Глава 49.

Спустя полчаса комната окончательно погрузилась в то особенное, вязкое марево, когда время перестает течь по прямой, а запахи каминного дыма и крепкого спирта перемешиваются в один дурманящий коктейль. Свечи оплыли, бросая на стены дрожащие, изломанные тени, которые казались живыми существами, подсматривающими за принцами и их дамами. — Ты просто мешок с овсом, Поллиана, — прорычал Эйрион, чье лицо раскраснелось от усилий и хмеля. Он, скинув дублет и оставшись в одной тонкой рубашке с закатанными рукавами, стоял в упоре лежа на ковре. Поллиана, чья прическа давно превратилась в хаос из серебряных нитей и запутавшихся локонов, пыталась усидеть у него на спине. Она обхватила его плечи, но спирт в крови лишил её всякой координации — принцесса то и дело соскальзывала вбок, заливаясь колокольчатым, абсолютно нетрезвым смехом. — Я не мешок! Это ты... ты шатаешься! — икнув, возразила она, в очередной раз сползая ему на поясницу. — Пятый раз, брат! Только пять? — Эйгон, развалившийся на диване, подзадоривал их, размахивая почти пустым кубком. — В Чаячьем городе ты отжимался с бочонком эля, а тут не можешь удержать одну маленькую принцессу? Стареешь, Эйрион, ох стареешь. Эйрион выругался под нос, используя слова, которым его явно не учили септоны, и предпринял еще одну попытку подняться. Его мышцы на руках перекатывались под бледной кожей, но как только он пошел вверх, Поллиана снова завалилась на бок, едва не утянув его за собой на пол. — Черт бы тебя побрал, сиди ровно! — рыкнул он, но в этом рыке уже не было прежней ледяной злобы, только хмельное, азартное раздражение. На диване же обстановка была не менее двусмысленной. Аксария, чьи веки стали невыносимо тяжелыми, изо всех сил старалась держать спину прямо, как и подобает леди Хайгардена. Но мир вокруг неё коварно кренился, и её идеальная осанка давала сбой каждые несколько минут. Она не заметила, как Эйгон по-хозяйски закинул руку на спинку дивана прямо за её плечами. Каждый раз, когда Аксария непроизвольно пошатывалась назад, она ощущала затылком или лопатками тепло его руки и мягкую ткань его рукава. — Знаешь, — подал голос Эйгон, склонившись к ней так близко, что она почувствовала запах вина и чего-то терпкого, мужского. — Если ты упадешь, я обещаю не рассказывать Валарру, что ты сделала это в моих объятиях. Аксария медленно, словно через силу, повернула к нему голову. Её взгляд был расфокусированным, а губы тронула слабая, шальная ухмылка. — Ты... ты отвратителен, Эйгон, — пробормотала она, снова касаясь спиной его руки. — Тебе бы только... интриги и... и поцелуи рук. А Хелейна... Хелейна святая, что тебя терпит. — Святая, — эхом отозвался Эйгон, и на мгновение его лицо стало пугающе серьезным, прежде чем он снова нацепил маску шута. Поллиана в этот момент окончательно съехала со спины Эйриона и со смехом повалилась на ковер, увлекая брата за собой. Эйрион не успел выставить руки и рухнул рядом, тяжело дыша и глядя в потолок. — Всё, — выдохнул он. — Больше ни капли. Завтра я прикажу казнить Лораса за то, что он привез это в замок. Аксария вдруг замерла, и эта внезапная неподвижность заставила мир вокруг нее на мгновение перестать вращаться так бешено. Она медленно отстранилась от руки Эйгона, пытаясь вернуть себе вертикальное положение, хотя голова всё ещё казалась набитой тяжелой ватой. — Стой... — она сощурилась, пытаясь поймать взгляд Эйгона. — Ты сказал... Валарру? Эйгон замер с поднесенным к губам кубком, а затем медленно опустил его, притворно расширив глаза. Он картинно прикрыл рот ладонью, и в этом жесте было столько наигранного ужаса, что даже пьяная Аксария поняла: ее нагло провоцируют. — О нет... — прошептал он, и в его глазах заплясали черти. — Какая досадная неосторожность. Мой язык всегда был моим злейшим врагом, леди Аксария. Особенно после староместского пожара. Эйрион, всё ещё лежа на ковре и чувствуя, как Поллиана устроила голову у него на плече, издал приглушенный стон. — Эйгон, завали, — бросил Эйрион в потолок, не открывая глаз. Его голос звучал хрипло и опасно. Аксария проигнорировала рычание Эйриона. Она подалась вперед, почти упираясь ладонями в бедро Эйгона, чтобы не упасть, и заглянула ему в лицо. — Откуда ты вообще... — она запнулась, пытаясь выстроить фразу. — Откуда тебе знать про Валарра? Поллиана прищурилась, глядя на Эйриона сверху вниз, её лицо было совсем близко к его. Хмель делал её подозрительной, но в то же время удивительно смелой. — Эйрион, — протянула она, тыкая пальцем в его плечо. — Кажется, кто-то слишком много болтает со своим братом. Ты клялся, что это останется между нами. — Что в этом такого? — Эйрион даже не шевельнулся, лишь его ресницы дрогнули. — Ты сама говорила, что это секрет полишинеля. Весь двор скоро будет обсуждать, как Баратеон полирует свои доспехи перед её окнами. Аксария резко развернулась к Поллиане, едва не потеряв равновесие. Её ладони всё еще упирались в бедро Эйгона, и она ощущала тепло его тела через ткань, но сейчас её волновало только предательство подруги. — Ты ему рассказала?! — выдохнула она, и в её глазах, подернутых туманом, вспыхнула обида. — Поллиана, я доверяла тебе! — Я сказала только, что ты ему нравишься! — Поллиана всплеснула руками, чуть не свалившись с колен Эйриона. — Это же правда, Аксария! Эйгон, наслаждаясь моментом, закинул голову назад и хитро прищурился, глядя на леди Тирелл снизу вверх. — А что, есть что-то еще, о чем стоит рассказать? — протянул он, вскидывая брови. — Неужели наш праведный олень перешел от молитв к чему-то более... осязаемому? — Замолчи, Эйгон! — выкрикнула Аксария одновременно с Поллианой. — Заткнись, Эйгон, — веско добавил Эйрион, наконец открыв глаза и наградив брата тяжелым взглядом. Эйгон лишь усмехнулся, поднял бутылку и сделал длинный, вызывающий глоток, демонстрируя, что чужое мнение его волнует меньше всего на свете. Эйрион наконец открыл глаза. Он сел, заставляя Поллиану немного подвинуться, и его взгляд, всё еще тяжелый от выпитого, стал неожиданно острым. Он посмотрел на Аксарию почти грубо, защищая кузину от её обвинений. — Хватит устраивать сцену, Тирелл. Она рассказала только это. И то лишь потому, что я сам спросил, почему ты вечно ошивалась у его шатра. Это и так видно любому, у кого есть глаза. Не делай из этого государственную тайну. Аксария растерянно развела руками, переводя взгляд с одного принца на другого, и наконец остановилась на подруге. — Поллиана?! Поллиана приложила пальцы к губам, имитируя, как закрывает рот на невидимый замок, и торжественно покрутила воображаемым ключом. — Клянусь, — пробормотала она, запинаясь на буквах. — Больше они ничего не знают. Ни слова. — Только о дяде, — лениво добавил Эйрион, потянувшись за своим кубком. Аксария почувствовала, как остатки хмеля мгновенно выветрились из головы, сменившись ледяным ужасом. Она вытаращила глаза, глядя на Поллиану с немым вопросом, в котором читалось только одно имя. — Поллиана? — голос Аксарии дрогнул. — Что... что ты успела рассказать о Деймоне? — О Деймоне?! — воскликнули Эйгон и Эйрион одновременно. Эйгон даже поперхнулся вином, а Эйрион резко выпрямился в кресле, глядя на Аксарию так, будто она призналась в убийстве короля. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Братья-драконы переглянулись. — Мы говорили о Гвейне, — медленно произнес Эйрион, прищурившись. — О брате матери. При чем здесь, во имя всех богов, Деймон? Поллиана сидела, плотно прижав ладони к лицу, и лишь сквозь щелочки между пальцами смотрела на Аксарию взглядом, в котором читалось: «Беги из этого города, прямо сейчас». Это был не просто промах — это была катастрофа масштаба извержения Рока Валирии в отдельно взятых покоях. Аксария, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, на автомате потянулась к бутылке и буквально вырвала её из рук Эйгона. Принц даже не шелохнулся, чтобы помешать ей; он замер, как гончая, почуявшая след крупного зверя. В его глазах отразилось такое неистовое, почти детское любопытство, смешанное с шоком, что Аксарии захотелось провалиться сквозь каменный пол. Эйрион подался вперед, его взгляд впился в Аксарию. Он больше не выглядел пьяным. Теперь он выглядел как следователь, почуявший государственную измену. — Так-так, — протянул Эйгон, и его голос стал вкрадчивым, пугающе мягким. — Оказывается, наш дядя нашел время для светских бесед с розой Простора? Поллиана, видя, что Аксария окончательно впала в ступор, поняла, что нужно спасать ситуацию, пока братья не нафантазировали себе их венчание в свете костров. — У них ничего нет с Деймоном. — выкрикнула она, резко отнимая руки от лица. — Боги, да он просто... он просто напугал её один раз в саду! Аксария боится его до смерти, вот и всё. Клянусь всеми богами, старыми, новыми и валирийскими! Эйгон медленно, очень длинно выдохнул, и это был звук колоссального облегчения. Он откинулся на спинку дивана, чувствуя, как бешено забилось сердце. — Боги, Тирелл, ты чуть не довела меня до удара, — пробормотал он, и на его лицо медленно начала возвращаться привычная наглая ухмылка. — Я уж было подумал, что наш дядя внезапно стал человеком с земными интересами. Представляешь, Эйрион? Деймон Таргариен и... — он неопределенно помахал рукой в сторону Аксарии, — и вся эта куртуазность Простора. Да Караксес скорее начнет питаться сеном. Эйрион тоже заметно расслабился, хотя его взгляд всё ещё оставался тяжелым. — Ты слишком много накручиваешь себе в этой своей кудрявой голове, — бросил он Аксарии, снова потягиваясь. — Деймон видит в людях либо союзников, либо препятствия. Ты для него — ни то, ни другое. Так что выдохни. Тебе нечего бояться. Он пугает всех, это его хобби. Аксария сделала еще один глоток, чувствуя, как обжигающая жидкость окончательно превращает её мысли в вязкий кисель. Она тяжело кивнула словам Эйриона, принимая это как высшую милость — признание её полной незначительности для Порочного принца. В голове шумело, а веки стали пудовыми. Эйрион, потеряв интерес к допросу, снова переключил всё своё внимание на Поллиану. Он что-то негромко ворчал ей на ухо, перебирая пальцами пряди её волос, и в этом жесте было столько интимной тишины, что Аксария почувствовала себя лишним свидетелем на чужом празднике жизни. Глухая, серая усталость навалилась на неё, заставляя плечи опуститься. — Радуйся, леди, — Эйгон снова склонился к ней, его голос обволакивал, как туман. — Я даже рад, что дуэль мне пока намечается только с Валарром. С ним хотя бы есть шансы остаться в живых. А вот Деймон содрал с меня шкуру раньше, чем я успел бы извиниться за интерес к его... собеседнице. Аксария лишь вяло кивнула. Сил на колкости не осталось. Она видела, как пляшут тени на стенах, и чувствовала, как комната медленно кренится в сторону. — Что с тобой? — Эйгон вдруг сменил тон. Его рука, до этого небрежно лежавшая на спинке дивана, соскользнула ниже и мягко, почти невесомо прошлась вдоль её позвоночника. — Тебе плохо? Ты бледная как простыня, Аксария. Его пальцы начали медленно поглаживать её по спине, прощупывая сквозь тонкую ткань платья напряженные мышцы. Это движение балансировало на грани между искренним беспокойством и той самой фамильной наглостью Таргариенов, которая не знает границ. Аксария дернулась, пытаясь стряхнуть его руку, и хмуро посмотрела на принца. — Эйгон... — предостерегающе выдохнула она, но её голос прозвучал слишком слабо и надтреснуто. — Тихо, тихо, — прошептал он, не убирая руки, а напротив, придвигаясь ближе, так что их плечи соприкоснулись. — Я просто смотрю, не собираешься ли ты свалиться под стол. Ты дрожишь. Опусти голову мне на плечо, пока твои глаза окончательно не закатились. Никто не увидит, Эйрион сейчас занят изучением анатомии Поллианы. Он чуть сильнее прижал ладонь к её лопаткам, притягивая к себе — настойчиво, но плавно, словно предлагая опору, которой ей так не хватало. В этом жесте было слишком много тепла для простого сочувствия, и Аксария, чей мозг уже отказывался сопротивляться, на мгновение замерла, борясь с желанием просто сдаться и позволить этому серебряному безумцу удержать её от падения. Аксария попыталась отстраниться, когда почувствовала, как пальцы Эйгона, пахнущие терпким вином, коснулись её подбородка. Она нахмурилась, в её глазах, подернутых хмельной пеленой, вспыхнуло слабое сопротивление, но тело слушалось плохо. Принц мягко, но настойчиво заставил её повернуть голову к себе. — Тише, роза, — прошептал он, и в его голосе забота мешалась с той самой вкрадчивой опасностью, которая была фамильной чертой их рода. — Я просто держу тебя. Всё хорошо. Красный замок спит, и нам ничего не грозит. Где-то сбоку, словно из другого мира, донесся звонкий, заливистый смех Поллианы — она всё еще возилась на ковре с Эйрионом, и этот звук казался Аксарии слишком громким, почти болезненным. Она хотела сказать Эйгону, чтобы он убрал руки, хотела напомнить про Хелейну, но слова застревали в горле, превращаясь в невнятное бормотание. Внезапный грохот заставил её вздрогнуть. Грохот распахнувшейся двери был подобен удару грома. Аксария не сразу поняла, что произошло; она лишь почувствовала, как воздух в комнате внезапно похолодел, а Эйгон рядом с ней мгновенно подобрался, убирая руку от её лица. Через туман в голове она попыталась сфокусировать взгляд на дверном проеме. Там, на фоне темного коридора, застыл высокий силуэт. Свет свечей облил серебро волос и жесткие черты лица, которые невозможно было спутать ни с чьими другими. Деймон. Принц стоял, опустив руку с тяжелой дверной ручки, и его взгляд медленно, с убийственной методичностью обходил комнату. Он видел всё: растрепанную Поллиану на полу, распластанного Эйриона, пустые бутылки из-под староместской отравы и Эйгона, чья рука всё еще подозрительно близко находилась к плечу леди Тирелл. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как трещит фитиль в одной из свечей. Это не было молчание строгого наставника или скучного лорда-командующего. Эйрион медленно перевернулся на бок, опираясь на локоть, и снизу вверх посмотрел на дядю. На его губах заиграла дерзкая, пьяная усмешка, в которой читалось полное отсутствие страха перед Порочным принцем. — Легок на помине, — прохрипел он, щурясь от света, льющегося из коридора. — Мы как раз обсуждали твой пугающий образ, дядя… Поллиана, чье лицо только что выражало крайнюю степень веселья, теперь выглядела так, будто увидела само воплощение Рока Валирии. Она неуклюже попыталась подняться, запутываясь в подоле платья, и едва не опрокинула пустой кубок. — Деймон… — прошептала она. — Вы хоть представляете, как это выглядит со стороны? — голос Деймона был тихим, вкрадчивым, и от этого еще более пугающим. Эйгон попытался было что-то вставить, привычно растягивая губы в улыбке, но Деймон резко вскинул руку, обрывая его на полуслове. — Закрой рот, Эйгон. Если бы я хотел увидеть подобное зрелище, я бы отправился в Блошиный Конец и заплатил медяк за вход. От вас же я ожидал хотя бы инстинкта самосохранения, раз уж воспитание в вас не прижилось. Эйрион вдруг коротко и хрипло рассмеялся, запрокинув голову. Этот смех, рожденный в тумане староместского спирта, прозвучал в гробовой тишине комнаты как предсмертный хрип самоубийцы. — Воспитание? — Эйрион обвел комнату мутным взглядом, наконец остановив его на Деймоне. — Ты говоришь нам о воспитании, дядя? Это... это чертовски смешно. Поллиана в ужасе схватила Эйриона за рукав, пытаясь заставить его замолчать, но тот лишь отмахнулся. Он еще не успел до конца договорить свою издевательскую фразу, как Деймон сделал шаг вперед, и