Глава 47.

[ 298 г. от З.Э. Королевская Гавань. ] Солнце стояло в зените, превращая камни внешнего двора Красного Замка в раскаленную жаровню. Воздух дрожал, пропитанный тяжелым запахом конского пота, дегтя и соленого прибоя, долетавшего из залива. Над зубчатыми стенами лениво колыхались золотые розы Тиреллов, чей шелк казался почти белым под беспощадным светом. Аксария стояла на верхней ступени лестницы, чувствуя, как корсет платья впивается в ребра, мешая дышать. Тонкая ткань на спине уже начала неприятно липнуть к коже, а туфли казались на размер меньше, чем утром, но она и бровью не вела. По левую руку от нее замер Гарлан — он едва заметно переминался с ноги на ногу, и его латная перчатка глухо поскрипывала, когда он сжимал кулак. Гвейн Хайтауэр стоял поодаль, прислонившись плечом к прохладной тени колонны. Он медленно обмахивался перчаткой, и в его взгляде, устремленном на ворота, читалось глухое раздражение. Ему, как и всем им, осточертело ждать. Леди Оленна, скрытая глубокой тенью навеса, сидела в своем кресле неподвижно, словно изваяние. Только её пальцы, унизанные перстнями, мерно постукивали по подлокотнику. Она прищурилась, глядя на марево над дорогой, и поджала губы так, что морщины вокруг рта стали глубже. — Едут, — коротко бросил Гвейн, выпрямляясь. Грохот копыт о мостовую раздался прежде, чем в арке показались первые всадники. Лорас ворвался во двор первым. Его белый жеребец шел в мыле, тяжело раздувая ноздри, но сам рыцарь выглядел так, будто только что вышел из купальни. Его доспехи слепили глаза, а плащ, расшитый живыми цветами, казался издевательством над этой пыльной, душной Гаванью. За ним тянется кавалькада: угрюмые Тарли под знаменем с шагающим охотником, многочисленные Хайтауэры, чьи серые плащи посерели от дорожной пыли, и Редвины, чьи телеги с вином замыкали шествие. Лорас спрыгнул с седла, едва конь замедлил ход. Пыль взметнулась облаком, оседая на подоле платья Аксарии, но она даже не вздрогнула. Брат взлетел по ступеням, на ходу сорвав с шеи пропотевший шейный платок. — Аксария! — он схватил её за предплечья, обдавая запахом дороги, железа и роз. Его улыбка была ослепительной и невыносимо дерзкой. — Клянусь старыми богами и новыми, я готов отдать Хайгарден за одну ванну, но видеть вас здесь... это почти стоит той вони, что стоит у ворот. Гарлан шагнул вперед, прерывая его восторженную тираду. Он положил руку брату на плечо, и это движение было тяжелым, заземляющим. — Потише, Лорас, — проговорил Гарлан, и в его голосе прозвучало предостережение. — Здесь не Хайгарден. Лорас лишь фыркнул, хитро взглянув на Аксарию, и она увидела в его глазах тот самый огонь, который всегда пугал её и восхищал одновременно. Он уже открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, но стук трости о каменные плиты заставил его осечься. — Ты только посмотри на него, — раздался скрипучий, сухой голос леди Оленны из глубины тени. — Распелся, как соловей над навозной кучей. Она медленно подалась вперед, и солнечный свет коснулся её лица, превращая сетку морщин в карту старых сражений. Оленна прищурилась, оглядывая внука с головы до ног, задерживаясь на его сверкающих доспехах так, будто увидела на них пятно грязи. — Ты воняешь дорогой, юношеским гонором и — боги, неужели это лаванда? — она тяжело оперлась на трость, поднимаясь из кресла. Лорас, чья уверенность обычно была непоколебима, на мгновение замялся, его улыбка стала чуть менее ослепительной. — Бабушка... — Ты приехал на турнир, а не на свадьбу, хотя по твоему виду и не скажешь. — перебила она, делая медленный шаг к ним. Её взгляд скользнул по Гвейну и замер на Аксарии. — Помоги мне, Аксария. Мои старые кости устали слушать эту фальшивую музыку. Оленна ухватилась за локоть внучки, и её хватка была удивительно крепкой для такой хрупкой на вид женщины. Она обдала Аксарию запахом сухих трав и старого пергамента. — Идемте в замок, пока наш Рыцарь Цветов не решил осыпать лепестками весь двор, — проворчала она, проходя мимо Лораса. — И кто-нибудь, скажите его конюхам, чтобы они увели этих несчастных животных с солнца. Лорас переглянулся с Гарланом, на этот раз уже без тени былого хвастовства, и послушно последовал за женщинами, пока Гвейн Хайтауэр, едва сдерживая усмешку, замыкал их маленькое шествие. Служанки едва поспевали следом, семеня с ворохом дорожных плащей Лораса. Аксария шла по правую руку от бабушки, придерживая её за локоть, и её голос эхом отскакивал от прохладных сводов галереи. Она говорила быстро, почти не переводя дыхание, словно пыталась заполнить словами ту непонятную пустоту, что образовалась в голове с самого рассвета. — ...запись участников уже открыта в шатрах у западных ворот, но тебе стоит поспешить, Лорас. Говорят, рыцарей прибыло вдвое больше, чем мест в списках. Турнирное поле разбили за рекой, там почва суше, чем в прошлый раз, — Аксария поправила выбившуюся прядь, её пальцы мелко дрожали. — И ложи... ложи для дам будут расположены так, чтобы солнце не слепило, но Алисента хочет, чтобы мы сидели по правую руку от короля... — Лорас, я серьезно, — перебила её Оленна, поморщившись. — Больше не используй это масло для волос. От тебя несет, как от куртизанки из Лисса. Лорас лишь лениво улыбнулся, рассматривая гобелены на стенах. Он шел вразвалку, позвякивая шпорами, и слушал сестру едва ли в пол-уха. Для него это был лишь очередной турнир, очередная площадка для триумфа. — И не забудь про доспехи, — продолжала Аксария, не