Глава 40.

[ 298 год от З.Э., Королевская Гавань, подножие Драконьего Логова ] Поллиана шла быстро, почти спотыкаясь о неровные камни мостовой. Подол её тяжелого платья из плотной шерсти безнадежно собрал дорожную пыль, а под мышками, несмотря на утреннюю прохладу, выступил едкий пот — смесь страха и того странного, лихорадочного возбуждения, которое всегда охватывало её перед встречей с чем-то опасным. Кожаные туфли немилосердно жали в подъеме, и каждый шаг отдавался тупой болью в пальцах, но она не замедлялась. За ней, едва поспевая, семенила Аксария. Подруга тяжело дышала, её лицо пошло неровными красными пятнами, а шелковая накидка, такая изысканная в садах, здесь, среди запахов конского навоза и застоялой гари, казалась нелепой тряпкой. — Мы не должны... Поллиана, это безумие, — выдохнула Аксария, хватая её за локоть влажной ладонью. — Там только стража и... и вонь. Посмотри на свои руки, ты вся в саже от этих жаровен. Поллиана резко выдернула локоть, даже не обернувшись. Она чувствовала, как на затылке зашевелились мелкие волоски. В воздухе, помимо привычного городского смрада, висел тяжелый, мускусный запах — так пахнет зверь, который веками спал в недрах холма. Запах серы и старой, запекшейся крови. — Если хочешь, возвращайся к Гарлану, — бросила Поллиана через плечо. Голос прозвучал сипло, и она прочистила горло, сплюнув вязкую слюну на камни. — Ты ведешь себя как одержимая, — Аксария почти бежала рядом, судорожно поправляя сползающий чепец. — Бабушка сдерет с меня кожу, если узнает, что мы торчим здесь, как портовые девки, ждущие матросов. Они вышли на открытую площадку перед массивными, закопченными воротами Логова. Здесь ветер был сильнее, он бросал в лицо мелкую крошку и запах гари. Золотые плащи у входа переглянулись, один из них, с сальным лицом и сломанным носом, бесстыдно оглядел фигуру Поллианы, задержавшись на изгибе бедер. Она почувствовала, как по спине пробежал холод, и плотнее запахнула плащ, ощущая кожей грубую, колючую фактуру ткани. Аксария подошла ближе, тяжело дыша. Её лицо раскраснелось, прядь волос выбилась из-под чепца и прилипла к влажному лбу. Она не сводила с подруги подозрительного, почти сверлящего взгляда. — Что Гарлан сказал тебе? — Аксария перешла на свистящий шепот, то и дело оглядываясь на стражников со сломанными носами, которые продолжали скалиться в их сторону. — Что с тобой, Поллиана? Поллиана сглотнула горький ком, застрявший в горле. Как она могла объяснить это Аксарии? Как признаться, что её, принцессу, до глубины души уязвила та будничная доброта, с которой Гарлан на неё смотрел? Обида жгла изнутри — не за грубость, которой не было, а за то, что в его глазах она оставалась лишь фоном, маленьким дополнением к его сестре. — Замолчи, Аксария, — бросила она, не оборачиваясь. Голос дрогнул, и она поспешно кашлянула, прикрыв рот ладонью. — Ничего там не было. Обычный разговор. — Обычный? — Аксария дернула её за край плаща, заставляя повернуться. — Но цветок... Поллиана посмотрела на подругу. Взгляд Аксарии был полон недоумения — искреннего, честного непонимания. Для Аксарии Гарлан был братом, надежным и понятным, как восход солнца. Она не видела того, что видела Поллиана: глухой стены «благородства», за которой не было места для неё. Ярость, смешанная с жгучим стыдом, вспыхнула в груди. Поллиана резко запустила руку в потайной карман, нащупывая хрупкий, уже почти безжизненный стебель. Пальцы смяли сухие лепестки, и она почувствовала, как они крошатся, превращаясь в прах прямо в её кулаке. — Вот, смотри, — она выхватила руку из кармана и раскрыла ладонь перед самым лицом Аксарии. На коже лежал потемневший, изуродованный остов лунной лилии. Света в нем больше не было — только грязь и мертвая ткань. — Видишь? Не ношу, — с этими словами Поллиана резко взмахнула рукой, отбрасывая цветок в сторону. Сухие лепестки подхватило ветром и понесло по грязным камням площади, прямо под сапоги одному из Золотых плащей. Стражник, не глядя, наступил на них, растирая «свет души» в серую пыль вместе с конским навозом. — Поллиана... зачем ты так? — прошептала она, и в её голосе прозвучал настоящий испуг. — Затем, что это просто сухая трава, Аксария, — Поллиана снова отвернулась к горизонту, чувствуя, как внутри всё заледенело. Она впилась глазами в облака над Черноводным заливом. Там, в далеком мареве, уже