воздух в комнате словно выкачали. — Тебе смешно? — Деймон не закричал, он сорвался на тот самый вибрирующий, ядовитый рык, от которого у бывалых наемников поджилки тряслись. — Ты, щенок, еще смеешь открывать свою пасть, пока твои мозги плавают в староместском пойле? Если бы не кровь твоего отца в твоих жилах, я бы вырезал тебе язык прямо здесь… — Деймон, тише! — Поллиана всплеснула руками, пытаясь перебить его. Она выглядела так, будто сейчас разрыдается от страха и хмеля. — Умоляю, тише, ты всех перебудишь... стража в конце коридора... — Перебужу?! — Деймон резко развернулся к ней, и его глаза полыхнули фиолетовым огнем. — Служанки уже полчаса шепчутся в галереях, что в покоях принцессы творится содом. Ты думаешь, я здесь, потому что мне не спалось? Я здесь только потому, что успел перехватить их раньше, чем они добежали до покоев короля! Аксария почувствовала, как голова раскалывается на части. Она крепко зажмурилась и прижала ладонь к виску, чувствуя, как мир вокруг рассыпается на куски под весом этого голоса. Эйгон, чья наглость была соразмерна количеству выпитого, всё еще пытался сохранить лицо. Он наклонился к самому уху Аксарии и едва слышно, обжигая шепотом, спросил: — Эй, ты как? Живая? Может, мне... — Эйгон! — Рявкнул Деймон так, что бокалы на столе жалобно звякнули. — Оторвись от неё и пошел вон! Живо! Эйгон замер, медленно приподняв брови. Его взгляд на мгновение стал вызывающим, он уже готов был огрызнуться в своей привычной манере, напоминая, что он тоже принц. Деймон сделал полшага к нему, сузив глаза до щелочек. — Хочешь, я прямо сейчас пойду, разбужу Алисенту и приведу её сюда? — Его голос упал до ледяного шепота, который был страшнее любого крика. — Хочешь устроить семейный праздник, Эйгон? Я устрою. Вся спесь с Эйгона слетела в ту же секунду. Лицо его побледнело, а ухмылка сползла, оставив лишь выражение затравленного зверя. Он молча встал, покачиваясь, и, бросив на Аксарию последний, долгий взгляд, полный какой-то пьяной тоски и прощания, побрел к выходу, стараясь не задеть плечом Деймона. Деймон проводил Эйгона тяжелым взглядом, и когда дверь за племянником закрылась, он на мгновение прикрыл глаза, словно пытаясь подавить желание снести кому-нибудь голову прямо сейчас. Затем он медленно, почти устало, прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Его фигура перекрывала единственный путь к спасению, а взгляд, теперь холодный и колючий, впился в Аксарию. — Что, Аксария, голова разболелась? — процедил он, и в его голосе яд смешался с каким-то странным, пугающим спокойствием. Аксария даже не шелохнулась. Его голос доносился до неё словно сквозь толщу воды — глухой, неразборчивый гул. Она продолжала сжимать виски, чувствуя, как пульсация крови в голове заглушает реальность. Эйрион, всё ещё полулежа в кресле, вдруг коротко и хрипло рассмеялся. — Можешь не стараться, дядя, — выдохнул он, скалясь в пьяной ухмылке. — Она тебя не слышит. У неё в голове сейчас колокола Великой септы поют заупокойную. Деймон не удостоил его смех вниманием. Он лишь сильнее прищурился, глядя на пустую бутылку на столе. — Кто вам это дал? — вопрос прозвучал резко, как щелчок бича. — Это не помои из портовых кабаков. Поллиана, всё ещё сидя на ковре, испуганно вскинула голову. Она быстро, почти судорожно ткнула пальцем в Эйриона. — Поллиана. Кто? — Деймон произнес её имя по слогам, и от этого тона принцесса вжалась в колено Эйриона. — Лорас привез, — внезапно подал голос Эйрион, небрежно махнув рукой. Ему было уже плевать на последствия; хмель выжег в нем остатки осторожности. — Наш доблестный рыцарь Цветов решил, что нам не помешает немного... расширить горизонты. При упоминании брата Аксария, до этого момента казавшаяся безучастной, резко вскинула взгляд. Деймон стоял, не шевелясь, но его взгляд, словно лезвие Темной Сестры, прошелся по переплетенным фигурам племянников. Он видел, как рука Эйриона собственнически покоится на колене Поллианы, и как принцесса ищет у него защиты. Это зрелище, казалось, раздражало его едва ли не сильнее, чем пустые бутылки. — Эйрион, — голос Деймона стал тихим и пугающе ровным. — Когда ты отвечаешь мне и сдаешь своих подельников, имей достоинство делать это с прямой спиной, а не прижимаясь к принцессе. Эйрион вскинул брови, собираясь что-то дерзко возразить, но Деймон не дал ему вставить и слова. — Встань. С пола. Эйрион, — выдавил он, разделяя каждое слово так, будто вбивал гвозди. Эйрион, понимая, что грань пройдена, нехотя поднялся, покачиваясь, и тяжело плюхнулся в кресло. Поллиана, оставшись без опоры, суетливо последовала его примеру, забившись в соседнее сиденье и пытаясь пригладить растрепанные волосы. Аксария, чье сознание на мгновение прояснилось от страха за брата, вдруг подалась вперед. Её взгляд, всё еще мутный от алкоголя, уперся в Деймона. В ней проснулась та самая южная гордость, замешанная на пьяном безрассудстве. — Лорас... — она икнула, но продолжила, размахивая рукой в воздухе. — Вы ему ничего... ничего не сделаете! Понял? Никто не тронет моего брата! Только через мой труп! Слышишь, Деймон? Напиши это на своем флаге! Поллиана в ужасе уставилась на подругу, безмолвно моля её замолчать, пока Темная Сестра не покинула ножны. Эйрион же, напротив, едва сдерживал смех, уткнувшись в ладонь — зрелище хрупкой Тирелл, идущей на таран против Порочного принца, было слишком комичным даже для этой ситуации. Деймон лишь устало потер переносицу. Он стоял у косяка, лихорадочно соображая, что с ними делать. Вариант, где он лично конвоирует в стельку пьяную Аксарию через весь замок, вызывал у него почти физическую тошноту, но оставить её здесь или позволить ей ползти самой было еще опаснее. — Через твой труп будет проще простого переступить, Аксария, учитывая, что ты и так едва живая, — сухо ответил Деймон. Но Аксария уже разошлась. Она развернулась к Эйриону, едва не свалившись с дивана. — А ты! — она ткнула пальцем в сторону Эйриона. — Предатель! Зачем ты сказал про Лораса? Как пить с нами — так ты первый! Как опустошать запасы моего брата — так ты в первых рядах! — Первым был Эйгон, — лениво перебил её Эйрион, даже не меняя позы. Деймон вскинул на него взгляд, полный ледяного раздражения. — Ну и зачем ты подначиваешь её? — спросил он племянника. — Какая разница?! — вскрикнула Аксария, взмахнув руками так энергично, что едва не свалилась с дивана. Она была уже в той стадии, когда логика окончательно капитулировала перед эмоциями. — Какая разница, кто был первым, если ты сейчас сидишь здесь и сдаешь всех?! Вы все... Она попыталась встать, чтобы придать своим словам веса, но мир совершил резкий кувырок, и ей пришлось снова рухнуть на подушки, тяжело и шумно дыша. Деймон посмотрел на неё, потом на дверь, и в его глазах читалось обреченное понимание. Она снова закрыла лицо руками, и её плечи затряслись — то ли от смеха, то ли от внезапно накативших рыданий, которые всегда сопровождают финал такой бурной ночи. Деймон с сухим рывком оторвался от дверного косяка под насмешливым, тяжелым взглядом Эйриона. Он двигался стремительно, как хищник, которому надоело наблюдать за возней добычи. В два шага он оказался у дивана и, не дожидаясь согласия, подхватил Аксарию под локоть. Аксария едва не вскрикнула от неожиданности, когда его пальцы, жесткие и холодные, как сталь Темной Сестры, сомкнулись на её руке. Через тонкую ткань рукава она ощутила пугающую силу его хватки. — Я... я никуда не пойду, — пробормотала она, пытаясь упереться ногами в ковер. Голос подводил, превращаясь в капризное бормотание. — Драконы... вы все... этот вечер — сплошное проклятие. Пусти, я сама... Она сделала слабую попытку вырваться, дернув плечом, но мир тут же опасно качнулся. Если бы не железная хватка Деймона, она бы рухнула прямо к его