замечая его безучастности. — Мастер над оружием сказал, что проверку пройдут только те, чьи копья соответствуют новому указу Визериса... — Аксария, — Лорас резко остановился прямо посреди коридора, заставив свиту замереть. Он повернулся к сестре, прищурив карие глаза. — Что с тобой? Ты мельтешишь так, будто у тебя под корсетом осиное гнездо. То одно, то второе... Ты тараторишь уже десять минут о вещах, которые я знал еще до того, как переехал Розовый тракт. Аксария осеклась, чувствуя, как к щекам приливает жар. В ушах до сих пор стоял негромкий голос Деймона, который встретил её утром в одном из переходов. Он просто поздоровался. Просто улыбнулся — той самой своей мягкой улыбкой, от которой становилось тошно. Это его «примирение», его манера вести себя так, будто их недавние столкновения были лишь милой размолвкой, выбивало её из колеи сильнее, чем любая открытая угроза. Он думал, что она предложила ему дружбу, а не перемирие под прицелом, и эта его уверенность заставляла её внутренне сжиматься. — Я просто хочу, чтобы всё прошло безупречно, — выдавила она, избегая взгляда брата. — Ты ведь знаешь, как здесь всё... зыбко. Оленна издала короткий, сухой смешок, опираясь на трость. — Оставь её, Лорас. Наша Аксария теперь фрейлина Алисенты. Она проводит столько времени, подтирая сопли королеве и выслушивая её жалобы на святош, что сама стала похожа на взбудораженную наседку. Лорас остановился у высоких дубовых дверей, украшенных резьбой. Он еще раз крепко обнял Аксарию, обдав её запахом дорожной пыли и разогретого металла. — Отдохни, — шепнул он ей на ухо, прежде чем исчезнуть за дверью в сопровождении слуг, тащивших его сундуки. — Ты выглядишь так, будто собираешься сама выходить на ристалище. Аксария лишь натянуто улыбнулась и, дождавшись, пока Оленна скроется в своих покоях, направилась в сторону королевского крыла. Ей предстояло то, что она называла «ритуалом усмирения Хайтауэрской тревоги». ——— [ 298 г. от З.Э. Королевская Гавань. Покои королевы Алисенты. ] В солярии королевы пахло ладаном и засушенными цветами — тяжелый, удушливый аромат, от которого у Аксарии всегда начинала ныть голова. Алисента сидела у окна, её пальцы были красными и отекшими: она снова обдирала кожу вокруг ногтей. Перед ней на низком столе лежали горы шелка, бархата и тончайшего кружева. Как фрейлина, Аксария должна была заниматься тем, что Алисента доверяла только «своим» — подготовкой наградных знаков. — Ты вовремя, Аксария, — произнесла Алисента, не поднимая глаз. Её голос был ровным, но в нем сквозило то самое напряжение, которое всегда предшествовало большим праздникам. — Нужно закончить вышивку на рукаве. И венки... Лорас привез те розы, о которых я просила? Аксария опустилась на низкую скамью рядом с королевой, чувствуя, как холодный шелк ткани холодит её пальцы. — Лорас привез лучшие цветы Простора, ваша милость, — ответила Аксария, аккуратно протыкая иглой плотный изумрудный бархат. — Они будут свежими до самого финала. Алисента наконец подняла взгляд. Она долго смотрела на Аксарию, словно пытаясь разглядеть в ней отражение той суматохи, о которой говорил Лорас. — Ты бледная, — заметила королева, и в её тоне послышалась та специфическая забота, которая больше походила на допрос. — Тебе стоит выпить успокаивающего отвара септы. Аксария лишь ниже склонилась над шитьем. Она чувствовала, как игла колет палец, но тупая неловкость в груди была куда сильнее этой маленькой боли. Алисента отложила в сторону изумрудную ленту и тяжело вздохнула, расправляя плечи. За окном кричали чайки, и этот звук вплетался в гул готовящегося города. — Две недели, Аксария. Четырнадцать дней пиров, состязаний и бесконечного лицемерия, — королева устало потерла переносицу. — Визерис хочет, чтобы именины его наследника запомнили надолго. Рейгар — его гордость, его свет... Аксария молча кивнула, продолжая мерно вонзать иглу в ткань. Она и так знала расписание наизусть: списки гостей, порядок смены блюд на каждом банкете, очередность рыцарей на ристалище. Каждое утро начиналось с этих цифр и имен. — А в конце, когда рыцари переломают все копья, а лорды — свои печени, — Алисента едва заметно поморщилась, — мы отправимся в Королевский лес. Большая охота станет финальным аккордом. Король надеется, что лесная прохлада выветрит хмель из их голов. Аксария на мгновение замерла. Про охоту она слышала лишь вскользь — это была единственная часть празднества, которую до последнего держали в тени. — Охота, — негромко повторила Аксария, и на её губах проскользнула тень живой, не протокольной улыбки. — Это... хорошая новость, ваша милость. После столичной пыли выезд в лес — то, что нужно. Я бы не прочь снова почувствовать поводья в руках. Алисента посмотрела на неё с мягким, почти материнским снисхождением. Она кивнула, и в её глазах на миг промелькнуло что-то похожее на тоску по прошлому. — Раньше я тоже это любила. В первые годы нашего брака Визерис часто брал меня с собой... — Алисента замолчала, её взгляд расфокусировался, уходя в воспоминания. — Он однажды подстрелил огромного вепря в одиночку, только чтобы впечатлить меня. Аксария почувствовала, как между ними натянулась невидимая нить женской солидарности. Аксария чуть склонила голову набок, наблюдая за тем, как игла в её пальцах мерцает в неверном свете свечей. — Говорят, наследнику уже не нужна никакая охота, — негромко произнесла она, и в её голосе прозвучала едва уловимая ирония. — Он ведь уже нашел своего