленно поднял руку и приложил указательный палец к губам. Его взгляд скользнул по закрытым дверям покоев королевы, за которыми уже слышался новый виток крика Эйриона. — Идемте, — коротко бросил он. Он взял её под локоть — не грубо, а скорее направляя — и отвел дальше по галерее. Они остановились в глубокой каменной нише, где стрельчатая арка окна открывала вид на Черноводный залив. Отсюда Гавань казалась игрушечной, мирной, залитой утренним солнцем, которое никак не вязалось с тем мраком, что творился в душах обитателей замка. Они сели на каменный выступ под окном. Валарр устало оперся локтями о колени, глядя на мачты кораблей в порту. — Вы очень смелая девушка, Аксария, — произнес он, наконец нарушив тишину. Его голос здесь, вдали от Алисенты, звучал глубже. — Лгать королеве в лицо... Это требует либо большого отчаяния, либо большой преданности. Он повернул голову и внимательно посмотрел на неё. — Вы близки с принцессой Поллианой? Аксария кивнула мгновенно, без тени сомнения. — Она... она мне больше чем подруга. Она сжала свои ладони, чувствуя, как они леденеют. — Значит, она правда была там. С ним. Валарр снова посмотрел на море. — Была. Аксария прерывисто выдохнула, прижав ладонь к груди. Возмущение боролось в ней с ледяным облегчением, но один вопрос жег сильнее прочих. Она подалась вперед, заглядывая Валарру в глаза. — Но зачем? — прошептала она. — Зачем принцу Эйриону было сдавать её? После всего, что между ними... после того, как она... Она осеклась, заметив, как вскинулись брови Валарра. Он посмотрел на неё с новым интересом, осознав, что эта тихая фрейлина знает о принцессе гораздо больше, чем положено. Она знала об их тайных ночах, о той болезненной связи, которую кузены так тщательно скрывали за масками родственной привязанности. — Значит, вы в курсе и этого, — Валарр сухо усмехнулся, снова переводя взгляд на залив. — Вы действительно очень близки с Поллианой, раз она доверила вам такие... секреты. Он помолчал, подбирая слова. В его памяти всё еще стоял хруст костей и бешеные глаза кузена. — Эйрион сейчас — это не тот человек, которого вы знаете, — отрезал он. — Ночь выжгла в нем всё, кроме гордыни. В его сознании виноваты все, кроме него. Поллиана для него теперь — лишь свидетель его низости, а он не терпит свидетелей. Думаю, принцесса сама расскажет вам всё... если сможет подобрать слова для того безумия, что он творил. — Это подло, — отрезала Аксария. — Это за гранью любого понимания. Подставить её под гнев Алисенты, под позор… Она вдруг замерла, её глаза расширились от ужасающей мысли. Она бросила быстрый взгляд на тяжелые дубовые двери, за которыми остались королева и её старший сын. — А что, если он сейчас там? Прямо сейчас, пока мы сидим здесь, он кричит ей правду? Что, если он в ярости разоблачает мою ложь? Королева вернет нас и… Валарр спокойно пожал плечами, и эта его невозмутимость подействовала на Аксарию как холодный компресс. — Пусть кричит, — спокойно ответил он. — Логика — более грозное оружие, чем истерика. Посмотрите на нас, Аксария. Вы — безупречная фрейлина с кристальной репутацией, тень королевы. Я — принц, который до вчерашнего дня не дал ни одного повода усомниться в своем благородстве. Мы оба спокойны, наши показания сходятся, мы стоим на защите чести дома. Он чуть заметно улыбнулся, и в этой улыбке проступила опасная порода Станниса Баратеона. — Эйрион... Он в бреду, он запятнан кровью, он только что получил выволочку от матери. Если он решит выдать Поллиану, мы скажем, что его рассудок окончательно помутился от асшайской дряни и он пытается очернить невинную сестру из чистой злобы. Алисента... Алисента захочет нам поверить. Аксария посмотрела на него, удивляясь тому, как быстро и цинично он сложил этот пазл. Она посмотрела на него с невольным восхищением. Валарр заметил этот блеск в её глазах — смесь страха и невольного почтения — и его губы тронула уже более открытая, почти мальчишеская усмешка. Он откинулся на холодный выступ арки, глядя на неё с лукавством. — Вы смотрите на меня так, Аксария, будто впервые в жизни увидели Таргариена, у которого мозги работают быстрее, чем желание вытащить меч, — он негромко рассмеялся, и этот звук на мгновение разогнал тяжесть утра. Аксария почувствовала, как к щекам приливает жар. Она отвела взгляд на залив, теребя пальцами шелк рукава. — Я... я не говорила со многими Таргариенами, — призналась она тихо. — Мое место — за спиной королевы, а не в кругу принцев. — Вот как? — Валарр заинтересованно склонил голову. — И с кем же вам «посчастливилось» иметь дело до этого утра? — С принцем Рейгаром, — начала она перечислять, подбирая слова. — Немного, исключительно по делам королевы. Он... всегда кажется слишком далеким отсюда. Принца Эйгона я видела, и, честно говоря, этого хватило, чтобы составить впечатление. Про Эйриона я слышала достаточно от принцессы Поллианы, чтобы... ну, вы сами видели. И... Деймон. При упоминании последнего имени Аксария запнулась. Она непроизвольно сжала плечи, словно в коридоре вдруг пронесся ледяной сквозняк. Валарр не пропустил эту заминку. Его взгляд мгновенно стал острым, как бритва. Он подался вперед, внимательно изучая её лицо. — И Деймон, — повторил он, пробуя имя на вкус. Его тон изменился, в нем проступила серьезность. Аксария лишь коротко кивнула. Она не хотела развивать эту тему, но её взгляд, устремленный в пол, и внезапная бледность сказали Валарру больше, чем любая исповедь. Общение с «Порочным Принцем» явно оставило в её душе след, который она предпочла бы стереть. — Вы ведь ждете его? — быстро сменила тему Аксария, поднимая на него глаза. — Мне говорили, что он вернется сегодня, — произнес Валарр, и в его голосе прозвучала сухая, почти сочувственная нотка. — Как бы вам, судя по вашему лицу, того не хотелось. Аксария лишь крепче сжала пальцы и поджала губы, обрывая этот разговор. Тема Деймона была слишком острой, как зазубренный кинжал, и она