сапогам. — Аксария. Пожалуйста. Стой, — процедил Деймон. В его голосе не было просьбы — это был приказ, обернутый в тонкую вуаль ядовитого терпения. Он прижал её к своему боку, практически неся на себе. — Убери... руки... — выдохнула она, чувствуя, как его ладонь на её талии прожигает платье насквозь. Её щека на мгновение коснулась его плеча, и этот контраст — ледяной холод в голове и обжигающая близость принца — заставил её на секунду замолчать. Эйрион, наблюдая за этой картиной из своего кресла, издал короткий, издевательский смешок. Вид Деймона Таргариена, работающего нянькой для пьяной девицы из Простора, явно доставлял ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Деймон замер у самого выхода, развернув Аксарию лицом к коридору, но напоследок обернулся к племяннику. Его взгляд обещал Эйриону все кары небесные, как только наступит утро. — Чтобы души твоей здесь через минуту не было, — бросил он через плечо, и в этом голосе уже не осталось места для споров. — Иди в свои покои. Эйрион, ничуть не смутившись, вальяжно поднял два пальца к визирю, отсалютовав дяде с той самой наглостью, на которую способны только люди, уверенные в своей безнаказанности. — Слушаюсь, мой принц, — насмешливо отозвался он, провожая их взглядом. Деймон уже открыл было рот, чтобы бросить Поллиане последнее, самое веское предупреждение, но племянница сработала на опережение. Она интенсивно закивала, едва не врезавшись подбородком в грудь, и замахала руками, словно отгоняя рой назойливых мух. — Я поняла, Деймон! Всё, я всё поняла, честно! Клянусь, — протараторила она, пятясь вглубь комнаты и мечтая только об одном: чтобы дядя поскорее исчез вместе с Аксарией. В этот момент Аксария, решившая, что она вполне способна стоять самостоятельно, сделала неосторожный шаг. Мир тут же предательски качнулся, и она начала заваливаться назад. Деймон, чья реакция была отточена годами войн и дуэлей, среагировал мгновенно: его рука жестким кольцом обхватила её за талию, буквально припечатывая к своему боку. Аксария почувствовала спиной холодный металл его заклепок на дублете и то, как опасно близко оказалось его лицо. Она вскинула голову, пытаясь сфокусировать на нем гневный взгляд, но глаза всё равно безбожно плыли. — Еще раз... тронешь меня, — выдохнула она прямо ему в подбородок, отчаянно цепляясь за остатки достоинства, — и я закричу. Я так закричу, что прибежит весь белый совет... или как их... Деймон замер на секунду, глядя на эту нелепую, пьяную, но всё еще колючую «розу», которая едва держалась на ногах, но продолжала выдвигать ультиматумы. — Кричи, Аксария, — вкрадчиво прошептал он ей на самое ухо, и его хватка на её талии стала еще крепче, почти до боли. — Кричи так громко, как только сможешь. Мне будет крайне любопытно послушать, как ты объяснишь сиру Кристону или королеве, почему ты кричишь в моих объятиях посреди ночи, пахнущая как подвал в Староместе. ——— Дверь за Деймоном и Аксарией захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком, но тишина в покоях не наступила. Сквозь толстое дерево еще доносилось приглушенное, возмущенное мычание Аксарии, которая, судя по звукам, предприняла последнюю отчаянную попытку к бегству, и ледяной, вибрирующий шепот Деймона, от которого даже у стен, казалось, пошли трещины. Эйрион, все еще вальяжно развалившийся в кресле, не выдержал и глухо, утробно рассмеялся, откидывая голову назад. Этот смех был полон искреннего, пьяного наслаждения моментом. Поллиана, чье лицо только что было бледнее мрамора, наконец выдохнула. Она невольно улыбнулась, глядя на веселящегося кузена, но тут же подхватила с дивана декоративную подушку и с размаху запустила ею в Эйриона. — Тише. — шикнула она, хотя в её глазах плясали смешинки. — Эйрион! Эйрион поймал подушку одной рукой, даже не шелохнувшись, и прижал её к себе, продолжая ухмыляться. — Поллиана, сейчас ему не до нас. Ему нужно как-то дотащить эту «розу» до клумбы. — выдавил он сквозь смех, его глаза блестели от азарта. — Боги, я бы отдал все золото Ланнистеров, чтобы Гвейн Хайтауэр увидел их прямо сейчас. Знаешь, после сегодняшнего Аксарии действительно стоит начать бояться Деймона. Он ей этого унижения до самой свадьбы не забудет. Поллиана подошла ближе, чувствуя, как напряжение медленно отпускает её тело. Она присела на подлокотник его кресла, глядя на дверь. — Как ты и сказал — он пугает всех, — мягко отозвалась она, поправляя растрепавшиеся волосы. — Но всё будет нормально. Деймон не причинит ей вреда, он просто... очень зол. Она проспится, он остынет, и завтра они оба сделают вид, что этого позора никогда не было. Эйрион перевел на неё взгляд, и его ухмылка стала еще более дерзкой и собственнической. Он медленно протянул руку и коснулся её колена, напоминая о том, что их вечер еще не закончен. — Ну, положим, пугает он действительно многих, — протянул он, понижая голос до вкрадчивого полушепота. — Но далеко не всех он волочит пьяными до самых покоев. На месте Аксарии я бы задался вопросом... Поллиана резко дернула плечом, прерывая его на полуслове. Её лицо исказилось от гримасы брезгливости, а в животе неприятно екнуло. Сама мысль о том, куда клонит Эйрион, казалась ей чем-то противоестественным и грязным. — Перестань, — бросила она, выставляя ладонь, словно защищаясь от его слов. — Даже не смей это договаривать. Это просто... фу, Эйрион! Это наш дядя. У меня в голове не укладывается, как ты вообще можешь развивать эту мысль в таком ключе. Эйрион откинулся на спинку кресла и снова рассмеялся — на этот раз громче и открытее, искренне наслаждаясь её замешательством. Его глаза опасно блеснули в полумраке. — И что с того? — он вызывающе вскинул бровь, не убирая руки с её колена. — Поллиана, очнись, это Деймон. Фамилия Таргариен не добавляет нам целомудрия, а уж ему — тем более. Поллиана покачала головой, чувствуя, как хмель борется с нахлынувшим раздражением. — Нет, я знаю, кто он такой, — твердо отрезала она, глядя ему прямо в глаза. — Но Аксария — моя подруга. Она не «добыча» и не очередной трофей для его коллекции. Она сейчас просто пьяная и несчастная девчонка, которой нужно выспаться. Эйрион хмыкнул, рассматривая её с ленивым интересом, словно оценивая силу её преданности. — Какая ты благородная, принцесса, — пробормотал он, наклоняясь к ней ближе. Он коснулся её губ — сначала осторожно, почти невесомо, но почувствовав её ответ, углубил поцелуй, делая его мягким и тягучим. Поллиана подалась навстречу, отчаянно стараясь выкинуть из головы нелепые картинки с Аксарией и дядей, которые так услужливо подбрасывало воображение. Эйрион, чувствуя её мимолетную заминку, оторвался от её губ и, ухмыльнувшись, одним уверенным движением пересадил её к себе на колени. Она оказалась лицом к лицу с ним, чувствуя жар его тела сквозь тонкую ткань платья. Эйрион смотрел на неё с прищуром, в самой глубине его зрачков плясали опасные искры. — Что такое? — вкрадчиво спросил он, придерживая её за талию. — Всё еще видишь дядюшку в роли прекрасного рыцаря? Поллиана тряхнула головой, прогоняя остатки наваждения, и дерзко вздернула подбородок. — Нет, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Думаю о твоих портовых девках в Чаячьем городе. О тех самых, которым ты «не пел» серенады. Эйрион коротко усмехнулся, оценив её маневр. Он медленно взял её лицо в свои ладони, заставляя смотреть только на него. Его кожа была горячей, а взгляд — абсолютно спокойным. — Решила устроить мне допрос, принцесса? — прошептал он, обжигая дыханием её губы. — Спрашивай. Я сегодня неприлично честен. — Ты правда... — она запнулась, подбирая слова. — Ты правда даже не смотрел на них? После того как мы поссорились? — Я смотрел на дно кубка, — ответил он, и в его голосе не было ни капли лжи, лишь привычная прямота. Он придвинулся и коротко, но властно поцеловал её, закрепляя ответ. — И... — Поллиана прикусила губу, чувствуя, как сердце пускается вскачь. — И та блондинка у причала? О которой Эйгон трепал весь вечер? — Она была похожа на тебя только цветом волос, если смотреть на неё в глубоких сумерках и через две бутылки эля, — Эйрион чуть сжал её щеки, заставляя губы припухнуть. Он снова поцеловал её, на этот раз дольше, не давая вставить ни слова. — Еще вопросы? — пробормотал он ей в губы, его пальцы начали медленно поглаживать её затылок. Поллиана чувствовала, что он отвечает ей процентов на семьдесят, оставляя остальное в тени своего бурного прошлого, но каждый его поцелуй, следующий за коротким ответом, заставлял её забывать о подозрениях. — Сколько их было? Тех, кому ты пел свои фальшивые серенады? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Эйрион усмехнулся, подаваясь вперед. — Серенад не было вовсе, это Эйгон присочинил для драмы, — спокойно ответил он. Он закончил фразу долгим, тягучим поцелуем. Когда он отстранился, Поллиана, слегка задыхаясь, задала следующий: — И... они были красивее меня? Эйрион посмотрел на неё так, будто она сказала несусветную глупость. Он снова накрыл её рот поцелуем, но на этот раз в нем не осталось и следа прежней мягкости. Это был требовательный, собственнический жест. Руки Эйриона, до этого лениво покоившиеся на её талии, скользнули ниже, уверенно прижимая её к себе. Поллиана почувствовала жар его тела даже через слои одежды, и этот жар мгновенно отозвался внутри неё тягучей, лишающей воли дрожью. Она запустила пальцы в его светлые волосы, слегка оттягивая их назад, когда его поцелуи переместились на её шею, обжигая кожу. Эйрион приподнял её выше, заставляя обхватить его бедрами, и она почувствовала, как ритм его сердца сливается с её собственным. Его ладонь скользнула под ткань её платья, поднимаясь по бедру вверх, и это прикосновение — грубое и нежное одновременно — заставило её прерывисто выдохнуть ему в плечо. Эйрион на мгновение отстранился, тяжело дыша. Его взгляд, потемневший и лишенный всякого намека на ту ленивую иронию, что была пару минут назад, медленно скользнул по её лицу, а затем опустился на смятый шелк платья. В этом взгляде не было просьбы — только немое, властное ожидание. Поллиана, завороженная, послушно потянулась к шнуровке. Дрожащие пальцы едва справлялись с узлами, но под его пристальным надзором она сбросила ткань, позволяя платью соскользнуть к её ногам бесформенной грудой. Она осталась перед ним почти беззащитной, подрагивая то ли от ночной прохлады, ворвавшейся в мысли, то ли от того невыносимого жара, что исходил от него. Эйрион смотрел на неё так, будто видел впервые — и в то же время так, будто она принадлежала ему веками. — Ну так что? — шепнула она, пытаясь скрыть за слабой улыбкой то, как бешено колотится сердце. — Твои девки из Чаячьего города... — Заткнись, — оборвал он её низким, вибрирующим голосом. Он подался вперед, обхватывая её лицо ладонями, и в его глазах вспыхнуло то самое валирийское пламя. — Я не видел никого красивее тебя. Ни в портах, ни в тронных залах. Поллиана хотела улыбнуться, но вместо этого из её груди вырвался резкий, рваный выдох: Эйрион внезапно сжал её бедра, впиваясь пальцами в нежную кожу, и с силой притянул её обратно к себе. Его губы, горячие и требовательные, тут же нашли изгиб её шеи, а затем перешли на плечо, оставляя обжигающие следы. Она почувствовала, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Поллиана приподнялась, опираясь на его крепкие плечи, чувствуя под ладонями перекаты напряженных мышц. Её движения стали смелее; она потянула за края его рубашки, давая понять, что больше не хочет чувствовать между ними никакой преграды. Эйрион, не разрывая контакта, одним резким, почти яростным движением сорвал с себя одежду, отбрасывая её куда-то в темноту комнаты. Когда их кожа соприкоснулась полностью, Поллиана едва не вскрикнула от остроты ощущений. Он был весь — огонь и твердость. Его грудь, вздымающаяся в такт её дыханию, опаляла её соски, а жесткие колени раздвигали её ноги, заставляя раскрыться еще больше. Эйрион не дал ей времени на раздумья. Он перехватил её инициативу, когда Поллиана, дрожащими от нетерпения пальцами, вслепую нащупала пряжку его ремня. Металл отозвался глухим щелчком, и в ту же секунду их губы снова столкнулись — поцелуй был жадным, суматошным, постоянно прерывающимся из-за того, что они оба двигались слишком быстро, слишком отчаянно. Она чувствовала его язык со своим, вкус вина и горячечного дыхания, пока он помогал ей окончательно избавиться от остатков его одежды. Воздух в комнате казался наэлектризованным, тяжелым от их желания. Эйрион приподнял её, заставляя Поллиану вцепиться в его крепкие плечи, и её ногти непроизвольно впились в его кожу, оставляя белые следы. Он вошел в неё одним резким, уверенным движением, прерывая очередной поцелуй её хриплым, сорванным вскриком. Это было почти грубо. Никаких плавных переходов — только обжигающий ритм и теснота их тел. Поллиана запрокинула голову, ловя ртом воздух, когда Эйрион начал двигаться внутри неё. Его руки, до этого сжимавшие её бедра до темных пятен, переместились ей на спину, вжимая её в себя так сильно, что казалось, они пытаются срастись. Каждый толчок отдавался в её голове вспышкой, выжигая остатки хмеля и заменяя их чистым, первобытным экстазом. Кресло под ними жалобно скрипнуло, но они этого не слышали. Поллиана снова нашла его губы, давясь собственным стоном, чувствуя, как Эйрион перехватывает её дыхание, превращая его в свое. Эйрион закинул голову назад, его кадык дернулся, когда Поллиана, окончательно потеряв терпение, впилась зубами в его нижнюю губу, слизывая металлический привкус крови и вина. Темп нарастал лавиной: он больше не сдерживал себя, его движения стали размашистыми и мощными, выбивая из нее хриплые, рваные звуки. Кресло под ними ходило ходуном, но Эйрион только сильнее вжимал пальцы в её талию, фиксируя её тело, не давая ни на дюйм отклониться от заданного ритма. Он внезапно замедлился, почти до полной остановки, заставляя её выгнуться в мучительном ожидании. Его ладонь, горячая и тяжелая, медленно поползла вверх по её позвоночнику, пересчитывая каждый позвонок, пока не зарылась в спутанные золотистые волосы на затылке. Он с силой потянул их назад, заставляя Поллиану открыть горло, и начал медленно, почти лениво покрывать её шею и ключицы тягучими, влажными поцелуями. Поллиана открыла глаза, мутные от наслаждения, и встретилась с его взглядом. Она схватила его за запястья, пытаясь ускорить его, толкаясь бедрами навстречу, но Эйрион лишь жестко удержал её на месте, заставляя чувствовать каждое мимолетное движение, каждое соприкосновение их разгоряченной кожи. — Сиди, — прохрипел он, его губы мазнули по её уху, обжигая кожу горячим дыханием. — Не торопись. Мы никуда не спешим. Его руки, до этого стальные и непоколебимые, начали свое мучительное исследование. Одна ладонь скользнула вверх, сминая её грудь, большой палец дразняще проходился по затвердевшему соску, вызывая у Поллианы искры перед глазами. Она попыталась что-то сказать, предупредить его, что время вышло, что дядя может вернуться, но из горла вырвался лишь невнятный, задушенный всхлип. Она не могла выговорить ни слова — челюсть свело от сладостной судороги, а всё тело превратилось в один оголенный нерв. — Плевать на него, — прошептал Эйрион, словно прочитав её мысли. Он не дал ей опомниться. С поразительной для его состояния четкостью он перехватил её под мышки и заставил подняться. Поллиана послушно, как тряпичная кукла, встала коленями на сиденье кресла, упираясь ладонями в высокую резную спинку. Эйрион встал сзади, его горячее тело прижалось к её спине. Он не спешил заканчивать. Его