начинало проступать нечто темное. Гулкое, низкое рычание Драконьего Логова стало громче, отзываясь дрожью в подошвах её туфель. Караксес был близко, и Поллиана молилась богам, чтобы этот драконий огонь выжег в ней всё. Аксария так и застыла, глядя в напряженную спину подруги, но слова застряли у нее в горле. Воздух над ними вдруг стал густым, тяжелым и вибрирующим, как натянутая струна. Низкий, рокочущий звук, от которого заныли зубы и мелко задрожали камни под ногами, обрушился на площадь. Поллиана вскинула голову. Из рваного марева облаков, прорезая серую пелену неба, вырвалась багровая тень. Караксес не летел — он падал, хищно и стремительно, распластав огромные перепончатые крылья, которые на мгновение закрыли солнце, погрузив площадь в мертвенную полутень. Свист ветра в его чешуе напоминал крик тысячи израненных птиц. Кровавый Змей сделал круг над Логовом, вытянув длинную, неестественно гибкую шею, и издал торжествующий рев, от которого у Аксарии подогнулись колени, и она была вынуждена ухватиться за парапет, чувствуя, как шершавый камень впивается в ладони. Дракон пошел на посадку. Удар лап о каменный выступ отозвался в груди Поллианы глухим толчком. Караксес сложил крылья с тяжелым, сухим шелестом, похожим на звук разрываемого паруса, и выдохнул струю дыма, перемешанную с искрами. Воздух мгновенно пропитался запахом раскаленного металла, мускуса и чего-то древнего, что заставило сердце Поллианы биться в самом горле. В седле, между высоких костяных выступов, сидел он. Деймон Таргариен отстегнул цепи и легко спрыгнул на камни, прежде чем дракон успел полностью успокоиться. Его доспех из темной чешуи был покрыт налетом соли и копоти, а светлые, почти белые волосы спутались от ветра и отливали серебром на фоне закопченных стен Логова. Он двигался с той ленивой, кошачьей грацией, которая всегда отличала его от тяжеловесных рыцарей двора. Он снял шлем, и Поллиана увидела его лицо — острое, высокомерное, с глазами цвета грозового неба. На губах играла та самая полуулыбка, которая заставляла одних дрожать от ярости, а других — от восторга. Деймон обернулся к страже, но его взгляд почти сразу зацепился за две одинокие женские фигуры, стоявшие у самого края площадки, там, где приличным леди быть совсем не полагалось. Его брови взлетели вверх. Он медленно пошел к ним, небрежно похлопывая перчаткой по бедру, где на перевязи покоилась Темная Сестра. Караксес позади Деймона издал протяжный, утробный рокот, складывая крылья, и от этого звука у Аксарии снова задрожали колени. Она помнила. Помнила ту ночь несколько недель назад, когда холодная сталь кинжала Деймона прижалась к её горлу, а его пальцы сомкнулись на её шее. Он направился прямо к Поллиане, чеканя шаг по камням. Его плащ, пропитанный гарью и солью, хлестал по голенищам сапог. Он остановился в шаге от неё, и Поллиана увидела в его глазах отблеск того самого пламени, которое выжгло жизнь из Рамси Болтона в лесах Севера. — Места в первом ряду на площади уже заняты или запах гари тебе милее благовоний твоих покоев? — Деймон кольнул её взглядом, лениво потягивая пальцами кожаную перевязь меча на бедре. Поллиана смотрела на него, и на её губах расцвела слабая, понимающая улыбка. В этом взгляде был немой вопрос: «Ты сделал это?», и ответ, который не нуждался в словах. Он вернулся. И Санса теперь свободна. И сама Поллиана теперь может дышать, не чувствуя на шее призрачных пальцев Болтона. — Тебя сразу заберет Совет, принц Деймон, — произнесла она, и её голос окреп. — Наш новый Десница не любит ждать. Я подумала, что если не встречу тебя здесь, то увижу только через неделю. Деймон вскинул брови. Имя Тайвина Ланнистера, занявшего пост Десницы, не вызвало у него восторга, лишь скуку. Он молча вытянул одну руку, приоткрывая тяжелый плащ, приглашая её в то единственное убежище, которое у неё осталось в этом ядовитом городе. Поллиана не раздумывала ни секунды. Она шагнула вперед и прижалась к его доспеху, не боясь ни копоти, ни холодной стали. Она уткнулась лицом в его плечо, вдыхая запах свободы и отмщения. В этот момент она была благодарна ему за всё: за Сансу, которая теперь стала свободной вдовой, за тишину в Дредфорте и за то, что её ночной кошмар наконец-то сгнил в земле. — Спасибо, — выдохнула она в его шею, и это слово было предназначено не принцу, а палачу. Деймон лишь коротко кивнул, положив