Белого Оленя. Свою судьбу. Алисента вскинула брови и коротко, почти по-девичьи улыбнулась. Это замечание было дерзким, но сказано с таким безупречным изяществом, что королева лишь покачала головой. — Визерис верит в знаки больше, чем в законы, — Алисента отложила шитье, и её лицо стало непривычно мягким. — Ты права, Рейгар вряд ли жаждет этих пиров. Он весь в мать — тихий, задумчивый, вечно ищет ответы в книгах или в струнах арфы. Но Визерис... Она замолчала, глядя на огонь в камине. — Мой муж — человек огромного сердца, Аксария. Это его величайший дар и его же проклятие. Он любит эту семью так сильно, что готов закрыть глаза на любую трещину в ней. Он любит Рейгара как память о своей первой любви, он обожает Эйриона, несмотря на весь его неистовый нрав. Он даже в Станнисе видит не угрюмого лорда, а надежную опору для Рейниры, хотя тот порой холоднее льдов Севера. Алисента горько усмехнулась, теребя край своего рукава. — И Деймон... О, Визерис прощает брату то, за что любого другого лорда уже давно бы лишили головы. Он верит, что любовь может склеить даже самое разбитое стекло. Он хочет этого турнира, потому что верит: если мы все будем сидеть за одним столом, пить одно вино и смеяться над одними шутками, то все обиды исчезнут. Аксария внимательно слушала, чувствуя, как за словами королевы проступает образ короля — не грозного монарха, а уставшего человека, который отчаянно пытается удержать своих близких от падения в бездну. — Это опасная вера, — тихо заметила Аксария. — Самая опасная из всех, — согласилась Алисента, и её взгляд снова стал колючим и трезвым. ——— [ 298 г. от З.Э. Королевская Гавань. Покои короля Визериса I. ] В покоях короля пахло сладковатым приторным маком, старой кожей и чем-то острым, медицинским. Тяжелые портьеры были задернуты, пропуская лишь узкие полоски закатного солнца, в которых лениво плясала пыль. Визерис полулежал в кресле, его лицо, бледное и осунувшееся, казалось почти прозрачным. У его ног суетился новый мейстер — сухой старикашка с цепкими пальцами, которого Деймон лично нашел где-то в закоулках Эссоса. Мейстер возился с повязками на руке короля, что-то втирая в незаживающие язвы. Визерис морщился, но терпел. Деймон стоял у самого кресла, нависая над братом темной тенью. Его руки были скрещены на груди, а взгляд, неотрывный и тяжелый, следил за каждым движением мейстера. — Твои притирки помогают на час, — бросил Деймон, и в его голосе не было привычного сарказма, только сухая, почти болезненная требовательность. — Дай ему что-то сильнее. — Деймон, — Визерис слабо улыбнулся, приоткрыв глаза. Его голос звучал хрипло. — Мейстер знает свое дело. Ты привел его, чтобы он меня лечил, а не чтобы ты читал ему нотации. — Я привел его, чтобы ты встал на ноги к открытию турнира, — отрезал Деймон, наклоняясь ниже и поправляя плед на коленях брата. — Если ты свалишься в лихорадке посреди пира, этого лекаря скормят Караксесу. Поллиана стояла в нескольких шагах от них, стараясь не мешать. Она подошла к огромному макету Древней Валирии, который занимал центр комнаты. Тысячи крошечных зданий, вырезанных из камня, замершие в безмолвном триумфе. Она медленно вела пальцем по верхушкам шпилей, но её слух был прикован к братьям. — Ты всегда был слишком скор на расправу, брат, — тихо произнес король. — Садись. Перестань распугивать людей. Поллиана пришла повидаться с дядей, а видит твою кислую мину. Деймон не шелохнулся, но напряжение в его плечах чуть спало. — Поллиана видит то, что есть, — Деймон наконец отошел от кресла, подходя к девушке у макета. Он замер рядом, глядя на каменные руины их общей родины. — Величие, которое превратилось в пыль. Ты тратишь годы, восстанавливая это из камня, пока живая кровь утекает сквозь пальцы. Визерис вздохнул, закрывая глаза. — Это не просто камни, Деймон. — Это камни, Визерис. — бросил Деймон, не оборачиваясь. Поллиана посмотрела на Деймона, затем на короля. — Макет стал еще больше с моего последнего визита, ваше милость, — подала голос Поллиана, пытаясь разбить тяжелую тишину. — Кажется, вы добавили новые башни у Анариона? Визерис оживился, его глаза блеснули прежним интересом. — Ты заметила? Да, дитя... Деймон говорит, что это пустая трата сил, но посмотри на эти линии. Разве это не прекрасно? Деймон усмехнулся, глядя на Поллиану с той самой улыбкой, которую Аксария сегодня сочла бы ядовитой, но здесь, рядом с братом, она была почти искренней. — Прекрасно, — согласился он, но его рука непроизвольно легла на рукоять меча. — Главное, чтобы эти башни не рухнули от первого же сквозняка, Визерис. Визерис, воодушевленный вопросом племянницы, оперся руками о подлокотники, порываясь встать. Его лицо на миг исказилось от усилия, а дыхание стало прерывистым. — Подойди ближе, дитя, я покажу... — прохрипел он, пытаясь обрести опору под ногами. Деймон среагировал мгновенно. Не давая брату совершить это бессмысленное и болезненное усилие, он просто шагнул вперед и с глухим скрежетом пододвинул тяжелое кресло вместе с королем вплотную к макету, прямо к ногам Поллианы. Мейстер от неожиданности едва не выронил склянку с мазью, испуганно отпрянув в сторону. Король недовольно вскинул голову, сверкнув глазами на брата, но Деймон лишь невозмутимо поправил складку на своем дублете, сохраняя на лице выражение каменного спокойствия. Визерис собирался что-то возразить, но, наткнувшись на выжидающий взгляд Поллианы, смягчился. Его гнев угас так же быстро, как и вспыхнул. — Посмотри