не собиралась больше подставлять под него руки. В нише окна снова повисла тишина, но теперь она была не тяжелой, а скорее выжидающей. Валарр, заметив её состояние, решил сменить тон. Ему не хотелось оставлять её в этом коконе страха и напряжения. — Я видел вашу бабушку сегодня утром, — он едва заметно улыбнулся, вспоминая увиденную сцену. — Леди Оленна в превосходной форме. Она прогуливалась по внутреннему двору и, кажется, пыталась словесно выпотрошить несчастного интенданта, который не вовремя попался ей под руку. Аксария невольно улыбнулась. Это было так похоже на «Королеву Шипов», что на мгновение холод в груди отступил. — Она была не одна? — С моим отцом, — Валарр покачал годовой. — Зрелище было еще то. Отец выглядел так, будто у него одновременно разболелись зубы и совесть. Кажется, ваша бабушка высказывала ему всё, что думает о логистике снабжения столицы. Аксария тихо рассмеялась, представив эту пару. Несгибаемый Станнис Баратеон и язвительная Оленна Тирелл — это был союз, способный довести до безумия любого свидетеля их беседы. — Бедный лорд Станнис, — произнесла она, глядя на Валарра. — Моя бабушка — единственная женщина в Вестеросе, которую он не сможет просто проигнорировать. — О, он и не игнорировал, — усмехнулся Валарр. — Он выглядел так, будто всерьез раздумывает, что хуже: восстание на Драконьем Камне или еще десять минут разговора с леди Тирелл. Но, должен признать, её энергия восхищает. Аксария тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью, — её смех был тонким, почти невесомым, как шелест шелка. Валарр не сводил с неё глаз. Его улыбка стала мягче, а во взгляде появилось то самое новое, живое любопытство. Он изучал её лицо, расслабившееся впервые за это утро, и, кажется, ловил себя на мысли, что энергия Оленны Тирелл — далеко не единственное, что способно восхищать в этом роду. В этот момент тишину галереи нарушил звук уверенных, тяжелых шагов. Из-за поворота показался сир Гвейн Хайтауэр. Он шел по направлению к покоям сестры, его доспехи негромко позвякивали, а плащ развевался за спиной. Валарр тут же выпрямился, принимая подобающую принцу осанку, хотя и не спешил отходить от Аксарии слишком далеко. — Сир Гвейн, — Валарр приветствовал его коротким, но исполненным достоинства кивком. Гвейн остановился. Его взгляд, острый и внимательный, мгновенно зафиксировал всё: их уединенную позу у окна, то, как близко они сидели секунду назад, и затихающее эхо смеха Аксарии. Он перевел глаза с Валарра на фрейлину, и в глубине его зрачков на мгновение что-то дрогнуло — нечто темное и холодное, что он тут же скрыл за маской безупречного рыцаря. — Принц Валарр, — Гвейн ответил на приветствие, его голос был сухим и официальным. — Рад видеть вас в добром здравии после... бурных событий этой ночи. Аксария почувствовала, как внутри всё обледенело. В памяти вспыхнули обрывки их недавней ночи — жар кожи, шепот в темноте, обещания, которые не должны были быть произнесены. Она надеялась, что её лицо остается бледным и бесстрастным, но сердце предательски зашлось в галопе. Гвейн перевел взгляд на Аксарию. В его глазах не было упрека — только ледяная пустота, которая была гораздо больнее. — Леди Аксария, — он едва заметно склонил голову. — Королева ждет меня? — Гвейн, — она выдавила это из себя, едва узнавая собственный голос. — Она... она сейчас с принцем Эйрионом. Гвейн кивнул, ни на секунду не теряя лица. Его выдержка была пугающей. Он не позволил себе ни одного лишнего жеста, ни одного намека на ревность или боль. — Гвейн, — позвала она, и её голос прозвучал чуть громче, чем следовало для пустого коридора. Валарр, всё еще сидящий у окна, мгновенно затих. Он не отвернулся, напротив — он впился взглядом в эту сцену. Его брови едва заметно приподнялись. В голове принца, привыкшего к интригам Станниса и острым углам Драконьего Камня, шестеренки закрутились с бешеной скоростью. Он видел, как она произнесла его имя, видел, как дрогнул Гвейн, и пазл из связей и следствий начал складываться в нечто гораздо более интимное, чем просто «рыцарь и фрейлина». Гвейн остановился. Он медленно повернулся к ней, поднимая взгляд. В нем не было театральной драмы — но воздух между ними стал плотным, как перед грозой. — Ты видел принцессу? — быстро спросила Аксария, пытаясь скрыть за вопросом о Поллиане всё то, что сейчас кричало внутри неё. — Она в оранжереях, возле переговорных покоев, — ответил Гвейн. Его голос был ровным, почти бесцветным. — Пытается спрятаться от мира среди папоротников и роз, хотя, судя по её виду, ей стоило бы сейчас быть в постели. Аксария нахмурилась. Сады у переговорных — место людное, совсем не подходящее для того, чтобы приходить в себя. — Твой брат тоже там, — добавил Гвейн, и на мгновение его взгляд смягчился, когда он посмотрел на Аксарию. — Он ждет аудиенции. Кажется, он решил, что оранжереи — лучшее место, чтобы начистить доспехи до блеска. Валарр, подавшись вперед, подал голос: — Посвящение Гарлана... Возможно ли это без Деймона? Насколько я знаю, именно Командующий Стражей должен утвердить его кандидатуру, а лорд-командующий сейчас где-то над заливом. Гвейн перевел взгляд на Валарра. В его глазах вспыхнуло нескрываемое раздражение. Сама мысль о том, что продвижение достойного юноши вроде Гарлана Тирелла зависит от прихоти «Порочного принца», явно приводила его в ярость. — Формально — нет, — процедил Гвейн. — Всё замерло в ожидании. Если Деймон не соизволит спуститься с небес в ближайший час, Гарлану придется мариновать свою честь еще неопределенное время. Он поправил перевязь меча, и металл сухо лязгнул. — Всех лордов и гвардейцев уже обязали выйти на драконью пристань через два часа. Встречать «блудного героя». — Спасибо, сир Гвейн, — негромко произнес Валарр, и в этом «спасибо» слышалось признание не только за информацию, но и за ту холодную выдержку, которую проявил Хайтауэр. Аксария тоже склонила голову, и этот кивок был пронизан не просто этикетом, а глубокой, почти болезненной благодарностью. Она благодарила его за то, что он не устроил сцену, за то, что не задал лишних вопросов, и за то, что в его голосе, несмотря на лед, она все еще слышала отголоски той близости, что была между ними. Гвейн на мгновение задержал на ней взгляд. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, горькой, но все же искренней улыбке — той самой, которую он хранил только для нее. Это был короткий проблеск человечности перед тем, как он снова превратился в стального сира Гвейна, защитника королевы. Он развернулся, и звон его шпор быстро затих в глубине коридора. Валарр поднялся с каменного выступа, потягиваясь, словно сбрасывая с себя тяжесть прошедшего утра. — Что ж, леди Аксария, — он посмотрел на нее, и в его глазах снова появилось то самое живое любопытство. — Кажется, у нас есть два часа до того, как небеса над Гаванью окрасятся в багряный. Я бы на вашем месте поспешил в оранжереи. Если ваш брат Гарлан действительно там, ему стоит знать, что сегодня ему придется кланяться человеку, который ценит сталь больше, чем все кодексы чести Тиреллов. Он сделал приглашающий жест рукой. — Позвольте мне проводить вас хотя бы до выхода в сады? После сегодняшнего допроса у королевы нам обоим не помешает глоток свежего воздуха Аксария еще секунду смотрела вслед Гвейну, и в её улыбке, едва коснувшейся губ, читалась смесь облегчения и тихой печали. Валарр, заметив её минутную заминку, не стал комментировать этот взгляд. Он лишь понимающе хмыкнул и протянул ей руку. Его ладонь была сухой и крепкой. Когда её туфли коснулись пола, она не сразу отпустила его руку, на мгновение задержав пальцы на его рукаве, чтобы восстановить равновесие. — Спасибо, принц Валарр, — Аксария поправила платье, возвращая себе привычный вид сдержанной фрейлины. — Свежий воздух — это именно то, что мне сейчас нужно. И, боюсь, Поллиане он нужен еще больше. — Не будем терять времени, — Валарр чуть склонил голову, указывая путь к лестнице, ведущей в нижние сады. — Идемте. Посмотрим, как ваш брат Гарлан справляется с ролью няньки для принцессы. — Вы знакомы с Гарланом? — спросила она, и в её голосе проскользнуло легкое любопытство. Валарр покачал головой, глядя себе под ноги. — Нет. Я слышал о его успехах на турнирах и о том, что в Хайгардене его называют «Галантным». Но в столице слухи стоят дешевле выпивки в порту. Пока я видел только его спину в толпе. — О, тогда у вас сложится прекрасное первое впечатление, — Аксария не удержалась от тонкой, почти незаметной усмешки, отвечая на его колкость про «няньку». — Увидеть будущего лучшего рыцаря Вестероса, когда он прячет в кустах жасмина принцессу с похмельем... Такое знакомство дорогого стоит. Они вышли в нижние сады. Воздух здесь был густым от аромата цветущих апельсиновых деревьев и влажной земли. Валарр усмехнулся, прищурившись от яркого солнца, и они направились в сторону дальних оранжерей, скрытых за живой изгородью. ——— [298 год от З.Э. Королевская Гавань, Красный Замок. Малая переговорная у оранжерей] Поллиана сидела на массивном дубовом стуле, закинув ногу на ногу и лениво созерцая пылинки, танцующие в луче света. В этой комнате время, казалось, превратилось в густой сироп. Снаружи вовсю светило солнце, а здесь, в тени каменных сводов, уже третий час длилась битва титанов, где один титан был вооружен острым языком, а второй — непробиваемым молчанием. Леди Оленна, в своем неизменном чепце, восседала напротив принца Станниса Баратеона. На столе между ними лежали свитки с печатями Хайгардена и сметы Королевского флота. — …и если вы полагаете, лорд Станнис, что я позволю грузить отборное зерно на те дырявые корыта, что вы называете «патрульными галеями», то вы заблуждаетесь так же сильно, как мой сын Мейс, когда пытается рифмовать стихи, — вещала Оленна, выразительно постукивая пальцем по пергаменту. — Мои амбары полны, но я не собираюсь кормить рыб в Черноводном заливе только потому, что ваши капитаны экономят на смоле и пеньке. Снабжение флота — это не просто цифры в ваших гроссбухах, это вопрос того, не подохнут ли ваши матросы от цинги прежде, чем увидят парус пирата. Станнис сидел прямо, словно проглотил меч. Его лицо напоминало вырубленную из скалы маску. Он не перебивал. Он вообще почти не двигался, лишь изредка едва заметно кивал, когда Оленна делала особенно язвительный выпад. Поллиана вздохнула, рассматривая свои ногти. Она знала этот ритм: Оленна выдает тираду на пять минут, Станнис делает паузу, скрежещет зубами — звук, похожий на трение камней, — и выдает одну-единственную фразу. — Железо не гниет, леди Оленна, — наконец выдавил Станнис, его голос был сухим и тяжелым. — В отличие от ваших условий по цене за фрахт. Мы обсуждаем постройку новых судов на верфях Королевской Гавани. Ваши леса в Просторе... — Мои леса — это лучшие дубы в Семи Королевствах! — перебила Оленна. — И если вы хотите, чтобы ваш «Мастер над кораблями» имел под рукой что-то покрепче сосновых плотов, вам придется согласиться на мои условия по беспошлинному ввозу вина в столицу. Одно цепляется за другое, принц. Корабли строятся из дуба, а матросы воюют на вине. Или вы хотите, чтобы они пили вашу соленую воду? Станнис снова замолчал. Его челюсть заходила ходуном. Поллиана видела, как он борется с желанием просто встать и выйти. Но долг и необходимость в ресурсах Хайгардена держали его на месте крепче любых цепей. — Я кивнул в знак того, что услышал ваши претензии по налогам, — произнес он после долгой паузы. — Продолжайте. Но помните, что казна — это не бездонный мешок золота, который можно трясти бесконечно. — О, я помню о казне гораздо лучше вашего короля-брата, который путает её со своим кошельком, — фыркнула Оленна. — Так вот, насчет парусины... Поллиана почувствовала, как голова начинает тяжелеть. Если они перейдут к обсуждению качества пеньки, она просто уснет прямо здесь, на глазах у самого сурового