тяжелую ладонь ей на затылок. Его пальцы, привыкшие к мечу и поводьям, почти нежно поглаживали её волосы. Аксария, стоя рядом, отвела глаза, её мелко трясло — она знала цену этой близости, знала, на что способен этот человек ради своей семьи, и эта мощь одновременно ужасала и вызывала благоговейный трепет. Отстранившись лишь на дюйм, он скользнул взглядом за её плечо. — А эту... — он кивнул в сторону Тирелл, и в его шепоте прорезалась опасная насмешка. — Ты на каких цепях сюда тащила, Поллиана? Поллиана обернулась на подругу. Ей стало невыносимо жаль Аксарию — ту, кто пострадал лишь из-за верности её тайнам. Она снова перевела взгляд на Деймона, который уже собирался пройти мимо, бросив лишь презрительный взгляд на Тирелл. — Аксария, — громко произнесла Поллиана, и в её голосе зазвучала странная, почти безумная решимость. — Подойди ближе. Принц Деймон хочет кое-что сказать тебе. Деймон замер. Он медленно повернул голову к Поллиане, и его глаза, цвета грозового неба, опасно сузились. В этом взгляде была прямая угроза. Он никогда не извинялся. Драконы не просят прощения у цветов. Но Поллиана не отвела взгляда. Она знала его — знала ту крупицу странной чести, которая пряталась за его жестокостью. — Он хочет сказать, — продолжала она, чеканя каждое слово и не сводя глаз с Деймона, — что ему... жаль. Аксария застыла, её рот смешно приоткрылся. Она переводила взгляд с Поллианы на принца. — Принц понимает, — вдохновенно дополняла Поллиана, на ходу выдумывая извинение, которого Деймон никогда бы не произнес, — что твоя преданность мне была исключительной. И что его... гнев... был чрезмерен. Ведь ты не враг Дому Дракона. Деймон молчал. Тишина была такой густой, что слышно было, как Караксес за их спинами шумно втягивает ноздрями влажный воздух. Он смотрел на Поллиану, и в его лице что-то дрогнуло. Это не было раскаянием, нет — скорее, это было мрачное восхищение её дерзостью. Он перевел взгляд на Аксарию. Тирелл смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, полных слез и ужаса, Деймон вдруг увидел не просто «инструмент информации», а живое существо, которое он едва не сломал. На мгновение — всего на один краткий миг — его маска высокомерия треснула. В складке между его бровей прорезалась тень чего-то похожего на вину. Он вспомнил, как её кожа синела под его пальцами, и как она, рыдая, всё равно пыталась защитить Поллиану. Это был проблеск. Тот самый человеческий свет, который Деймон так старательно выжигал в себе годами. Он коротко, почти незаметно кивнул — движение было таким скупым, что его можно было принять за спазм. Затем на его губах снова расплылась привычная, едкая усмешка. — У твоей принцессы слишком длинный язык, леди Тирелл, — прохрипел он, всё ещё глядя на Аксарию. — И слишком богатая фантазия. Аксария не отвела взгляда. Она стояла, тяжело и прерывисто дыша, чувствуя, как от дракона за спиной Деймона исходит волна сухого, удушливого жара. Она сожгла в себе остатки слез и сжала челюсти так, что зубы скрипнули. В её глазах, обычно мягких, как мед, сейчас застыла холодная, звенящая обида — не на слова принца, а на ту легкость, с которой он распоряжался чужими жизнями. Деймон замер напротив неё. Он не приближался, но его присутствие ощущалось как тяжесть обнаженного меча, приставленного к горлу. — Но, — добавил он, понизив голос до шепота, от которого у Аксарии мурашки пошли по коже. — Твоя верность заслуживает того, чтобы ты осталась жива. В следующий раз выбирай друзей, за которых не нужно умирать. Поллиана, стоявшая чуть сбоку, не выдержала. Укол был слишком явным, слишком «деймоновским» — ударить по самому больному, по её вине перед подругой. Она шумно выдохнула через нос и демонстративно, с какой-то особенной усталостью, закатила глаза к серому своду Логова. В этой нелепой, почти детской гримасе было всё: и её раздражение от его вечной игры в палача, и её усталость от этого бесконечного утра. Деймон, уже собиравшийся отвернуться, замер на полуслове. Он медленно, почти механически повернул голову к принцессе. Его брови взлетели вверх, а в глазах на мгновение отразилось такое искреннее недоумение, будто Караксес вдруг заговорил на валирийском. Он колол Аксарию за это, высмеивал, обещал вырвать глаза, если она еще раз посмотрит на небо в его присутствии. И вот, стоило ему улететь на пару недель, как яд