вот сюда, — Визерис указал дрожащим пальцем на изящную, закрученную спиралью башню, возвышавшуюся над остальным ансамблем. — Это Башня Слияния. Древние хроники гласят, что там собирались магистры, чтобы... — Чтобы связывать волю драконов с волей всадников, — тихо подхватила Поллиана, не отрывая взгляда от крошечного каменного шпиля. — И легенды говорят, что если всадник был чист помыслами, башня пела на ветру. Голос её был похож на звон тысячи серебряных колокольчиков, который разносился по всей Валирии. Визерис замер. Его лицо медленно озарилось таким искренним, сияющим восторгом, какого Поллиана не видела уже давно. Он смотрел на неё с гордостью, и в этом взгляде не было короля — только старый мечтатель, нашедший родную душу в своей семье. — Ты помнишь... — выдохнул он, и его глаза увлажнились. — Ты правда помнишь эти истории, Поллиана. Твой отец тоже любил их. Он говорил, что это самая прекрасная часть нашего наследия. Король буквально светился, его осунувшееся лицо на мгновение помолодело. Визерис, воодушевленный этим проблеском понимания, подался еще ближе к макету, едва не задевая рукавом свежую краску на одном из куполов. Его палец, узловатый и бледный, задрожал над запутанным сплетением улочек, ведущих к массивному фундаменту у подножия Трех Драконов. — А это? Помнишь, как назывался этот переулок, где собирались самые искусные ювелиры, работавшие с драконьей сталью? — он пытливо заглянул ей в глаза, и в этом взгляде было столько детского ожидания, что у Поллианы перехватило дыхание. — Там еще стояла арка, посвященная... ну же, ты должна знать. Твой отец всегда говорил, что мы обязательно построим нечто подобное в столице. Улыбка Поллианы медленно угасла. Она смотрела на крошечные каменные домики, и в голове было пусто. Названия ускользали, путаясь с именами рыцарей, прибывших на турнир, и бесконечными списками гостей. Она чувствовала, как по спине пробежал холодок — она не могла, просто не имела права разрушить этот миг радости на лице старика своим невежеством. Поллиана закусила губу, делая вид, что раздумывает, а сама отчаянно вскинула взгляд на Деймона. Тот стоял за спиной брата, и его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз плясали смешинки. Деймон едва заметно усмехнулся, глядя прямо на Поллиану, и его губы беззвучно зашевелились, четко проговаривая слоги, которые он знал с колыбели. Поллиана прищурилась, пытаясь прочесть по губам это длинное, тягучее слово на высоком валирийском. «Вер... те... ри...» — Переулок Вертериона? — неуверенно произнесла она, и как только звук сорвался с её губ, память услужливо подкинула остальное. — Арка Семи Пламеней! Визерис буквально просиял. Он откинулся на спинку кресла, и его смех, слабый и дребезжащий, наполнил комнату, разогнав запах лекарств. — Именно! Именно так, дитя! — он хлопнул ладонью по подлокотнику. — Арка Семи Пламеней. Ты — истинная дочь своего отца. Кровь не обманешь, она помнит даже то, что разум пытается забыть. Поллиана выдохнула, чувствуя, как внутри всё расслабляется. Она снова посмотрела на Деймона. Тот лишь едва заметно склонил голову, принимая её безмолвную благодарность, и в этом жесте было столько же коварства, сколько и искренней братской опеки. Он знал, что они оба сейчас играют в эту игру ради того, чтобы их король мог еще немного побыть просто счастливым братом и дядей. Визерис потянулся к её руке, и его пальцы, сухие и горячие от лихорадки, судорожно сжали ладонь Поллианы. Глаза короля заблестели не от света свечей, а от подступивших слез, которые он уже не пытался скрывать. — Бейлор... — прошептал он, и в этом имени было столько тоски, что воздух в комнате, казалось, стал тяжелее. — Твой отец был настоящим драконом, дитя. Не тем, что испепеляет города, а тем, чье пламя согревало всё королевство. Знаешь, в ту ночь, когда наш отец, старый Джейхерис, ушел к праотцам, мы с Бейлором стояли на этой самой башне... — Визерис, довольно, — резко перебил его Деймон. Он шагнул вперед, и его рука легла на плечо брата, почти вдавливая его в кресло. Голос принца был сухим, надтреснутым. — Тебе нужно беречь силы. Мейстер сказал, что волнение вредно для сердца. Хватит ворошить пепел. Король даже не взглянул на него. Он мягко, но настойчиво отстранил руку Деймона, не отрывая взгляда от Поллианы. — Нет, Деймон, — Визерис снова повернулся к макету, его голос дрожал. — Бейлор тогда обнял меня за плечи и сказал: «Визерис, брат, если корона когда-нибудь ляжет на твою голову, обещай мне, что ты построишь город, где каждый камень будет кричать о нашем доме. Где наши дети не будут чувствовать себя чужаками на этой земле». Он так хотел, чтобы эта Арка Пламени стояла на входе в замок... Чтобы ты, Поллиана, проходила под ней и знала — ты дома. Он прервался, судорожно вздохнув, и по его бледной щеке скатилась одинокая слеза, исчезая в складках воротника. — Я подвел его, — выдохнул король, и его плечи поникли. — Я построил макет из камня, а живую семью... Твой отец был бы в ужасе, видя, как мы теперь смотрим друг на друга. Поллиана почувствовала, как к горлу подкатил комок. Она видела, как Деймон за её спиной резко отвернулся к окну, желваки на его лице заходили ходуном, а пальцы впились в подоконник так, что побелели костяшки. — Он бы гордился тем, что вы всё еще помните его мечту, — тихо сказала Поллиана, сжимая руку дяди. Визерис слабо улыбнулся, и в этой улыбке было столько разбитого величия, что Поллиане захотелось закрыть глаза. — Он