ладони, широкие и властные, начали медленное, почти гипнотическое движение. Он проводил ими по её взмокшей спине, очерчивая лопатки, спускаясь к узкой талии и с силой сжимая округлые бедра. Поллиана чувствовала каждое его прикосновение как удар тока. Она уткнулась лбом в холодное дерево спинки кресла, её пальцы судорожно впились в обивку, колыхаясь от каждого его толчка. Темп стал невыносимым. Эйрион больше не сдерживался, его движения стали резкими, глубокими, выбивающими из неё остатки воздуха. Поллиана чувствовала, как внутри неё всё стягивается в тугой, раскаленный шар. Финальная вспышка была такой мощной, что Поллиана буквально ослепла на несколько секунд. Она затряслась в его руках — долго, надрывно, всем телом. Её колени подогнулись, и только стальная хватка Эйриона на её бедрах не давала ей рухнуть на пол. Эйрион продолжал двигаться еще несколько мгновений, доводя её до полного изнеможения, пока сам не замер, вжавшись в неё и глухо зарычав от собственного пика. Он еще долго удерживал её в этом положении, тяжело дыша ей в шею, пока её дрожь не сменилась блаженной, ватной слабостью. Эйрион медленно отстранился, но не выпустил её из кольца своих рук. Он запечатлел долгий, обжигающий поцелуй на её лопатке, затем чуть ниже, чувствуя под губами её влажную, разгоряченную кожу. Поллиана едва держалась на ногах, её тело всё еще прошивали мелкие остаточные разряды, а сознание было похоже на густой, золотистый туман. Он бережно подхватил её, почти перенося к кровати. Они повалились на мягкие простыни вместе, не заботясь о грации — просто два измотанных, опаленных страстью человека. Эйрион, вопреки своей обычной резкости, проявил неожиданную заботу: он дотянулся до края тяжелого одеяла и накинул его на Поллиану, укрывая её от прохлады, которая начала просачиваться в комнату вместе с предрассветными сумерками. Он приподнялся на локте, глядя на неё сверху вниз. Его серебристые волосы разметались по подушке, а в глазах, наконец, утих шторм, уступив место ленивому, сытому спокойствию. Эйрион коснулся губами её лба — нежно, почти целомудренно, что в его исполнении казалось высшим проявлением преданности. Поллиана слабо улыбнулась, не открывая глаз. И в этой уютной, оглушительной тишине за окном вдруг раздался первый, робкий крик утренней птицы. За ним последовал второй, более уверенный, возвещая о том, что ночь, принадлежавшая только им, бесповоротно подошла к концу. ——— Они вышли в коридор, где тишина была настолько плотной, что казалась осязаемой. Огни факелов горели вполсилы, отбрасывая на каменные стены длинные, ломаные тени. Здесь, вдали от смеха Поллианы и наглых ухмылок братьев, всё стало серьезнее. Только эхо их шагов и тяжелое дыхание Аксарии нарушали этот покой. — Я не пахну... как подвал, — заныла Аксария, заплетающимся языком выговаривая буквы. Она попыталась оттолкнуть его руку, но лишь сильнее навалилась на его плечо. — Почему ты постоянно... почему ты сравниваешь меня с чем-то странным? Горгулья... теперь подвал... У тебя вообще есть нормальные слова для леди? Они продвигались мучительно медленно. Деймон шел с таким видом, будто вел на казнь самого себя, придерживая её за талию с железной хваткой. — Горгулья и то поворотливее, Аксария, — бросил он, даже не глядя на неё. Его профиль в полумраке казался высеченным из камня. Эти слова задели остатки её хайгарденской гордости. Аксария резко выпрямилась, на мгновение обретая ложное равновесие. Она смерила его взглядом, полным пьяного превосходства, и решительно оттолкнула его ладонь. — Я сама... Я вполне способна... Она сделала один широкий, уверенный шаг, но колено предательски подогнулось. Мир совершил резкое сальто, и Аксария с глухим звуком рухнула на пол. Она едва не приложилась о холодную плиту, успев в последний момент подставить руки, но всё равно растянулась во весь рост прямо посреди темного коридора. Деймон замер на месте. Он не бросился её поднимать. Он просто стоял над ней, сложив руки на груди, и смотрел вниз. Из его груди вырвался долгий, протяжный выдох, в котором смешались усталость, ярость и нелепое осознание комичности момента. Аксария не заплакала. Вместо этого она уткнулась лбом в холодный камень и вдруг тихо, а затем всё громче начала смеяться. Этот смех был совершенно неуместным — хриплым, искренним и безнадежно пьяным. — С меня хватит, — Деймон резко отстранился, его голос прозвучал как удар хлыста в пустом коридоре. — Раз уж тебе так по душе холодный гранит, Аксария, ползи сама. Он действительно развернулся, и его черные сапоги тяжело застучали по плитам, удаляясь. Аксария осталась лежать, прижавшись щекой к камню. Она всё еще заходилась тем самым шальным, пьяным смехом, который эхом разлетался по пустым галереям, ударяясь о высокие своды и возвращаясь назад искаженным, почти издевательским звуком. — Да... уходи... — выдохнула она сквозь смех, — великий... порочный принц... Её голос задрожал. Смех становился всё громче, выше, переходя в ту самую опасную грань, когда нервы окончательно сдают. Она смеялась так сильно, что её плечи начали содрогаться, и вдруг звук резко прервался, сменившись надрывным, судорожным всхлипом. Смех превратился в рыдание — глухое, отчаянное, от которого всё её тело начало мелко дрожать на холодном полу. Шаги за её спиной замерли. Наступила тяжелая, звенящая тишина. Деймон стоял неподвижно, глядя в темноту коридора, и его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Он выругался — тихо, на высоком валирийском, вкладывая в это слово всю свою ярость на самого себя. Аксария даже не поняла, когда он вернулся. Она лишь почувствовала, как внезапно исчез холод камня. Деймон одним резким, уверенным движением подхватил её на руки. Одна его рука легла под её колени, вторая — под спину, намертво прижимая её к своей груди. Она была легкой, почти невесомой в его руках. Аксария вздрогнула от неожиданности, её рыдания на мгновение затихли, и она уткнулась лицом в его шею, чувствуя запах его кожи. — Тише, — почти приказал он, но на этот раз в его голосе не было яда. — Просто замолчи, Аксария. Он шел по коридору размеренным, уверенным шагом. Каждое движение его тела отдавалось в ней странным теплом, которое медленно вытесняло ледяную дрожь. Аксария еще плотнее спрятала лицо в изгибе его шеи, зажмурившись, чтобы мир перестал вращаться. — Я бы сама... — прохрипела она, и этот рваный выдох обжег его кожу. Голос её был надтреснутым и совсем слабым, лишенным прежней заносчивости. — Я бы сама доползла. Мне не нужна... твоя жалость. — Я знаю, — коротко бросил он. В этом ответе не было насмешки. Это было сухое признание её упрямства, которое он, возможно, ненавидел и уважал одновременно. Она снова всхлипнула, утыкаясь ему в плечо, и её пальцы судорожно вцепились в плотную ткань его дублета. Мир вокруг превратился в безумную карусель, где потолок и пол менялись местами, и единственным якорем в этом хаосе были его руки. Деймон продолжал идти, ощущая, как её прерывистое дыхание обжигает шею. — Что? — негромко спросил он, когда она издала какой-то нечленораздельный звук. Аксария заставила себя отстраниться, хотя это было ошибкой. Перед глазами всё рябило, факелы на стенах сливались в длинные огненные полосы, а лицо Деймона двоилось. Она снова коротко и шально рассмеялась, прижимая ладонь ко лбу. — Голова... — выдохнула она, чувствуя, как сознание уплывает. Принц стиснул челюсти, терпя её пьяные метания с тем стоицизмом, который проявлял только на поле боя. Он перехватил её поудобнее, прижимая к себе почти до хруста ребер, чтобы она не вывалилась из его рук в очередном приступе веселья. — Где твои покои? — задал он риторический вопрос, прекрасно зная ответ, но желая проверить, способна ли она еще связно мыслить. — Покои... Белого Меча... — пробормотала она, а затем