человека в Вестеросе. Станнис, не меняя каменного выражения лица, коротко кивнул в сторону графина, стоявшего на резном столике у окна. — Принцесса, — его голос проскрежетал, как металл по камню, — налейте вина. Мое горло пересохло от обсуждения пошлин на древесину быстрее, чем от марша по пустыне. Поллиана с готовностью вскочила — любая деятельность была лучше, чем созерцание пылинок. Она подошла к столу и взяла тяжелый стеклянный сосуд. Темная жидкость плеснула в кубки. Оленна, едва пригубив свое, тут же скривилась так, будто ей в рот попал кусок лимона. — И это вы предлагаете даме? — Оленна с грохотом поставила кубок обратно. — Станнис, где Арборское? Я точно помню, что в погребах всегда было приличное вино. — Вы сами же его и забрали, леди Оленна, — сухо отчеканил Станнис, и в его глазах промелькнул холодный блеск. — Половина запасов ушла обратно в Хайгарден месяц назад, когда вы начали собирать приданое к свадьбе леди Маргери. Вы заявили, что «флот переживет отсутствие сахара, а корона — нет». Оленна возмущенно цокнула языком, ничуть не смутившись. — Неблагодарность — черта всех Баратеонов. На губах Станниса заиграла едва заметная, почти пугающая ухмылка. Кажется, искреннее негодование Королевы Шипов доставило ему больше удовольствия, чем удачная сделка. Оленна повернулась к внучке, картинно вздохнув. — Боюсь даже представить, принцесса, чего ты и моя Аксария испивали на Севере. Говорят, там люди пьют растопленный снег вперемешку с медвежьей желчью, чтобы просто не замерзнуть насмерть. Поллиана, поднося кубок леди Оленне, слегка поморщилась, и на её лбу пролегли мелкие морщинки — то ли от воспоминаний, то ли от фантомного вкуса того, что им предлагали в Винтерфелле и Дредфорте. — На Севере, леди Оленна, — Поллиана чуть скривила губы, ставя кубок перед женщиной, — чаще всего нам предлагали нечто, что они называют «элем», но на вкус это как переваренная кожа вперемешку с копотью. А их вино... Оно такое густое и кислое, что зубы сводит до самого утра. Знаете, в какой-то момент мне начало казаться, что есть чистый снег было бы куда вкуснее и, честно говоря, безопаснее для рассудка. Оленна пренебрежительно фыркнула, поправляя свои шелковые перчатки. — Дикари, — буркнула она. — Я всегда говорила, что за Перешейком заканчивается цивилизация и начинается затянувшийся кошмар. Неудивительно, что у северян такие лица, будто они вечно жуют крапиву. Станнис, который до этого момента казался частью интерьера, вдруг перевел свой тяжелый, испытывающий взгляд на принцессу. Уголки его губ снова дрогнули в подобии усмешки — редкое зрелище, обычно не предвещающее ничего хорошего. — Принцесса, — проскрежетал он, оглядывая её с головы до ног, — вы уже третий час сидите тише воды. Я бы спросил, не утомила ли вас леди Тирелл своими лекциями о парусине, но меня больше беспокоит ваш вид. Вы бледны, а под глазами тени такие, будто вы всю ночь сражались с Иными, а не отдыхали в своих покоях. Вы всё утро выглядите... скверно. Даже для той, кто пережил северное гостеприимство. Оленна звонко рассмеялась, оценив прямолинейность Баратеона. — О, Станнис! — воскликнула она, ехидно поглядывая на Поллиану. — Какой изысканный комплимент. Сказать молодой девушке, что она выглядит как пожеванный сапог — это именно та галантность, которой славится ваш род. Поллиана лишь слабо усмехнулась, принимая эту прямолинейную заботу Станниса так, как принимают удар старого знакомого — без обид, но с пониманием, что от его глаз ничего не скрыть. Между ними всегда было это странное, родственное понимание: Станнис не умел лгать, а Поллиана слишком хорошо умела его слушать. — Я просто плохо сплю, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос не дрогнул под его пронзительным взором. — В комнатах стало невыносимо душно, принц Станнис. Кажется, замок за день раскаляется так, что к ночи стены начинают отдавать жар обратно. Ни один сквозняк не спасает. Оленна, до этого внимательно изучавшая дно своего кубка, тут же подхватила тему, бросив на Станниса красноречивый взгляд, полный притворного возмущения. — Это всё потому, что они пытаются сжечь все мои лучшие дубы в своих каминах, принцесса. — ехидно вставила Королева Шипов. — Жадность, не иначе. В казне дыра, флоту не из чего строить корабли, зато в покоях у каждого лорда пылает такой костер, будто завтра наступит Долгая Ночь. Они топят так, что скоро мы все превратимся в запеченных перепелок. Поллиана тепло улыбнулась леди Оленне. В этом хаосе Королевской Гавани язвительность Королевы Шипов была чем-то стабильным и даже уютным. Станнис, заметив, что градус напряжения в разговоре о цифрах и пошлинах спал, тоже заметно расслабился — насколько вообще мог расслабиться человек, чья спина напоминала железный прут. Он откинулся на спинку стула, и его тяжелый взгляд стал чуть мягче. — Раз уж замок кажется вам таким тесным, принцесса, — Станнис перевел взгляд на окно, — возможно, свежий воздух Штормового леса исправит ситуацию. Через пару дней мы отправляемся на выездную охоту. Рейнира настаивала на этом выезде уже месяц, и я решил, что пора. Валарр тоже едет. Он перевел взгляд на Оленну, а затем снова на Поллиану. — Возьмите леди Аксарию. Лес, верховая езда и отсутствие этих раскаленных стен пойдут вам на пользу. Оленна мелко и часто закивала, её чепец смешно качнулся. — Да-да, забирай её, Поллиана. Девочка совсем завяла в этих коридорах, вечно бледная, как несвежий творог. Поллиана закусила губу. Перспектива уехать в лес звучала заманчиво, если бы не одно «но», которое сейчас давило на весь замок невидимой тенью. — Но принц Деймон... — тихо начала она. — Он возвращается сегодня. Разве мы не должны быть здесь? Станнис недовольно дернул щекой, словно само упоминание имени брата вызывало у него изжогу. — Мы вряд ли увидим Деймона в первые дни его возвращения, — отрезал он. — У него будет слишком много дел, которым он задолжал за свое долгое отсутствие. Он