гордился бы тобой, — прошептал Визерис. Деймон стоял неподвижно, продолжая сверлить взглядом темноту за окном, но напряжение в его затылке медленно сменялось чем-то иным. Он глубоко вздохнул, и этот звук был похож на сдавленный рык раненого зверя. Ради Визериса — только ради этой слабой, угасающей улыбки брата — он заставил себя обернуться. — А ты помнишь, Визерис... — Деймон заговорил нехотя, словно каждое слово стоило ему огромных усилий. — Тот день на Драконьем Камне? Мне было едва ли семь. Отец тогда взял нас на террасу, чтобы показать, как Караксес впервые пробует полет над открытым морем. Визерис замер, его слезящиеся глаза сфокусировались на брате. Он нахмурился, пытаясь выудить это воспоминание из тумана прожитых десятилетий. — Ветер был такой силы, что меня едва не сдуло с парапета, — продолжал Деймон, и на его губах промелькнула тень настоящей улыбки. — Ты тогда схватил меня за шиворот, так сильно, что порвал мой новый дублет из алого бархата. Отец смеялся... Визерис вдруг ахнул, и его лицо озарилось узнаванием. Он подался вперед, вцепившись в подлокотники. — Бархат! Точно! — выдохнул король, и в его голосе прорезалась былая сила. — Мать тогда так ругалась, Деймон... Визерис потянулся к брату, и Деймон, помедлив всего секунду, сделал шаг навстречу, позволяя королю схватить себя за ладонь. Это было короткое, почти мимолетное касание, но в нем было больше правды, чем во всех указах и манифестах. — Я совсем забыл про тот дублет, — прошептал Визерис, и его голос дрогнул от благодарности. — Спасибо, брат. Спасибо, что напомнил. Я... я иногда боюсь, что эти стены забирают мои воспоминания по одному, как налоги. Деймон коротко кивнул, его челюсть снова напряглась, возвращая ему привычную маску суровости. Он осторожно высвободил руку и поправил на брате меховую накидку, которая сползла на пол. — Тебе нужно спать, Визерис, — произнес он, и на этот раз в его требовательности звучала не властность, а глухая, глубоко запрятанная нежность. — Завтра приедут Талли. Тебе понадобятся силы, чтобы выслушать их жалобы на холод и нехватку зерна. Король лишь кивнул, всё еще улыбаясь своим мыслям. Он выглядел бесконечно усталым стариком, который на мгновение снова стал старшим братом, защищающим младшего от ветра. Поллиана видела, как Деймон мельком взглянул на неё — в этом взгляде было предупреждение. Этот момент слабости и тепла был предназначен только для этих стен, и горе тому, кто решит использовать его как оружие. Они вышли из комнаты почти бесшумно. Деймон придержал тяжелую створку, пока Поллиана проскользнула в коридор, и закрыл дверь с таким тихим щелчком, будто боялся спугнуть те хрупкие призраки прошлого, что только что ожили в солярии. Мейстер, сутулый и пахнущий прогорклым маслом, уже ждал их в нескольких шагах, переминаясь с ноги на ногу. Его цепь тихо звякнула, когда он поклонился. — Мой принц, — проскрипел старик, поймав тяжелый взгляд Деймона. — Относительно состояния его милости... Показатели в норме, лихорадка отступила под действием притирок. Однако... Деймон замер, и Поллиана почувствовала, как воздух вокруг него мгновенно наэлектризовался. — Говори, — коротко бросил принц. — Раны на руках... они ведут себя странно, — мейстер замялся, пряча руки в широкие рукава. — Мы очистили их, но края тканей не срастаются. Это не похоже на обычное гниение. Что-то внутри... что-то непонятное мешает телу бороться. Боюсь, с каждым днем королю будет становиться всё труднее просто держать перо. Деймон резко шагнул вперед, его челюсть сжалась так, что желваки стали похожи на камни. В глазах вспыхнуло то самое яростное пламя, которое обычно предвещало чью-то смерть. Он ненавидел слово «непонятно». Для него это означало бессилие, а бессилия Деймон Таргариен не признавал. — «Непонятное»? — его голос опустился до опасного шепота. — Я вытащил тебя из дыры на краю света не для того, чтобы слышать загадки. Если ты не можешь... — Уходите, — сухо отрезала Поллиана, глядя лекарю прямо в глаза. — Возвращайтесь в свои кельи и ищите ответы в книгах, а не в гневе принца. Живо. Старик бросил испуганный взгляд на Деймона, затем на спокойное, холодное лицо Поллианы. Она едва заметно кивнула в сторону лестницы, и мейстер, не заставляя себя ждать дважды, поклонился и торопливо скрылся в тени коридора. Тишина, воцарившаяся после его ухода, была тяжелой и давящей. Деймон продолжал смотреть туда, где исчез лекарь, и его дыхание было неровным, рваным от сдерживаемого гнева. Он стоял, словно натянутая струна, готовая лопнуть и хлестнуть каждого, кто окажется рядом. Поллиана молча подошла к нему. Она не стала говорить утешительных слов — они были сейчас не нужны и только разозлили бы его еще сильнее. Вместо этого она просто протянула руку и уверенно накрыла своими пальцами его ладонь, всё еще сжатую в кулак. Его кожа была горячей, а мышцы — твердыми, как сталь. Деймон вздрогнул от этого неожиданного прикосновения, его взгляд метнулся к ней, дикий и колючий. Поллиана не отвела глаз. Она мягко потянула его за собой, прочь от двери, за которой умирал их король, и прочь от мейстеров с их бесполезными знаниями. — Идем, — тихо сказала она. Деймон помедлил секунду, словно борясь с желанием вырваться и разнести этот коридор в щепки, но затем его пальцы постепенно расслабились. Поллиана мягко просунула ладонь под локоть Деймона, чувствуя через плотную ткань его дублета, как перекатываются железные мышцы. Они шли по длинным переходам молча, и только