распространился. — Издеваешься? — прохрипел он, недоверчиво щурясь. Поллиана лишь шире улыбнулась, глядя ему прямо в лицо. Она видела, что за его напускным гневом скрывается странное, почти веселое узнавание. — Если это станет привычкой, Поллиана, не подходи ко мне, — прорычал Деймон, хотя в глубине его зрачков всё ещё плясали искры опасного веселья. — Я не потерплю этой хайгарденской заразы. Один на двоих — это уже слишком много, но одни манеры на двоих — это измена короне. Поллиана лишь усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается теплое, колючее торжество. Она подошла к Аксарии и, не говоря ни слова, крепко взяла её под руку. Тирелл всё ещё мелко дрожала, её пальцы были холодными, как лед, но она благодарно прижалась к плечу принцессы. Подол их платьев шуршал по камням, собирая серую пыль Логова, пока они шли следом за Деймоном. Принц шагал впереди, его тяжелые сапоги выбивали ритмичную дробь, а плащ развевался на ветру, открывая взору рукоять из валирийской стали. Он не оборачивался, но Поллиана знала: он чувствует их присутствие за спиной. Они начали спускаться по широкой лестнице к городской площади. Там, внизу, уже колыхалось море голов. Золотые плащи выстроились неровными рядами, сдерживая толпу, которая замерла в тягучем ожидании. Слухи в Гавани распространялись быстрее, чем чума: стоило Караксесу взреветь над холмом Рейнис, как по всем тавернам разнеслось — Порочный принц вернулся. Толпа расступалась перед Деймоном, как вода перед килем корабля. Гул голосов затихал, сменяясь тем вязким, почти благоговейным ужасом, который всегда сопровождал появление Порочного принца. Поллиана и Аксария шли следом, чувствуя на себе сотни взглядов — любопытных, колючих, осуждающих. У подножия массивной лестницы, ведущей в Тронный зал, застыл Лорд Тайвин Ланнистер. Его новая должность Десницы сидела на нем так же плотно, как его позолоченный доспех. Тайвин стоял, заложив руки за спину, и его лицо казалось высеченным из того самого камня, на котором стоял Утес Кастерли. Справа от него застыл Станнис Баратеон — хмурый, обветренный, с челюстями, которые, казалось, никогда не размыкались ради улыбки. Рядом с ним Поллиана заметила Рейгара, Рейниру и Валарра. Тайвин окинул Деймона медленным, пренебрежительным взглядом — от пыльного подола плаща до спутанных, пропитанных гарью серебристых волос. — Принц Деймон, — голос Тайвина прозвучал сухо, с той ядовитой вежливостью, которая ранит глубже кинжала. — Мы уже начали обсуждать, не соизволили ли вы сменить подданство на одну из Вольных марок или, быть может, решили окончательно обосноваться в Ступенях. Ваше отсутствие в столице затянулось настолько, что Совет начал забывать тембр вашего голоса. Деймон остановился, небрежно опершись на эфес Темной Сестры. Он не поклонился. Он просто стоял, и от него, несмотря на грязь, исходило такое сильное ощущение власти, что даже Тайвин едва заметно сузил глаза. — Лорд Тайвин, — Деймон растянул губы в хищном оскале. — Слышал, вы теперь носите эту очаровательную брошь. Что касается моего отсутствия — небо большое, а Караксес любит простор. Тайвин даже не дрогнул, но его пальцы на мгновение сжались. В этом кругу никто не знал правды. Никто не знал про Дредфорт, про прибитый к воротам язык и про то, как Кровавый Змей плавил северный снег. Станнис сделал шаг вперед. Его глаза, холодные и серые, как штормовое небо над Драконьим Камнем, перебегали с Деймона на Поллиану. — Ты выглядишь так, будто скакал через три королевства без остановки, — Станнис проигнорировал колкости в сторону Тайвина. — И ты, Поллиана. Твое платье в пыли. Леди Тирелл, ваш брат Гарлан уже трижды спрашивал стражу, не видели ли они вашу прогулку. Валарр, стоявший по правую руку от отца, выглядел иначе, чем когда Деймон видел его в последний раз. Путешествие в Вольные города закалило его; он стал шире в плечах, а взгляд стал тяжелее, лишившись юношеской мягкости. Деймон на мгновение забыл про Тайвина и шагнул к юноше, с силой хлопнув его по плечу. Сталь доспеха загудела под его ладонью. — Валарр, — Деймон усмехнулся, глядя племяннику в глаза. — С приездом. Валарр выпрямился, принимая тяжесть руки принца. Его лицо на мгновение осветилось чем-то похожим на азарт, который он так часто видел у Деймона. — Рад видеть вас в добром здравии, принц, — ответил Валарр ровным, глубоким голосом. — Мне есть что