найдет, чем заняться. — А как же Валарр? — Поллиана посмотрела на Станниса. — Валарр пойдет в оруженосцы после охоты, — Станнис был непреклонен. — Я хочу, чтобы эти несколько дней сын провел с семьей, прежде чем Деймон начнет учить его своим... методам. Поллиана уже открыла рот, чтобы согласиться, как тяжелые двери переговорной распахнулись. В комнату вошел Гарлан. Он выглядел безупречно, даже несмотря на дорожную пыль, а его рыцарская выправка могла бы составить конкуренцию самому Станнису. — Бабушка, — Гарлан склонился в изящном поклоне перед Оленной, а затем поприветствовал принца. — Ваша Милость. Принцесса. Поллиана мгновенно оживилась. Она выпрямилась, и тени под глазами будто стали чуть светлее. Гарлан подошел ближе, нависнув над столом, заваленным свитками. — Бабушка, я только что от распорядителя, — начал он, и в его голосе звучала та самая энергичность, которая обычно так импонировала Оленне. — График плотный, но выполнимый. Сразу после того, как Деймон сойдет на пристань и примет отчет, я отправляюсь в Септу для ночного бдения. Утром — присяга, и если всё пойдет по плану, уже через два дня я надену плащ. Гарлан говорил уверенно, полагая, что именно этого — скорейшего возвышения семьи — от него и ждут. Поллиана видела, как он буквально светится от предвкушения — для него это было делом чести и логичным завершением пути. Станнис при этих словах лишь сильнее сжал губы. Звук его зубов, скрежещущих друг о друга, стал почти отчетливо слышен в тишине комнаты. Ему явно претила мысль, что такой достойный юноша, как Гарлан, торопится отдать свою жизнь под начало хаотичного Деймона. Леди Оленна хранила молчание несколько секунд, внимательно изучая лицо внука. Затем она медленно протянула руку, обтянутую тонким шелком, и накрыла ею ладонь Гарлана, прерывая его воодушевленную речь. — Мой дорогой Гарлан, — произнесла она мягко, но с той интонацией, которая не допускала возражений. — Ты всегда был слишком скор на выводы. Белый плащ — это почетно, но это также и путы. Очень тесные и очень душные путы. Гарлан нахмурился, не понимая перемены настроения. — Ты говорила, что... — Я говорила много вещей, и большинство из них были актуальны вчера, — отрезала Королева Шипов, чуть сжав его пальцы. — Планы изменились, как меняется направление ветра в заливе. Мы отложим твое посвящение. Для меня, вежливо и без лишнего шума, попроси об отсрочке. Поллиана увидела, как в глазах Гарлана промелькнуло разочарование, смешанное с искренним недоумением. — Бабушка? — выдохнул он. — Деймон будет здесь... — Вот именно, Деймон будет здесь, — Оленна посмотрела на Станниса, словно ища в нем молчаливого союзника в этом вопросе. — А у меня появились другие соображения относительно твоего будущего. Более... масштабные. Сначала охота. Сначала воздух и покой. А твой белый плащ... он подождет. Есть вещи, которые сидят на мужчине гораздо лучше, чем доспехи. Станнис коротко кивнул, словно одобряя это решение, хотя его мотивы явно были другими. Он просто был рад, что одним преданным человеком под началом Деймона станет меньше, пусть и временно. Гарлан не шелохнулся. Его обычно мягкие черты лица заострились, а в глазах, которые всегда светились добротой, сейчас зажегся холодный, упрямый огонь. Он смотрел на Оленну так, словно видел в ней не любимую бабушку, а гроссмейстера, который только что передвинул его фигуру, даже не спросив разрешения. — Ты заведомо думаешь, бабушка, что я автоматически согласен на всё, что ты придумала в своей голове? — его голос был тихим, но в нем чувствовалась сталь, которой позавидовал бы сам Станнис. — Я готовился к этой присяге месяцы. Я обещал людям, я обещал себе. Оленна даже не моргнула. Она медленно откинулась на спинку кресла, сложив руки в замок. — Мой дорогой, если ты был готов отдать свою жизнь — всю свою жизнь — на растерзание городской страже, гнить в казармах и разнимать пьяные драки в Блошином Конце, то новость о том, что я приготовила для тебя нечто более великое, должна тебя почти порадовать. Ты ведь хотел служить? Я просто выбираю для тебя алтарь посолиднее. Гарлан промолчал, но его челюсти сжались так сильно, что на щеках вздулись желваки. Станнис, наблюдавший за этой сценой, перевел взгляд с внука на бабку, и в его глазах промелькнуло нечто вроде уважения к обоим — за твердость одного и за беспощадность другой. — Оставьте нас, — вдруг бросила Оленна, не сводя глаз с внука. Её взгляд скользнул по Поллиане, давая понять, что аудиенция окончена. — Мне нужно закончить обсуждение... налогов. Поллиана мгновенно поднялась. Ей было физически больно видеть Гарлана таким — уязвленным в своей чести, — но она знала, что спорить с Оленной сейчас бесполезно. Она бросила на него быстрый, сочувственный взгляд, надеясь, что он его поймает. Гарлан продолжал стоять неподвижно, сверля бабушку взглядом. — Иди, Гарлан, — повторила Оленна уже мягче, но с той невыносимой властью, которая всегда брала верх. — Найди сестру. Найди Аксарию. Тебе нужно остыть, прежде чем ты совершишь какую-нибудь рыцарскую глупость. Гарлан резко, почти дергано поклонился — сначала Станнису, который ответил ему едва заметным кивком, а затем бабушке, даже не глядя ей в лицо. Он развернулся на каблуках и быстрым, размашистым шагом направился к дверям. Поллиана едва поспевала за ним, чувствуя, как от него буквально исходят волны ярости. Гарлан шел по коридору так быстро, что полы его плаща хлопали по голенищам сапог. Каждое его движение было резким, выверенным и злым. Поллиана едва поспевала за ним, чувствуя, как стены Красного Замка сжимаются от этого безмолвного напряжения. — Гарлан, — тихо позвала она, когда они миновали караульный пост. — Мне жаль. Правда. Я знаю, как много это для тебя значило. Он резко остановился и обернулся. Его лицо было бледным, челюсти сжаты, но когда он встретился взглядом с Поллианой, лед в его глазах на мгновение подтаял. На губах появилась тень той самой «галантной» улыбки — вымученной, но искренней. — Тебе не за что извиняться, принцесса, — ответил он, и его голос на секунду смягчился. — Если бы не ты, я бы, наверное, уже наговорил бабушке того, о чем жалел бы всю оставшуюся жизнь. Но стоило ему договорить, как улыбка погасла, и он снова превратился в рыцаря из камня. Он развернулся и пошел дальше, уже медленнее. Поллиана осторожно пошла рядом, боясь даже коснуться его локтя — он казался натянутой струной, которая лопнет от малейшего движения. — У тебя есть догадки? — спросила она аккуратно, понизив голос. — Зачем ей это? Откладывать присягу, когда всё уже решено... Она ведь никогда не делает ничего просто так. Гарлан издал короткий, сухой смешок, не глядя на неё. — У леди Оленны всегда есть «зачем». Видимо, белый плащ Городской стражи стал слишком дешевой ценой за мою голову. Поллиана кивнула, вспоминая загадочный тон бабушки. — На Севере сейчас хаос, — продолжал Гарлан, и в его голосе снова зазвучала горечь. — Болтоны пали, Старков почти не осталось... Видимо, бабушка решила, что Тиреллам не хватает немного снега на знаменах. — Ты думаешь, её план — твоя свадьба? — Поллиана почти прошептала это, стараясь поспевать за его широким шагом. Сама мысль о том, что Гарлана, самого прямолинейного и благородного из Тиреллов, снова выставляют на торги, казалась ей кощунственной. Гарлан остановился у поворота к оранжереям. Он глубоко вдохнул, и его плечи, казавшиеся до этого каменными, чуть опустились. Его расчетливый ум уже переварил гнев, оставив место лишь сухому анализу. — Это единственный логичный вывод, Поллиана, — ответил он. Его голос звучал мягко, почти ласково, но эта доброта была лишь щитом, которым он ограждал принцессу от своего внутреннего пожара. — Белый плащ требует клятвы безбрачия. Если бабушка велит мне «отложить» его, значит, ей нужен наследник. Или муж для той, чьи земли ей приглянулись. Он посмотрел на свои руки, будто на них уже защелкнулись невидимые кандалы. — Да, — добавил он тише. — Очевидно, мой меч теперь должен служить не порядку в Гавани, а чьей-то спальне и чьим-то интересам. Поллиана кивнула. Она слышала, как скупо и сухо он цедит слова, как старательно обходит острые углы своей ярости, чтобы не ранить её. Эта его манера — отвечать максимально вежливо, когда внутри всё клокочет — пугала её больше, чем если бы он кричал. Она чувствовала, как за этой «галантностью» скрывается человек, которого только что лишили права распоряжаться собственной честью. Они дошли до невысокой каменной скамьи, скрытой в тени раскидистого лимонного дерева. Поллиана мягко потянула его за рукав, и Гарлан, подчинившись, тяжело опустился рядом. Он выдохнул — долго, протяжно, словно вместе с этим воздухом из него выходила последняя надежда на ту жизнь, которую он сам для себя выбрал. Его лицо пугающе быстро разгладилось. За эти несколько минут он успел перестроиться, возвести внутренние укрепления и принять новую реальность. Это не было покорностью слабого — это была дисциплина человека, знающего цену своему имени. — И всё же... мне жаль, — негромко повторила Поллиана после долгой тишины. — Жаль, что твой выбор ничего не значит. Гарлан открыл глаза и повернулся к ней. В его взгляде больше не было ярости, только странная, взрослая усталость. Он улыбнулся — мягко, как старший брат, который пытается успокоить ребенка. — Не стоит, принцесса. Жалость — это то, что Леди Оленна считает слабостью, а я слишком долго учился быть сильным. Знаешь, я ведь не готовился к этому всю жизнь. У нас был Уиллас. Он замолчал, глядя на свои ладони, и Поллиана заметила, как сильно он их сжал. — Уиллас бы сделал так, — продолжил он глухо. — Это правильно. Теперь, когда его нет, я не могу позволить себе роскошь личных желаний. Я должен быть похожим на него. Для бабушки, для отца, для чести Простора. Уиллас был мудрым. Он всегда понимал, что «Тирелл» — это не фамилия, а обязательство перед тысячами людей, которые едят наш хлеб. После того, что случилось на охоте... я не имею права на эгоизм, Поллиана. Поллиана поджала губы, глядя на свои переплетенные пальцы. — Я мало его знала, — призналась она, глядя в сторону залива. — Он всегда казался мне... отстраненным. Книги, соколы, тихие разговоры в тени. Гарлан кивнул, и горькая складка у его рта стала отчетливее. — С ним этого было достаточно. Уиллас не нуждался в толпе, чтобы чувствовать себя лордом. Он был... другим. И я знаю, о чем ты думаешь. Мы с ним совсем не похожи. — Не похожи, — подтвердила Поллиана. Гарлан горько улыбнулся, сощурившись от блика на мраморе скамьи. — Раньше были похожи. До того проклятого турнира, где Оберин Мартелл лишил его ноги, а нас — того Уилласа, которого мы знали. После этого он замкнулся в книгах и поместьях, а мы с Лорасом... мы невольно сблизились больше. Мы тренировались до изнеможения, мы искали славы, мы пытались компенсировать ту тишину, что воцарилась вокруг Уилласа. Он на мгновение замолчал, подбирая слова, чтобы описать ту внутреннюю ломку, которую пережил их Дом. — Так что сейчас я — это скорее они двое вместе. Наверное, поэтому я так легко согласился. Уиллас бы сказал, что один замок на Севере стоит сотни рыцарских клятв. Он посмотрел на свои ладони, которые так хотели сжимать рукоять меча в Городской страже, но теперь, кажется, должны были подписывать брачные контракты. — Бабушка права в одном: рыцарей много. Наследников — мало. Поллиана почувствовала, как к горлу подступил комок. Она видела перед собой не просто друга, а человека, который добровольно сжигал свою мечту на костре семейного долга. — Лорас бы этого не сделал, — прошептала она. — Именно поэтому это делаю я, — просто ответил Гарлан. Поллиана смотрела на него, и тишина оранжереи внезапно стала оглушительной. Она видела, как солнечный свет золотит мелкие волоски на его предплечье, как мерно вздымается его грудь. Она вдруг остро ощутила разницу между тем «братом подруги», которого она знала, и