мерный стук их шагов о каменные плиты нарушал тишину коридоров. Деймон всё еще дышал тяжело, его взгляд был прикован к пространству перед собой, словно он всё еще видел ту серую золу на коже брата. Они отошли уже достаточно далеко от королевских покоев, когда Деймон наконец чуть расслабил плечи. Он мельком взглянул на руку Поллианы, лежащую на его локте, и его лицо на миг утратило ту яростную маску, которую он носил перед мейстером. — Тебе куда? — спросил он голосом, в котором еще вибрировало эхо недавнего гнева, но уже пробивалась обычная бытовая прямота. — Проводить тебя до девичьей башни или у тебя есть дела поважнее? Поллиана чуть крепче сжала его локоть, заставляя его немного замедлить шаг. — Я хотела спросить... совет начнется вовремя? — она взглянула на него снизу вверх. — Визерис вряд ли сможет на нем присутствовать после такого приступа. Деймон издал короткий, язвительный смешок, который больше походил на лай. — Какой еще совет, Поллиана? Если король в таком состоянии, что едва узнает переулки Валирии, о каких делах государства может идти речь? — он резко остановился, поворачиваясь к ней. — Лорды подождут. Пусть грызутся в своих покоях, пока Визерису не станет лучше. Поллиана покачала головой, и в её глазах мелькнуло беспокойство. — Леди Аксария сейчас с Алисентой, — тихо произнесла она, внимательно наблюдая за реакцией принца. — Мы договорились встретиться в садах, и она обмолвилась, что перед этим должна проводить королеву на заседание совета. Алисента уверена, что дела не ждут. Деймон замер. Секунду он просто смотрел на неё, и Поллиана увидела, как в его зрачках вспыхивает холодное, расчетливое пламя. Он не взорвался криком. Напротив, он стал пугающе тихим. Его губы искривились в тонкой, опасной усмешке, которая не предвещала ничего хорошего ни Алисенте, ни тем, кто решит сесть за стол в отсутствие короля. — Вот как? — протянул он, и его голос стал похож на шелест стали о точильный камень. — Решила сеять поле, пока пахарь спит? Он снова двинулся вперед, но теперь его шаг стал хищным, стремительным. Поллиана едва поспевала за ним, всё еще удерживая его за руку. — Что ж, это её проблема, — бросил он, и Поллиана увидела, как его взгляд переместился на двери, ведущие к залу Малого совета. — И тех, кто решит ей поддакнуть. Поллиана качнула головой, не выпуская его локоть, и чуть ускорила шаг, чтобы не отставать от его размашистой походки. — Ты слишком суров к ней, Деймон. Алисента сейчас одна, — тихо возразила она, стараясь унять его пыл. — Отто уехал в Старомест, его место занял Тайвин Ланнистер, а он, согласись, не из тех, кто пляшет под чужую дудку. У неё здесь никого из своих, кроме Гвейна и Аксарии. С кем ей заговоры плести? С мейстерами? Деймон резко остановился и посмотрел на неё так, будто она только что сказала, что драконы питаются сеном. Он издал короткий, лающий смешок. — Одна? Не смеши меня. У этой «одинокой» женщины за спиной сейчас столько Хайтауэров и Тиреллов, что в замке скоро закончатся свободные кровати. Я только за сегодня успел наткнуться на леди Оленну. Видел этого твоего... Гарлана. Деймон замолчал, впившись взглядом в лицо Поллианы, намеренно ловя её реакцию. — Гордый малый, — протянул он. — И этот их младший, Лорас... Рыцарь Цветов, подумать только. Видел я его во дворе: доспехи блестят так, что слепят, а в голове, небось, только мысли о том, как бы не помять плащ при падении. Поллиана не сдержала усмешки. Характеристика Лораса была чисто в стиле Деймона — грубая, точная и пропитанная пренебрежением к излишнему лоску. — Все они приехали на турнир, Деймон. Праздник закончится, и они уедут обратно в свои сады, — парировала она. — Я имела в виду тех, кто останется здесь надолго. Гвейн, например. Он ведь теперь единственный, кто представляет интересы их семьи при дворе. — Гвейн Хайтауэр, — Деймон снова двинулся вперед, но уже медленнее, пробуя имя на вкус. — Уедет со всеми, как только король раздаст награды. — Гвейн не уедет так быстро, — случайно обронила Поллиана, глядя на гобелены. — По крайней мере, пока здесь ходит Аксария. Деймон замер так резко, что Поллиана едва не налетела на него. Он медленно наклонил голову вправо, не сводя с Поллианы глаз, которые в полумраке галереи казались двумя темными провалами. В его голове мгновенно сложился пазл: Гвейн Хайтауэр, верный рыцарь королевы, и Аксария Тирелл, чье присутствие в Красном Замке еще вчера вызывало у принца желание перегрызть кому-нибудь глотку. Поллиана, заметив, как он притих, тут же пожалела о своих словах. Она внимательно следила за его реакцией, ожидая привычной вспышки ярости или едкого комментария о «тирелльских сорняках», но Деймон лишь едва заметно прищурился. Его спокойствие после вчерашней встречи с Аксарией было пугающим и совершенно ненормальным. — Ничего я тебе больше не скажу, — отрезала Поллиана, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Она попыталась отвести взгляд, но Деймон, не произнося ни слова, медленно наклонил голову в другую сторону, словно изучал диковинного зверя. Поллиана не выдержала этого давления и коротко, по-свойски толкнула его кулаком в грудь. — Да тебе-то какое дело, Деймон? — она нервно усмехнулась, стараясь вернуть разговору привычный тон. — Тебе должно быть плевать, на кого там пускает слюни Гвейн Хайтауэр — на Аксарию или на кухонную девку. Деймон поймал её руку, не давая ударить снова, но хватка его была на удивление мягкой. Он усмехнулся — не той злой усмешкой, которой