рассказать, когда у нас будет вино покрепче того, что подают Деснице. Станнис внимательно наблюдал за этим рукопожатием. Его взгляд был колючим; он не одобрял это панибратство, не одобрял влияние «Порочного принца» на своего сына, но сейчас, на глазах у Тайвина, он хранил свое каменное молчание. — Иди, Валарр, — Станнис коротко кивнул. — Принцу нужно привести себя в порядок. Король ждет его. Если, конечно, принц не забыл, как выглядит его брат за время своих... странствий. Поллиана почувствовала, как Аксария рядом с ней мелко дрожит. Присутствие Тайвина, Станниса и Деймона в одном дворике создавало такое давление, что казалось, сами стены замка вот-вот треснут. — Король подождет, — бросил Деймон, не оборачиваясь. — Сначала я хочу послушать рассказы Валарра. Пойдем, парень. Лорд Тайвин, — он обернулся к Деснице, и его голос стал ниже. — Не утруждайте себя расспросами моих людей. Мой полет был долгим, но совершенно скучным. Деймон уже закинул руку на плечо Валарра, увлекая его к боковому входу, подальше от ледяного взгляда Тайвина, но путь им преградила высокая фигура. Рейгар Таргариен стоял прямо на их дороге, и его серебристые волосы, обычно безупречно уложенные, сейчас казались растрепанными ветром, а в глазах вместо привычной меланхолии горело холодное, свинцовое раздражение. Принц-дракон выглядел так, будто последние две недели он не спал, пытаясь удержать это королевство от распада. — Отпусти Валарра, Деймон, — голос Рейгара был тихим, но в нем слышался металл, не терпящий возражений. — У юного Баратеона будет время обсудить с тобой шлюх Пентоса позже. Сейчас ты пойдешь со мной. Деймон шумно, с присвистом выдохнул, запрокинув голову к небу. На его лице отразилась такая мученическая гримаса, будто его заставляли пить прокисшее молоко. — Рейгар... — простонал он, неохотно убирая руку с плеча племянника. — Деймон, — отрезал Рейгар, делая шаг вперед. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита. — Тебя не было две недели. Пока ты «наслаждался облаками», Золотые Плащи в Блошином Конце устроили бунт из-за цен на зерно, и твой заместитель, этот трусливый дурак, не нашел ничего лучше, как просто запереть казармы. В Малом совете дыра размером с Драконий Камень: докладывают, что казна пуста, а мастер над законом — то есть ты — в это время отсутствует на трех экстренных заседаниях. Деймон скривился, морща нос, будто от дурного запаха. — Более того, — продолжал Рейгар, и его голос становился всё жестче, — корабли из Браавоса заблокированы в гавани из-за нелепого спора о пошлинах, который ты должен был разрешить еще в прошлую луну. Совет смотрит на твое пустующее кресло как на личное оскорбление, а твой брат-король трижды спрашивал, не нужно ли объявлять тебя в розыск как дезертира. На каждом пункте Деймон всё выше поднимал брови, а когда Рейгар начал перечислять жалобы от цехов мясников и проблемы с поставками фуража, принц не выдержал. Он резко вскинул руки вверх, едва не задев шлем стоящего рядом стражника. — Понял, Рейгар, замолчи. — выдал он, заглушая голос брата. — Идем. Веди меня в свою пыточную, пока ты не начал зачитывать мне список украденных кур в Королевском лесу. Рейгар коротко кивнул, его лицо на мгновение расслабилось, приняв выражение сдержанного, почти болезненного удовлетворения. Поллиана стояла, сложив руки на животе, и не могла сдержать слабой, почти нежной улыбки. Видеть Деймона — этого неукротимого Кровавого Змея, который всего час назад выжигал ужасом сердца стражников в Логове — понукаемым и отчитываемым, как шкодливый мальчишка, было редким удовольствием. Рейгар уже развернулся к лестнице, его плащ из тяжелого серебристого шелка ровными складками лег на ступени, когда Аксария, всё еще бледная и прижимающая пальцы к шее, придвинулась ближе к Поллиане. — Хвала Семерым, — прошипела она зловещим, едва слышным шепотом, в котором сквозило мстительное удовлетворение. — Надеюсь, Рейгар заставит его до утра пересчитывать каждую курицу в этом проклятом городе. Может, тогда у него не останется сил душить честных леди по ночам. Она произнесла это тихо, едва шевеля губами, уверенная, что лязг доспехов и гул голосов во дворе поглотят её слова. Но слух Деймона, отточенный годами войн и ночных полетов, был острее, чем Темная Сестра. Деймон замер на первой ступени лестницы. Его плечи, обтянутые закопченной сталью, напряглись. Рейгар