внезапно вскинула голову, едва не ударив его по подбородку. В её глазах на мгновение вспыхнула лукавая, нетрезвая искра. — Ты помнишь! Ты должен помнить! Ты ведь чуть не задушил меня там... в тот день... Принц усмехнулся, и в этой усмешке на мгновение промелькнуло нечто пугающе-узнаваемое — тот самый азарт, который делал его Порочным принцем. — Аксария... — предупреждающе произнес он, качнув головой. Но она его уже не слушала. Аксария снова зашлась в тихом, хриплом смехе и внезапно закинула голову назад, позволяя волосам рассыпаться по его руке. Потолок понесся куда-то вниз, стены закрутились в гигантскую воронку, а в ушах возник странный, нарастающий гул. — Голову, — жестко бросил он, вскидывая её на руках, чтобы её голова вернулась на место и перестала болтаться. — Держи голову прямо, Тирелл, иначе тебя вывернет на мой парадный дублет. Аксария криво усмехнулась и, прищурившись, попыталась передразнить его суровый тон, хотя вышло лишь пьяное подражание. — «Голову»... — проворчала она, снова утыкаясь носом в его плечо. — Ты говоришь точь-в-точь как Эйгон. Можно подумать, пьяному человеку важнее всего на свете держать голову ровно на вашем плече. Она снова попыталась откинуться, но его рука на её лопатках была неподвижна, как железный обруч. — Эйгон? — переспросил он. — И что именно Эйгон говорил тебе про твою голову? Аксария издала короткий, хриплый смешок, который тут же перешел в недовольное ворчание. Она снова попыталась отстраниться, махая свободной рукой в воздухе, словно отгоняя невидимого Эйгона. — Ой, да всё! — она махнула рукой, едва не заехав ему по уху, и снова залилась коротким, сухим смехом. — Весь вечер... «прислонись», «не падай», «дай я посмотрю на твои глаза». А потом эти его... руки. Везде! Постоянно! И эти его дурацкие поцелуи в пальцы... и «мне нравится, как ты злишься, роза». Он такой... наглый. Наглее тебя, представляешь? Деймон криво усмехнулся, продолжая путь. Его шаги по-прежнему были бесшумными, но хватка на её талии стала чуть жестче. — Наглость — это единственное, в чем мой племянник преуспел, — сухо отрезал Деймон. Он завернул за угол, и его шаги по мягкой ковровой дорожке стали почти бесшумными. — Он пытался сделать что-то большее, чем... «поцелуи в пальцы»? Аксария на мгновение замерла, пытаясь осознать вопрос. В её голове всё еще кружились искры от староместского вина. — Что? Большее? Он... он просто наглый, — она снова уткнулась ему в шею. — Но Поллиана... Поллиана хуже! Она всё рассказала им. Всё! — «Им» — это кому? — уточнил он лениво, словно вытягивая из неё информацию просто для того, чтобы она не отключилась раньше времени. — Эйгону и Эйриону? — Да! Этим двоим... — она прищурилась, пытаясь сфокусировать взгляд на пуговице его дублета. — Поллиана предательница. Она рассказала про Валарра. Рассказала, что он мне... что я ему... Деймон остановился перед дверью, ведущей в крыло Белого Меча. Он не спешил её открывать, рассматривая покрасневшее, растрепанное лицо девушки. — Валарр Баратеон? — он приподнял бровь. — Да! — раздраженно выкрикнула она ему в шею. — Поллиана решила, что это отличная тема для обсуждения с этими... инцестниками! Господи, Деймон, они же буквально... ну ты видел! Сидят там на полу, трутся друг о друга. Это же... это же ужасно! А Эйрион еще и смеется. Как пить — так он первый, а как Лораса сдавать — так он тоже первый! — Тихо, замолчи, — Деймон резко прижал её к себе, и его голос превратился в едва слышный, вибрирующий рокот. Аксария на секунду замерла, подчиняясь этому властному тону, и вскинула голову. Пелена перед глазами на мгновение разошлась: она узнала этот поворот, эти гобелены и массивные резные двери. Они были в крыле Белого Меча, совсем рядом с её покоями, но, что было гораздо хуже — опасно близко к покоям королевы Алисенты. Здесь каждый шорох мог стать достоянием Десницы. Они завернули за угол, и Деймон внезапно остановился. Путь им преградил высокий мужчина в доспехах, чей взгляд моментально впился в приближающуюся пару. Гвейн Хайтауэр. Сир Гвейн замер, и его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, исказилось от целого спектра эмоций: от шока до нарастающего гнева. Вид Порочного принца, несущего на руках полуобморочную, растрепанную леди Аксарию посреди ночи, не оставлял места для невинных толкований. — Принц Деймон? — голос Гвейна был сухим и напряженным, как натянутая струна. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и заглянул в лицо Аксарии. Его брови сошлись на переносице, в глазах читалась неприкрытая тревога и почти братское беспокойство. — Аксария? Что произошло? — Гвейн перевел взгляд на Деймона, и его рука непроизвольно легла на эфес меча. — Почему она…? — Уйди с дороги, — бросил Деймон, даже не замедляя шага. Его голос сочился раздражением, а взгляд был направлен куда-то поверх головы Хайтауэра, словно тот был досадным препятствием в узком проходе, а не рыцарем и братом королевы. Деймон попытался обойти его, по-прежнему крепко прижимая Аксарию к себе. Гвейн, напротив, не сводил с девушки глаз — он видел её бледность, растрепанные кудри и то, как она, вместо того чтобы ужаснуться своему положению, вдруг начала тихо и надтреснуто смеяться, глядя на его ошарашенное лицо. — Отпустите её, принц, — повторил Гвейн, и на этот раз в его голосе звякнула сталь. — Я сам позабочусь о леди Аксарии. Это дело чести моего дома и её безопасности. Деймон замер на мгновение и выдавил короткую, ядовитую усмешку. Он окинул Гвейна взглядом, полным такого запредельного превосходства, что тому впору было провалиться сквозь плиты пола. — Разбежался, Хайтауэр, — процедил Деймон, продолжая движение и не выказывая ни малейшего намерения передавать свою «ношу». — Думаешь, у меня руки забились? Она не тяжелее кубка вина, хотя выпила, кажется, больше, чем весит сама. Гвейн, вспыхнув, подался вперед, явно собираясь силой преградить путь или коснуться Аксарии, чтобы проверить её состояние. Но Деймон, словно предугадав этот жест, резко развернулся корпусом, закрывая её собой и нарочито грубо задевая Гвейна ногами девушки. Он пошел дальше, чеканя шаг по коридору, оставляя Хайтауэра за спиной в немом бессилии. — Прощай, Гве-е-ейн! — вдруг выкрикнула Аксария через плечо, взмахнув свободной рукой. Её голос, пьяный и звонкий, эхом отразился от сводов, угрожая разбудить половину крыла. — Не будь такой горгуль… Она тут же заглохла. Деймон почти впечатал её лицо в свой дублет, накрывая её голову ладонью и прижимая к груди с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Аксария что-то отчаянно и глухо мычала в плотную ткань его дублета, пытаясь высвободить рот, но Деймон лишь крепче сжал ладонь на её затылке, почти вбегая в её покои и с грохотом захлопывая дверь за собой. В комнате было темно, только бледный лунный свет ложился косыми полосами на ковер. — Окна... — наконец выдохнула она, когда он чуть ослабил хватку, давая ей глоток воздуха. — Что «окна»? — Деймон остановился посреди комнаты, тяжело дыша. — Тебе холодно? — Алисента... — Аксария судорожно ткнула пальцем в сторону тяжелых портьер. — У нас... Она услышит... она всегда всё слышит, эта твоя святоша... Деймон выругался сквозь зубы. Идея о том, что его «благочестивая» невестка может сейчас стоять за тонкой перегородкой балкона и слушать пьяный бред леди Тирелл, окончательно испортила ему остатки настроения. Он дошел до огромной кровати и почти швырнул Аксарию на мягкие перила. Она приземлилась тяжело, утопая в подушках и тут же пытаясь запутаться в собственном подоле. Деймон не задержался рядом ни на секунду — он развернулся и стремительным шагом подошел к балконным дверям, с силой захлопывая их и задергивая шторы так, будто замуровывал склеп. — Гвейн... — донесся с кровати слабый, жалобный голос. Аксария окончательно «поплыла», её пьяный мозг внезапно переключился на новую трагедию. — Я его обидела, да? Я его назвала... горгульей... Бедный Гвейн, он же просто хотел... он такой хороший... Деймон, я чудовище! Она закрыла лицо руками, и её плечи снова начали мелко подрагивать — на этот раз от приступа пьяного раскаяния. Деймон замер у окна, глядя на её свернувшуюся фигурку. Он выглядел как человек, который всерьез раздумывает, не придушить ли её подушкой просто из милосердия. — Гвейн переживет, Аксария, — бросил он, поправляя перчатки и направляясь к выходу. — Ты думаешь? — она подняла на него глаза, и в них на мгновение промелькнула детская надежда. — Я думаю, что ты сейчас замолчишь. Ты слишком много ноешь даже для того, в ком течет кровь Тиреллов. Деймон уже был у самых дверей, когда её очередной всхлип заставил его плечи напрячься. Он обернулся, глядя, как она пытается зарыться в одеяла, продолжая при этом бессвязно причитать. — Лорас... ты убьешь его, — шептала Аксария, зарываясь в подушки и комкая шелковые простыни. — Из-за этой проклятой бутылки... из-за меня. Гвейн ушел, Лорас остался один, и ты его уничтожишь... — Лорас будет жить, — отрезал Деймон, чей голос в полумраке спальни прозвучал пугающе сухо. — По крайней мере, до турнира. Аксария замерла, вскинув на него полные слез глаза. Упоминание турнира подействовало на неё как удар под дых. Она судорожно вздохнула, хватаясь за край расшитого покрывала. — Слышал, Тиреллам в них не везет, — добавил Деймон, и в его голосе промелькнула та самая беспощадная честность, которая не знала границ. Для Аксарии это стало последней каплей. Она не просто заплакала — она зашлась в надрывном, громком рыдании, закрывая рот руками, но звуки всё равно прорывались наружу, рикошетя от стен и улетая в сторону общего балкона с Алисентой. — О боги... — Деймон шумно выдохнул, запрокинув голову. Он вернулся к кровати в два широких шага и почти силой впихнул её под тяжелое меховое одеяло, придавливая её плечи к матрасу. — Прекрати. Сейчас же, — приказал он, и его голос, хоть и тихий, вибрировал от с трудом подавляемого напряжения. — Ты хочешь, чтобы сюда ввалилась твоя королева в ночной сорочке? Аксария посмотрела на него сквозь пелену слез. Ее лицо покраснело, губы дрожали. — Ты... ты... — выдавила она, задыхаясь от икоты. — Зачем ты это сказал? Турнир... он забрал его... Уилласа... Деймон шумно выдохнул через нос. Увидев, что она снова собирается зайтись в плаче, он сделал то единственное, что могло ее заткнуть: сел на край постели и, не раздумывая, притянул ее к себе, прижимая ее голову к своему плечу. — Я не убью Лораса, — добавил он тише. — По крайней мере, не из-за бутылки вина. — И Гарлана... — всхлипнула Аксария, вжимаясь лицом в его плечо, пока её пальцы судорожно цеплялись за дорогую ткань его дублета. — Ты и его убьешь... — Гарлана? — выцедил он, и в его голосе смешались усталость и легкое недоумение. — Боги, Аксария, я не чудовище. Ты серьезно думаешь, что я собираюсь выкосить весь твой род и рубить головы всем, кто смеет принести цветы принцессе? Аксария начала понемногу затихать. Её дыхание, до этого рваное и острое, стало спокойнее, хотя грудь всё ещё вздымалась прерывисто, с остаточными короткими всхлипами. В комнате повисла тяжелая, густая тишина, разбавляемая только запахом вина и чего-то еще — резкого, цветочного. — Ты слышишь? Этот запах... — Слышу, — сухо отозвался Деймон. — Задохнуться можно. — Это незабудки, — прошептала она, не открывая глаз. Ее голос стал совсем плоским, лишенным красок. — Синие незабудки. Ими завалили всё в Хайгардене... когда Уилласа... Его хоронили в них, а меня там не было. Аксария снова всхлипнула, на этот раз тише, и это было похоже на звук надломленной ветки. Деймон почувствовал, как в груди что-то неприятно кольнуло — не жалость, нет, он ненавидел это слово, — а какое-то глухое, ворочающееся раздражение на то, что эта девчонка заставляет его чувствовать себя причастным к её горю. Он прижал её к себе чуть сильнее, почти до боли, шумно выдыхая ей в макушку. Аксария, уткнувшись в его плечо, вдруг замерла, и её всхлипы прекратились так резко, будто она перестала дышать. Перед глазами, в хмельном мареве, всплыл голос Поллианы — тихий, обволакивающий, рассказывающий о колыбелях, полных жара, и о старых драконах, что склоняют головы перед всадниками. — А Караксес? — пробормотала она, едва шевеля губами. Голос был таким тихим, что Деймон, вероятно, услышал его только потому, что она буквально дышала ему в шею. — Он ведь тоже... не из тех, кто грел колыбель? Она чуть отстранилась, и её мутный, подернутый слезами взгляд попытался зацепиться за его черты. В полумраке его лицо казалось хищным профилем того самого Кровавого Змея. — Поллиана говорила про яйца... про пламя... — она с трудом подбирала слова, пальцы всё еще судорожно сжимали его рукав. — Но ты и он... Ты не пел ему колыбельные, да? Деймон на мгновение замер, и Аксария почувствовала, как его мышцы под пальцами стали каменными. Он смотрел куда-то поверх её головы, в темный угол комнаты, где тени от незабудок казались чьими-то скрюченными пальцами. Пауза затягивалась, становясь неуютной, почти звенящей. Он явно хотел огрызнуться, бросить что-то едкое о том, что пьяным леди не пристало лезть в дела всадников, или просто швырнуть её на подушки и уйти. Он даже открыл рот, чтобы пресечь этот разговор, но, взглянув на её покрасневшие от слез глаза и то, как она судорожно цепляется за его рукав, ища хоть какую-то правду в этом фальшивом замке, он вдруг передумал. — Караксес не вылупился для меня. Он принадлежал моему дяде Эймону. — Деймон усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Я не пел ему. Мы не «переплелись душами» в детской кроватке, Аксария. Он замолчал, словно сам удивился тому, что произнес это вслух. — Значит, ты его не высиживал... — она криво улыбнулась, и новая слеза скатилась по щеке. Деймон на мгновение замер, переваривая это. В любой другой ситуации он бы наградил собеседника таким взглядом, после которого язык отсыхает, но сейчас, глядя на её размазанную тушь и пьяную, почти детскую серьезность, он лишь коротко и сухо усмехнулся. — «Высиживал», — повторил он, качая головой, и в его голосе проскользнула привычная язвительная нотка. — Видела бы тебя сейчас Алисента, Аксария. Твои манеры пали так же низко, как и твоя способность держаться на ногах. Я принц, а не курица-наседка из Хайгардена. Он поудобнее перехватил её, чувствуя, как она окончательно обмякает. Её голова снова нашла приют на его плече, и Деймон, смирившись с тем, что в ближайшие несколько минут он никуда не уйдет, продолжил — тише, почти монотонно, чтобы этот рокот окончательно убаюкал её. — Нет, я его не высиживал. Не ждал милости от богов или судьбы. Караксес признал меня не потому, что я был принцем, а потому, что в тот день я был готов сгореть или подчинить. Мы не выбирали друг друга по любви. Мы просто совпали по степени невыносимости. Он почувствовал, как её дыхание становится глубоким и ровным. Аксария что-то невнятно пробормотала — кажется, снова про Гвейна или про запах цветов, — но её пальцы, до этого судорожно сжимавшие его дублет, наконец расслабились и соскользнули. — Вот так это и бывает, — почти шепотом закончил он, глядя в пустоту перед собой. — Никаких яиц в колыбели. Но тебе этого не понять, роза. Ты спишь... и слава богам. Он аккуратно отстранился, укладывая её на подушки и натягивая одеяло до самого подбородка. Аксария даже не шелохнулась, окончательно провалившись в тяжелый, хмельной сон под аккомпанемент его низкого, ворчливого голоса. Деймон постоял над ней еще секунду, поправляя перчатку, а затем бесшумно направился к выходу, стараясь не думать о том, что завтра она, скорее всего, не вспомнит ни одного его слова.