этим мужчиной, который только что добровольно надел на себя цепи долга. Её взгляд скользнул по его губам, плотно сжатым, и задержался на челюсти, где всё ещё перекатывались желваки. Это не было осознанным желанием, скорее — инстинктивная оценка силы. После ядовитых слов Эйриона и его пугающей нестабильности, эта тихая, почти жертвенная мощь Гарлана вызывала у неё странную дрожь. Она словно впервые заметила, насколько шире его плечи, чем у её кузена, и насколько надёжнее кажется его молчание. Гарлан смотрел прямо перед собой, погружённый в свои невесёлые думы. Он не замечал этого пристального, изучающего взгляда. — Ты слишком хороший человек, Гарлан Тирелл, — наконец выдохнула она, и в её голосе прозвучало нечто новое, какая-то мягкая, вибрирующая нота, которую она сама не успела осознать. — Для этого места — точно слишком хороший. Гарлан чуть повернул голову, поймав её взгляд, и в этой короткой встрече глаз Поллиана почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Она тут же отвернулась, смущённая этой внезапной вспышкой внимания, и начала судорожно поправлять складки на своём платье. — Спасибо, принцесса, — ответил Гарлан. Его голос звучал ровно и буднично, без того надрыва, который всё ещё вибрировал в воздухе между ними. Поллиана коротко кивнула, чувствуя, как неловкость заставляет её сердце биться чаще. Чтобы хоть как-то заполнить тишину, она коснулась пальцами воображаемого стебля в складках своего платья. — Тот цветок, что ты дал мне в лавке... — она запнулась, глядя на свои руки. — Аксария сказала, что он означает чистоту намерений. Гарлан на мгновение нахмурился, его взгляд стал рассеянным, будто он перелистывал страницы памяти, пытаясь отыскать там этот мелкий эпизод. Он молчал чуть дольше, чем следовало, и это молчание больно кольнуло Поллиану. Для неё тот жест был спасательным кругом в океане хаоса, а он... — Когда Аксария выбирала незабудки... — добавила она с тенью обиды в голосе, поднимая на него глаза. — Ты протянул мне его, пока она была занята. Гарлан вдруг просиял, и морщинка между его бровями разгладилась. — Помню, — мягко сказал он, и в его глазах блеснуло узнавание. — Это была лунная лилия. Он замолчал, вспоминая, как сорвал её тогда, просто чтобы отвлечь Поллиану от её невесёлых мыслей. — В Хайгардене их называют «светом души», — продолжил он, и его голос стал теплее. Он снова посмотрел на неё, но на этот раз в его взгляде не было той отстранённости «человека долга». Он видел её — здесь и сейчас. — Я не думал, что ты запомнишь, — признался он с обезоруживающей честностью. — Это был всего лишь цветок. Поллиана сжала губы, пытаясь скрыть, насколько сильно эти «всего лишь» слова отозвались внутри неё. Гарлан заметил, как она изменилась в лице, но истолковал это по-своему — с той благородной прямотой, которая была одновременно и его даром, и его проклятием. Он слегка наклонился к ней, и его голос прозвучал мягко, почти утешающе. — Я имею в виду, Поллиана, ты — принцесса крови, — он пожал плечами, и в этом жесте было столько простоты, что ей стало почти больно. — В твоей жизни явно было больше цветов, чем один сорванный на ходу стебель в пыльной лавке. Я думал, ты давно его выбросила и забыла, как забывают вежливую чепуху. Поллиана лишь коротко кивнула, стараясь удержать на губах подобие улыбки. «Больше цветов»... О да, ей дарили букеты охапками: рыцари на турнирах, льстивые лорды, Эйрион, который мог засыпать её покои розами, если это служило его настроению. Но ни один из тех пышных букетов не заставлял её сердце замирать так, как этот крошечный белый бутон. Она сама не понимала, почему именно этот цветок, именно от этого человека, который сейчас сидел рядом и рассуждал о её «статусе», стал для неё точкой опоры. Гарлан, видя, что она замолчала, решил разрядить обстановку. Он снова улыбнулся — той самой открытой, теплой улыбкой, от которой в уголках глаз собирались мелкие лучики. — Да, теперь я точно вспомнил, — добавил он с легким смешком. — Ты тогда не давала мне спать. Поллиана улыбнулась в ответ, опуская глаза к подолу платья. — Разве? — произнесла она, делая вид, что ей тоже стоило усилий воскресить в памяти тот день. На самом деле ей не требовалось труда. Она помнила всё до мельчайших деталей: лунный свет, бивший сквозь грязное стекло, запах сухой лаванды и то, как Гарлан, сонный и взъерошенный, протянул ей цветок. Она помнила каждое слово, каждый интонационный нюанс. — Возможно... не давала, — Поллиана приподняла уголки губ в попытке поддержать его ироничный тон. — Признаю, сир Гарлан. Мои глубочайшие и нижайшие извинения за то, что посягнула на ваш драгоценный сон своими праздными расспросами. Надеюсь, вы проявите милость к бедной принцессе и не доложите о моей дерзости королю. Гарлан коротко кивнул, и на его лице снова появилось то выражение спокойного превосходства, которое так шло рыцарю его ордена. — Ну, раз уж ты это признаешь... — протянул он, лукаво прищурившись. — Только вот я что-то не вижу здесь той самой лунной лилии, которая означала бы искренность твоих извинений. Он замолчал, ожидая её реакции, уверенный, что цветок давно превратился в труху или был оставлен на прилавке той самой лавки. Поллиана замерла на мгновение. Его слова, сказанные в шутку, попали в самую цель. Она медленно опустила руку в потайной карман платья — туда, где хранила самое сокровенное, подальше от глаз любопытных служанок и злых языков двора. Пальцы нащупали хрупкий, сухой стебель. Она осторожно вытянула его и раскрыла ладонь. На её руке лежал тот самый цветок. Он уже не был белоснежным и прозрачным, его лепестки потемнели и съежились от времени, став похожими на тончайший пергамент, но он был цел. Тот самый «свет души», который он сорвал так буднично, между делом. Гарлан замолчал на полуслове. Его брови взлетели вверх, а расслабленная поза мгновенно сменилась напряженным вниманием. Он подался вперед, не сводя глаз с этого маленького