уже ушел на несколько ступеней вперед, не оборачиваясь, уверенный, что брат следует за ним, но Деймон медленно, с пугающей механической плавностью, развернулся всем корпусом. — Молись усерднее. Если я освобожусь раньше полуночи, обязательно приду проверить, умеешь ли ты пересчитывать цыплят без закатывания своих прелестных глаз. Аксария мгновенно спряталась за плечо Поллианы, превратившись в тень. Её смелость испарилась так же быстро, как роса под драконьим пламенем. — Деймон, идем, — бросил Рейгар, в чьем голосе теперь слышалась усталая досада. Деймон еще секунду буравил взглядом то место, где скрылась Аксария, затем перевел взгляд на Поллиану. Он подмигнул ей — быстро, почти незаметно, — и этот жест был полон такого бесстыдного озорства, что улыбка Поллианы стала шире. — Повинуюсь, мой принц, — шутливо отозвался Деймон, вскидывая руки в притворном смирении, и зашагал вверх по ступеням вслед за братом, гремя сапогами так, будто он шел не на совет, а на очередной штурм. ——— Поллиана и Аксария медленно шли вдоль восточной стены, провожая взглядами исчезающие в арке серебристые плащи братьев-принцев. Воздух во дворе был пропитан суетой. Тяжелые телеги, нагруженные свернутыми шатрами из плотной вощеной ткани, с грохотом выезжали за ворота — передовой отряд лагеря отправлялся заранее. Пыль поднималась столбом, смешиваясь с запахом дегтя и свежего навоза. Чуть поодаль, у псарни, стоял невообразимый гвалт. Псари в кожаных фартуках вычесывали огромных свор борзых; шерсть летела клочьями, собаки скулили от нетерпения, предчувствуя скорую кровь лесного зверя. — Глядя на всё это, мне хочется запереться в библиотеке и не выходить до осени, — негромко проговорила Аксария, всё ещё машинально потирая шею, где когда-то были пальцы Деймона. — Грязь, лающие псы и мужчины, которые будут соревноваться, кто из них более свиреп. — Это лучше, чем сидеть в залах, где стены имеют уши, а ковры — глаза, — отозвалась Поллиана, щурясь от яркого солнца. Их нагнали быстрые, уверенные шаги. Сир Гвейн Хайтауэр поравнялся с ними, на ходу поправляя перевязь меча. Выглядел он безупречно — ни пылинки, ни лишней складки, — но в его взгляде, когда он посмотрел на Аксарию, мелькнуло нечто такое, от чего Тирелл мгновенно выпрямила спину и отвела глаза. Неловкость между ними была почти осязаемой, тяжелой, как невыплаченный долг. — Доброго дня, принцесса, — Гвейн коротко поклонился Поллиане, но тут же перевел внимание на её спутницу. — Аксария. Ты всё-таки решила ехать на охоту завтра? Аксария едва заметно кивнула, глядя куда-то в сторону псарни, лишь бы не сталкиваться с ним взглядом. — Поеду, — ответила она коротким, ломким голосом. — Поллиана не оставила мне выбора. А ты, сир? Гвейн криво усмехнулся и покачал головой. — Боюсь, мой долг удерживает меня за этими стенами. Я остаюсь в замке с Алисентой. Её Величество не слишком жалует лесную сырость. Но твой брат едет, Гарлан уже вовсю проверяет своих коней. При упоминании Гарлана Поллиана почувствовала, как челюсти непроизвольно сжимаются. Перед глазами встал образ растоптанной в навозе лилии. «Правильный» Гарлан, «доблестный» Гарлан, который поедет охотиться, сверкая своей безупречной рыцарственностью, в то время как она чувствует себя выжженным полем. — Что ж, — сухо бросила Поллиана, прерывая затянувшуюся паузу. — Каждому свое. Кому-то — олени, кому-то — покой королевы. Когда они наконец переступили порог замка и прохладная тень коридоров поглотила их, Поллиана остановилась. Она чувствовала, что ей нужно остаться одной. Тишина и запах старого камня действовали на неё лучше любого бальзама. — Иди, Аксария, — Поллиана мягко коснулась руки подруги. — Мне нужно проследить за паковкой вещей, а то служанки снова забудут мой теплый плащ. Поллиана свернула в сторону своего крыла, её шаги быстро затихли в глубине галереи, оставив Аксарию один на один с тишиной и пристальным, слишком внимательным взглядом Гвейна. Тень от высокой арки ложилась на его лицо, делая черты резче, а светлые глаза — холоднее. Гвейн не спешил уходить. Он сложил руки на груди, изучая Аксарию так, словно пытался прочесть по её лицу всё, что произошло за те часы, пока она была вне поля его зрения. — Вы с принцессой сегодня на редкость неуловимы, — наконец произнес он, и в его голосе проскользнула нотка, которую Аксария всегда ненавидела — смесь