он обычно награждал врагов, а какой-то странной, задумчивой. — «Пускает слюни», Поллиана? — переспросил он, и в его голосе проскользнула интрига, будто он нашел потерянную главу в одной из книг Визериса. — Гвейн Хайтауэр — человек долга и скуки. Если он готов пренебречь интересами Алисенты ради того, чтобы еще пару недель подышать тем же воздухом, что и леди Аксария, значит корень ушел глубоко. — Почему ты молчишь про Аксарию? — вдруг спросила Поллиана, и её голос дрогнул от досады. — Вчера ты был с ней, на совете был тише воды, ниже травы. И ни слова о том, что тебя тошнит от одного её имени. Ты ходишь по замку с таким видом, будто... боги, Деймон, ты выглядишь как надушенный лорд, который только что вышел с удачного свидания. Она чувствовала укол обиды. Она привыкла выслушивать жалобы Аксарии на «невыносимого принца» и едкие замечания Деймона о «тирелльских сорняках». А теперь — тишина. Никакого яда, никаких проклятий с самого утра. — Она мне тоже ничего не сказала, — пробормотала Поллиана, и её голос стал подозрительным. — Что произошло, Деймон? Деймон лишь усмехнулся, поправив наплечник. Ему было забавно видеть Поллиану в таком замешательстве. — «Надушенный лорд»? — переспросил он, и в его голосе послышался сухой, как треск дров, смешок. — Тебе бы тоже иногда полезно было помолчать, Поллиана. Он снова двинулся вперед, намеренно игнорируя её возмущенный вздох. — Расскажи мне, Деймон! — не унималась Поллиана, едва поспевая за ним. — Она только и смогла выдавить, что вы «взаимно признали неизбежность существования друг друга в замкнутом пространстве». Это что вообще за бред? Деймон криво усмехнулся. Слова Аксарии — эти сухие, колючие и безупречно официальные формулировки — идеально ложились на вчерашний день. — Она именно так и сказала? — Деймон наклонил голову, и в углу его рта снова заиграла та самая странная усмешка, от которой Поллиане становилось не по себе. — Она еще сказала, что ты назвал её горгульей, — Поллиана почти бежала за ним, стараясь заглянуть в лицо, скрытое в тени настенных факелов. — Старой, запылившейся и забытой горгульей, Деймон! И знаешь, что самое странное? Она сказала это с улыбкой. Я совсем ничего не понимаю! — Твоя подруга просто нашла новый способ издеваться над моим здравомыслием, — бросил он, глядя прямо перед собой. — Раньше она шипела, теперь — улыбается. И то, и другое одинаково утомительно. — Не верю ни единому твоему слову! — Поллиана дернула его за локоть, заставляя обернуться. Деймон только плотнее сжал губы, чувствуя, как его начинает утомлять этот допрос. Если бы он знал, что минутное затишье обернется бесконечным щебетанием племянницы в каждом коридоре, он бы лучше и дальше осыпал Аксарию проклятиями на радость всему двору. — Поллиана, если бы я знал, что это вызовет у тебя такой приступ красноречия, я бы лучше выбросил её из окна, — он резко остановился, потирая переносицу. — Есть вещи поважнее «тирелльских сорняков», которые, как я помню, еще утром вызывали у тебя только сочувствие ко мне. — Да в том-то и дело! — Поллиана всплеснула руками. — Вчера ты рассуждал о том, как хорошо бы выжечь их сад дотла, а сегодня ты... и она... Деймон усмехнулся, глядя на её нетерпеливое лицо. Ему было лень объяснять, что их «примирение» — это всего лишь пакт двух уставших хищников, решивших не рвать друг друга на части в тесном вольере. Он остановился и посмотрел на неё сверху вниз. Его терпение таяло быстрее, чем лед в летнем вине. — Послушай меня внимательно, — его голос стал опасно тихим. — У меня в зале совета сидит Ланнистер, который мечтает пересчитать все мои грехи, и король, который угасает на глазах. Мне некогда обсуждать, почему леди Аксария решила сменить гнев на милость. Мы просто заключили пакт. Всё. Точка. — Пакт? — Поллиана скептически вскинула бровь. — Ты не умеешь заключать пакты с женщинами, Деймон. Ты либо их презираешь, либо... Деймон почувствовал, как к горлу подступает раздражение. Он прекрасно знал, какое слово сейчас сорвется с её языка. — Прервись, — отрезал он, даже не глядя на неё. — Хотя бы на валирийском, Поллиана. Из уважения к предкам и моим ушам. Поллиана ни на секунду не смутилась. Она лишь вскинула подбородок и, глядя ему прямо в глаза, послушно и четко произнесла на высоком валирийском: — Iōragon. (Совокупляться.) Деймон на мгновение прикрыл глаза, тяжело вздохнув. Этот ребенок был невыносим. — Твоё произношение становится всё лучше, — сухо заметил он. — Да в чем толк, Деймон?! — Поллиана снова всплеснула руками, не давая ему уйти от темы. — Аксария внезапно сменила гнев на милость? С того самого вечера в Дорне, когда мы ходили к этой ведьме, она не может произнести ни одного имени мужчин нашей семьи без того, чтобы не закатить глаза так, будто её сейчас хватит удар. Деймон невольно усмехнулся, представив это выражение лица Аксарии — надменное, полное колючего презрения. Да, это было в её духе. Но когда до него дошел смысл фразы, его лицо снова скривилось, словно от зубной боли. — Гадалка? — он остановился и посмотрел на племянницу с искренним сочувствием, смешанным с раздражением. — Поллиана... ты серьезно? — Арианна нас туда потащила, — Поллиана пожала плечами, не замечая, как при упоминании этого имени лицо Деймона на мгновение превратилось в маску глубочайшего страдания. Принц закатил глаза с таким видом, будто молил богов об ответном ударе молнии. — Арианна Мартелл... — Деймон выдохнул это имя как проклятие, покрепче перехватывая локоть