комочка сухих лепестков на её ладони. Весь его рыцарский апломб и ироничный настрой смыло волной искреннего, нескрываемого изумления. — Ты... — он запнулся, и его голос на секунду потерял свою привычную уверенность. — Ты его сохранила? Для него это был минутный жест, попытка утихомирить любопытную принцессу и выкроить себе пять минут тишины. Он дарил цветы десяткам дам, и большинство из них выбрасывали их, как только лепестки начинали увядать. Но здесь, перед ним, сидела принцесса крови и держала в руках мертвый цветок, который она носила с собой все эти дни. Гарлан медленно поднял взгляд на Поллиану. Теперь он смотрел на неё не как на принцессу, которой полагается покровительство. Он видел перед собой девушку, для которой его случайный подарок значил так много, что она предпочла сберечь его прах, чем расстаться с ним. — Поллиана... — произнес он тише, и в этом шепоте было больше вопросов, чем во всех их предыдущих диалогах. — Зачем? Это же был просто сорняк из лавки. Поллиана почувствовала, как лицо обдает жаром. Она быстро отвела взгляд, ища спасения в пышных зарослях папоротника, но было поздно. Она видела его глаза — в них не было ни ответного огня, ни нежности, ни того узнавания, на которое она, возможно, тайно надеялась. Там было лишь замешательство. Искреннее, глубокое непонимание человека, который невольно стал центром чьего-то маленького культа, сам того не желая. — Погоди, — он осторожно, почти благоговейно коснулся кончиком пальца сухого края лепестка. — Я ведь... я ведь пошутил. Сказал про искренность извинений просто… Гарлан осекся. Он был слишком умен и тактичен, чтобы не почувствовать наэлектризованность момента, но его природа рыцаря-защитника тут же включила режим «спасения положения». Он заговорил быстро, по-доброму, тем самым тоном, которым успокаивал Лораса или Аксарию после неудач. — Принцесса, — начал он, и в его голосе зазвучали те самые «длинные» извинения, которые он обычно приберегал для оправданий перед бабушкой. — Я официально забираю свои слова назад. Прошу простить мою вопиющую близорукость и скудоумие. Клянусь Семерыми, если бы я знал, что этот несчастный «свет души» удостоится такой чести, я бы нашел самую красивую лилию во всем Просторе, а не хватал первую попавшуюся в пыльной лавке. Поллиана молчала, глядя на его пальцы рядом со своими. Он говорил красиво, он улыбался, но в этой галантности не было намека на то, что он понял её. Или, что еще хуже — он понял, но решил тактично сделать вид, что это просто «милая девичья сентиментальность». Он попытался разрядить обстановку, его улыбка стала шире, почти задорной: — Чем мне искупить такую вину? Приказать Станнису выстроить весь флот в твою честь или просто пообещать, что отныне я буду помнить каждое слово, сказанное тобой, даже если буду спать на ходу? Он ждал ответа, заглядывая ей в лицо. Его доброта в этот момент ранила сильнее, чем грубость Станниса. — Не нужно флота, — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё сжимается от горечи. — Просто... не называй его больше сорняком. Она резко встала, прежде чем он успел что-то добавить. Как раз в этот момент из-за поворота аллеи показались Аксария и Валарр, о чем-то весело переговариваясь. Поллиана не могла сейчас улыбаться им. Ей нужно было скрыться, пока предательские слезы или еще более предательская краска на лице не выдали её окончательно. А Гарлан остался сидеть на скамье, провожая её взглядом и всё еще не понимая, в какой момент обычный разговор о цветах превратился в нечто, что заставило принцессу бежать от него так, словно он был не рыцарем, а врагом. Аксария остановилась перед братом, скрестив руки на груди. Она перевела взгляд с быстро удаляющейся фигурки Поллианы на Гарлана, который всё еще сидел на скамье, выглядя на редкость озадаченным. Валарр замер чуть поодаль, чувствуя, что в воздухе повисло что-то, не предназначенное для ушей принца-оруженосца. — И что это сейчас было? — требовательно спросила Аксария, прищурив свои медовые глаза. Гарлан медленно поднял голову. Он всё еще чувствовал кончиками пальцев сухое тепло того крошечного цветка. — Я не знаю, Аксария, — тихо ответил он, и в его голосе прозвучала редкая для него растерянность. — Мы просто говорили. О лавке... Я в шутку спросил про тот цветок, что дал ей тогда. — И? — Аксария подалась вперед. — И она достала его из кармана, — Гарлан посмотрел на свою пустую ладонь, будто всё еще видел там потемневшие лепестки. — Я попытался... ну, ты же меня знаешь... я попытался извиниться. Аксария нахмурилась, и на её лбу пролегла глубокая складка. Она перевела взгляд с брата на пустую аллею, пытаясь уложить это в голове. Она знала Поллиану как никто другой, знала её стойкость и гордость, и эта внезапная сентиментальность подруги — хранить засохший цветок её брата, словно величайшую реликвию — не укладывалась в привычную картину мира. — Она носит его с собой? — переспросила Аксария, и в её голосе смешались недоумение и тревога. — Поллиана? Валарр, стоявший чуть поодаль, выразительно вскинул брови. На его юном лице промелькнула тень насмешки, свойственной всем Баратеонам, когда речь заходила о «цветочках» и нежных чувствах. Аксария не стала дожидаться объяснений. Она поправила подол платья и резко развернулась. — Встретимся на площади через полчаса, — бросила она брату и Валарру. — Скоро приземлится Караксес. А сейчас мне нужно найти её. Она уже сделала несколько быстрых шагов в сторону замка, когда Гарлан окликнул её. — Аксария! Она остановилась, не оборачиваясь. — Передай ей... — Гарлан замялся, подбирая слова, которые больше не звучали бы как шутка. — Передай, что мне правда жаль. Я не хотел её обидеть. Аксария ничего не ответила. Она лишь на мгновение замерла, словно взвешивая его слова, а затем стремительно зашагала прочь, оставляя Гарлана наедине с его внезапно отяжелевшим чувством долга и Валарром, который продолжал скептически наблюдать за этой сценой.