покровительства и скрытой тревоги. — Гарлан обшарил всю оружейную и сады. Он искал тебя, Аксария. Где вы были? От тебя пахнет... — он на мгновение замолчал, принюхиваясь, — гарью и старой кожей. Аксария почувствовала, как к щекам приливает жар. — Поллиана потащила меня к Драконьему Логову, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос звучал буднично, хотя внутри всё ещё дрожало после встречи с Деймоном. Брови Гвейна взлетели вверх, почти теряясь в прядях волос. Он сделал шаг ближе, вторгаясь в её личное пространство, и в этом жесте было слишком много старой привычки. — К Логову? — переспросил он недоверчиво. — Вы в своем уме? Принцесса и леди Хайгардена на вершине Рейнис, среди пьяных Золотых плащей и... — И Кровавого Змея, — перебила его Аксария, вскидывая подбородок. — Да, Гвейн. Поверь мне, все «ароматы» столицы, на которые так любит жаловаться твоя сестра, — это ничто по сравнению с тем, что творится там. Она видела, как челюсть Гвейна едва заметно дрогнула. Упоминание Деймона и его ящера всегда действовало на Хайтауэров как красная тряпка. — Гарлан переживет, — бросила она, чувствуя, как неловкость перерастает в глухое раздражение. — А если хочешь почитать мне нотации о приличиях, Гвейн, лучше начни с себя. Алисента ждет тебя, не так ли? Гвейн не отпрянул. Вместо этого он сделал шаг вперед, сокращая то скудное расстояние, которое Аксария так старательно пыталась удержать. На его губах промелькнула короткая, почти болезненная усмешка, и прежде чем она успела возразить, его ладони легли ей на плечи. — Больше никаких нотаций, Аксария, — выдохнул он, и его голос внезапно лишился всей своей колючести. Аксария нахмурила брови, в замешательстве глядя на него снизу вверх. Этот резкий переход от холодного покровительства к этой странной, почти отчаянной мягкости застал её врасплох. Она хотела что-то сказать, напомнить ему о месте, о приличиях, о том, что они уже давно не те, кем были раньше, но слова застряли в горле. Гвейн медленно поднял руку, коснувшись её волос у самого виска. Его пальцы осторожно пригладили выбившиеся после ветра пряди, и этот жест был таким интимным, таким знакомым из их прошлого, что Аксария невольно замерла. Его руки скользнули вниз, мягко обнимая её за талию и уверенно поднимаясь вверх по обе стороны спины, притягивая её ближе. Когда он склонился, она не отвернулась. Их губы соприкоснулись — сначала осторожно, почти невесомо, а затем глубже, с той жадной нежностью, которую невозможно сыграть. Аксария почувствовала, как по телу прошла волна предательского тепла. По привычке, выработанной годами их близости, она ответила на поцелуй, её пальцы на мгновение сжали ткань его камзола, и на секунду всё вокруг — и пыльное Логово, и ярость Деймона, и завтрашняя охота — просто перестало существовать. Но реальность вернулась так же быстро, как и ушла. Запах замковой пыли и осознание того, где они находятся, ударили в голову. Аксария мягко, но решительно уперлась ладонями в его грудь, медленно отстраняясь. — Гвейн... — произнесла она, и её голос дрогнул, выдавая внутреннюю бурю. Гвейн замер. Его руки всё ещё лежали на её талии, но хватка ослабла. Он смотрел на неё с каким-то обреченным разочарованием, будто только что снова возвел ту самую стену, которую они на секунду разрушили. — Тебя ждет Алисента, — тихо добавила она, окончательно освобождаясь из его объятий и делая шаг назад, увеличивая дистанцию. Гвейн медленно опустил руки. Он задержал на ней взгляд еще на несколько секунд. В его глазах отразилось странное, горькое узнавание — он вспомнил, как видел её сегодня во дворе рядом с Валарром Баратеоном. Он вспомнил их негромкий разговор, то, как Валарр смотрел на неё — открыто и прямо, без того груза прошлого, который тянул ко дну самого Гвейна. Он хмыкнул, но в этом звуке не было злости или ревности. Это был смешок человека, который внезапно и окончательно осознал смысл её слов. «Это ничего не изменит» — бросила она ему тогда. Гвейн медленно развел руками, словно сдаваясь на милость победителя. Этот жест был красноречивее любых слов: он принимал её правила, принимал эту дистанцию и то, что их короткая вспышка так и осталась лишь эпизодом в тени замковых стен. — Алисента не любит ждать, — эхом повторил он её слова, криво и почти примирительно улыбнувшись. В этой улыбке была тихая капитуляция. Без обид, без лишнего драматизма — просто признание факта. Он развернулся и ушел, чеканя шаг, не оборачиваясь и не пытаясь поймать её взгляд в отражении доспехов. Аксария осталась в пустом коридоре. Тишина теперь казалась еще более густой, а воздух — холодным. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и поправила платье. Поллиана вошла в свои покои и первым делом заперла дверь на тяжелый засов. Щелчок замка отозвался в тишине комнаты коротким облегчением — здесь, за каменными стенами, пропитанными ароматом сушеной лаванды и старого воска, она могла наконец-таки снять маску принцессы. Она подошла к туалетному столику и замерла. Её взгляд упал на изящную цепочку, лежавшую у самого края зеркала. Тот самый кулон — крошечный сосуд, купленный на ярмарке во время турнира у старого мастера. Тот безумный, ритуальный жест, который казался тогда чем-то значимым, теперь ощущался как клеймо. Поллиана коснулась прохладного стекла кончиками пальцев. Её передернуло. Перед глазами всплыло лицо Эйриона — искаженное яростью, потерянное, чужое. Она больше не хотела чувствовать эту связь. Не хотела помнить о его существовании и о том, что они сделали друг с другом. Резким, почти брезгливым движением она смахнула кулон в ладонь, открыла самый нижний, потайной ящик комода и швырнула его в дальний угол, за груду старых лент и неиспользуемых перчаток. Глухой стук дерева о дерево поставил точку. С глаз долой — из сердца вон. По крайней мере, на время этой проклятой охоты. Поллиана выдохнула и подошла к окну, глядя на закатное солнце, окрашивающее башни замка в багрянец. Мысли непроизвольно потянулись к Северу. К Кригану Старку. Человек, пахнущий морозом и хвоей, казался ей сейчас единственным спасением от душного, пропитанного кровью и интригами воздуха Королевской Гавани. Он был далеко, он был честен, и в его письмах не было двойного дна. Она зажгла свечу, достала чистый лист плотного пергамента и приготовила перо. Обмакнув кончик в чернильницу, Поллиана на мгновение занесла руку над бумагой, собираясь с мыслями. «Лорду Кригану из дома Старков, Хозяину моих самых светлых северных воспоминаний. Признаться, когда я читала твои строки о тишине в Винтерфелле, мне захотелось немедленно оседлать Минтаркс и разрушить это спокойствие самым бесцеремонным образом. Южное солнце здесь светит ярко, но оно не греет так, как костры в твоем чертоге, и уж точно не способно растопить ту скуку, что навевают придворные речи. Передай Арье, что Минтаркс тоже тоскует по её неуемному нраву — здесь ей не на кого рычать, кроме лордов, которые и так бледнеют при виде чешуи. Рикону же скажи, что я не развернулась лишь потому, что боялась: если я увижу его лицо с башни еще раз, я останусь на Севере навсегда, и тогда королю придется посылать за мной целую армию. Роббу передай мой самый теплый привет; скажи этому упрямцу, что кивать истуканом он будет перед своими знаменосцами, а мне пусть пишет смелее. Новости о Джоне укололи нас в самое сердце. Передай ему, если представится случай, что стена из льда — не самое надежное укрытие от воспоминаний о Хайгарденской розе. Аксария здесь сама не своя, и, боюсь, Джон не единственный, кто ищет спасения в холоде. До нас уже дошли вести из Дредфорта. Говорят, Рамси Болтон погиб на охоте — несчастный случай, достойный столь «доблестного» мужа. Я надеюсь, что теперь, когда это чудовище в могиле, небо над Севером станет чище. Мое сердце будет спокойно лишь тогда, когда я узнаю, что Санса наконец-то дома, в безопасности, в кругу семьи, которую она никогда не должна была покидать. И напоследок, конечно, я не буду говорить о том, что поначалу мой дражайший родственник заявлял, будто я пахну хуже сточных канав Гавани, а выгляжу и того печальнее. Тебе определенно не стоит знать, что мне пришлось чуть ли не на коленях вымаливать его прощение. Ты ведь веришь в мою кротость, правда?. Впрочем, ты знаешь мою способность убеждать — мы помирились. Но не спеши закатывать глаза: пока ты читаешь это письмо, мы уже снова успели разругаться в пух и прах. Южные нравы, Криган. Я тоже скучаю. Сильнее, чем подобает принцессе крови. С надеждой на скорую встречу, Твоя Поллиана Таргариен». Она перечитала написанное, позволяя себе слабую улыбку. Письмо было живым — в меру официальным, в меру дерзким. Свернув пергамент, Поллиана запечатала его личным сургучом с изображением трехглавого дракона.