Поллианы и ускоряя шаг в надежде, что поворот к садам возникнет из воздуха прямо сейчас. — Значит, во всех твоих бедах виновата жара и сомнительные связи. Но как, во имя Пекла, гадалка связана с её привычкой кривиться каждый раз, когда кто-то произносит «Таргариен»? — Не просто «Таргариен», Деймон, — поправила его Поллиана, глядя на проплывающие мимо гобелены. — Гадалка предсказала ей дракона. Сказала, что её судьба связана с пламенем. Деймон издал скучающий звук, что-то среднее между зевком и хмыканьем. Он уже перестал сопротивляться потоку этой бессмысленной информации, просто позволяя племяннице выговориться, лишь бы это закончилось быстрее. — Дракона, значит? — лениво уточнил он. — Старуха, видать, перебрала макового молока. — Если бы, — усмехнулась Поллиана. — Иниса сказала ей буквально следующее: «Твоя ненависть — лишь страсть, которую он разожжет в твоей постели». И еще — что она сама сорвет свои шипы, чтобы не ранить его. Деймон на секунду прищурился. В его голове невольно всплыл образ Аксарии — колючей, вечно обороняющейся, со сжатыми губами. Идея о том, что эта «горгулья» будет добровольно обрывать свои колючки ради кого-то из его рода, казалась ему верхом абсурда, но сама формулировка про «страсть в постели» заставила его губы чуть дрогнуть в язвительной, но уже менее скучающей усмешке. — Шипы, постель... — пробормотал он, пробуя слова на вкус. — Дорнийцы всегда были помешаны на дешевой поэзии. — Видел бы ты её лицо в те дни, Деймон, — Поллиана тихо засмеялась, качая головой. — Она три дня бродила по Водным Садам как привидение. Даже Оберин Мартелл — уж на что он дерзок со своими подарками и этим бесстыдным открытым платьем — и тот держался от неё на расстоянии вытянутой руки. Деймон вскинул бровь. Имя Змея из Дорна всегда вызывало у него смесь профессионального уважения и личного раздражения — слишком уж они были похожи в своей готовности проливать кровь ради забавы. — Пустая трата времени, Поллиана, — Деймон остановился, и звук его шагов, резкий и сухой, эхом отлетел от каменных сводов. — Ты тащишь меня по коридорам, чтобы пересказывать бредни старухи, которая торгует надеждами вперемешку с пылью? В чём толк метаться от пророчества к пророчеству, если Аксария на тот момент даже не знала, какого цвета глаза у драконов? Он криво усмехнулся, глядя на племянницу свысока. В его взгляде читалась язвительная усталость — та самая, что обычно предвещала скорый конец терпения. — Ненавидеть тень в шатре — это одно, Поллиана. Это удел впечатлительных девиц, которым нечем занять мысли в дорнийской жаре. Но ненавидеть живого человека, которого ты в глаза не видела... — он качнул головой, и в уголках его губ заиграла неприятная усмешка. — Это уже не пророчество. Это либо глупость, либо та самая «тирелльская исключительность». — Вот именно! — Поллиана почти перешла на бег. — Тебя она возненавидела тебя заранее, Деймон. Считала самым отвратительным из всех, а теперь... теперь она улыбается, когда ты называешь её горгульей. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Деймон остановился у тяжелой дубовой двери, за которой уже слышался приглушенный гул голосов. Он медленно повернулся к племяннице. — Гадалка предсказала ей и смерть брата, Уилласа, — тихо добавила Поллиана, и её голос дрогнул. — И он мертв, Деймон. Принц перевел на неё тяжелый, абсолютно сухой взгляд. Смерть калеки-Тирелла волновала его не больше, чем вчерашний дождь. — Поллиана, — его голос стал резким, как удар кнута. — Дай мне золотого дракона, и я тоже предскажу тебе, что калека долго не протянет. Это не магия, это логика. Он мягко высвободил локоть из её пальцев. — Иди в сад, — бросил он напоследок, уже кладя руку на тяжелое кольцо двери. — Твоя «горгулья» заждалась. Поллиана замолчала. Азарт спора внезапно испарился, оставив после себя лишь легкую усталость в ногах и понимание того, что она, возможно, действительно слишком увлеклась ролью сводницы и искательницы тайных смыслов. Она посмотрела на его лицо — бледное, застывшее под гнетом государственных забот, которые ждали его за этой дверью. Обида на то, что он не посвятил её в детали своего перемирия с Аксарией, угасла. Она кивнула, принимая его версию. Больше никаких ядовитых речей за завтраком, никакой изжоги от упоминания имен. Просто тишина. — Хорошо, — негромко произнесла она, поправляя выбившуюся прядь. — Как скажешь, дядя. Деймон уже взялся за кованое кольцо, но Поллиана не ушла. Весь этот их пустой разговор о гадалках накладывался на тяжелую тень, висевшую над замком. — Деймон, — позвала она, заставив его обернуться. — Я верю... верю, что королю станет лучше к открытию турнира. Силы вернутся к нему. Деймон замер. Его пальцы на мгновение расслабились на металле. Он посмотрел ей прямо в глаза — долго, без привычной насмешки или холода. В этом взгляде мелькнуло мимолетное признание её доброты, которую он сам давно разучился проявлять, но всё еще умел ценить в ней. Коротко кивнув, он коснулся её плеча, чуть подтолкнув в сторону поворота к садам. Его ладонь на мгновение задержалась на её лопатке, он ласково, почти по-отцовски пригладил ткань её платья, прощая ей всю сегодняшнюю болтовню. — Ступай уже, — тише повторил он. Поллиана развернулась и пошла прочь по коридору, чувствуя на спине тепло его жеста. А Деймон, помедлив еще секунду, рывком распахнул тяжелую дверь, уходя туда, где не было места ни гадалкам, ни нежности — только ледяному блеску Ланнистеров и шепоту заговоров.