Глава 56.

Великий чертог Красного замка гудел, как потревоженный улей. Сотни свечей в массивных железных люстрах плавились от удушливого тепла, смешиваясь с запахами жареного на вертелах мяса, пролитого вина и свежего ситника, которым устлали каменный пол. Турнир заставил Вестерос вывернуть карманы, и сегодня, в последний вечер перед завтрашним общим меле, лорды Семёро Кролевств были готовы пить до беспамятства. Поллиана зашла в чертог одной из первых, почти не глядя на кланяющихся ей стражников у дверей. Свои покои она покинула в состоянии глухой, вымороженной гордости. На ней было тяжёлое платье цвета старого золота, а серебряные волосы были убраны в безупречную косу. Лицо принцессы казалось высеченным из драконьего камня — ни тени давешней минутной слабости из кареты. Она быстрыми, решительными шагами направилась к королевскому помосту, стоявшему на возвышении. Эйгон, успевший приложиться к вину ещё до официального начала, лениво ковырял вилкой запечённого поросёнка и маслил глазами проходящих мимо служанок. Хелейна тихонько раскачивалась на стуле, завязав узлом салфетку. Рядом хмурой тучей застыл Эйрион: его перевязанное плечо было надёжно спрятано под тёмным дублетом, но судорожно сжатая челюсть и бледность выдавали, как сильно он страдает. Деймона, слава богам, пока видно не было — Порочный Принц задерживался. Поллиана демонстративно села между Эйгоном и Хелейной, расправив юбки и уставившись в пустой кубок. Но стоило герольдам у дверей затрубить в рога, объявляя прибытие Дома Тиреллов, как её взгляд намертво пригвоздило к главному входу. В чертог чинно, соблюдая идеальную просторскую выправку, вошла золотая процессия из Хайгардена. Возглавляла её леди Оленна, опирающаяся на трость с таким видом, словно этот замок принадлежал ей, а не Визерису. За ней шли Гарлан и Лорас — оба с каменными, вежливыми лицами, — и мягко улыбающаяся Маргери. И прямо посреди них шла Аксария. По чертогу моментально прокатился шёпот. Мужчины отрывались от кубков, леди вытягивали шеи. На тёмных кудрях Аксарии всё ещё покоился тот самый венок из свежих, медовых просторских роз. Цветы слегка покачивались в такт её неторопливому, плавному шагу. У подножия помоста процессия разделилась. Тиреллы направились к своим местам внизу, а Аксарии, как фрейлине королевы, нужно было подняться по каменным ступеням на возвышение, чтобы занять своё законное место подле Алисенты Хайтауэр. Поллиана не шевельнулась. Она лишь медленно подняла голову, и её фиалковые глаза, лишённые всякого тепла, намертво пригвоздили приближающуюся подругу. Аксария поднялась на помост, стараясь держать дыхание ровным. Шорох её юбок затих, когда она опустилась на свободное кресло по правую руку от Алисенты Хайтауэр. — Ваша милость, — негромко, как велел этикет, произнесла Аксария, склонив голову. Визерис, уже успевший изрядно приложиться к кубку, тепло и благодушно кивнул ей с центра стола. Король пребывал в отличном расположении духа — турнир завершился без смертей, брат победил, величие дома доказано, а остальное его мало волновало. Алисента же повернулась к своей фрейлине с мягкой, почти материнской улыбкой и коснулась её пальцев своими тёплыми ладонями. — Аксария, — тихо, так, чтобы слышали только ближайшие соседи, заговорила Алисента, наклонившись к ней. — Рада видеть тебя в добром здравии. Но... я вижу… Слухи на пути в чертог были столь сбивчивы… Аксария почувствовала, как под этим пристальным взглядом у неё внутри всё сжалось. Справа, всего в паре мест от них, Поллиана замерла, даже не прикоснувшись к своему кубку. — Нет, ваша милость, — спокойно ответила Аксария, заставив свой голос звучать ровно и отстранённо. — Мою голову увенчал принц Деймон. Рука Алисенты, всё ещё лежавшая на ладони Аксарии, едва заметно дрогнула. Королева на секунду отвела взгляд, словно переваривая услышанное, а затем снова посмотрела на фрейлину — теперь в её прищуре читалось не просто любопытство, а глубокая, чисто хайтауэровская настороженность. — Вот как, — Алисента медленно убрала руку и расправила складки своего строгого зелёного платья. Тон её остался мягким, но в нём прорезались сухие, назидательные нотки. — Это большая честь для Хайгардена. Надеюсь, этот венок не вскружит тебе голову. — Моя голова остаётся на месте, ваша милость, — отозвалась Аксария, слегка опустив ресницы, чтобы скрыть язвительную искру. — Как и моя преданность вам. Поллиана за столом издала тихий, едва слышный смешок, больше похожий на шипение гадюки. Она потянулась к своему кубку, звеня серебряным кольцом о кубок Эйгона, и её фиалковый взгляд, устремлённый на Аксарию, обещал, что эта ночь для Королевы любви и красоты лёгкой точно не будет. Королева строго, с молчаливым укором мазнула взглядом по Поллиане, призывая ту вспомнить о приличиях за королевским столом, и демонстративно отвернулась к королю, включаясь в его хмельную беседу с десницей. Герольды у дверей Великого чертога снова вскинули тяжелые медные рога, обрывая гул голосов и звон посуды. Резкий, чистый звук пролетел под каменными сводами, заставив лордов отвлечься от кубков и обернуться к королевскому помосту. Громовой голос рыцаря легко перекрыл утихающий шум зала: — Волею его милости, короля Визериса, первого этого имени, завтрашний день увенчает именины наследного принца великим общим меле! На ристалище сойдутся клинки Семи Королевств. Пешая сшибка начнётся в час третьей стражи. Всякий рыцарь, сохранивший коня и доброе имя, волен явить свою доблесть в общей свальной битве за главный приз из королевской казны! По низу чертога, за столами Простора и Штормовых земель, прокатился глухой, одобрительный ропот. Молодые рыцари, уже хмельные от вина и предвкушения крови, стучали кубками по дубовым столешницам. Лорас Тирелл, сидевший внизу вместе с братом, даже не повернулся — его взгляд оставался холодным и трезвым, он лишь крепче сжал ладонь на рукояти кинжала. — Послезавтра же, — продолжил герольд, перекрикивая гул, — его милость приглашает лордов и знатных леди присоединиться к малой королевской охоте в Королевском лесу. Псари выслеживают крупного вепря, кареты для дам будут готовы на рассвете у Львиных ворот! — Вепрь — это хорошо, — пьяно прогудел Визерис с центра стола, довольно потирая руки и поворачиваясь к Лионелю Стронгу. — В этот раз я сам хочу увидеть, как поднимут зверя. Деймон, ты... Король оглянулся на пустое кресло брата, но быстро потерял интерес и потянулся к блюду с дичью. Эйрион на эти объявления лишь криво, мучительно усмехнулся. — Главный приз казны, — тихо, с ядовитым отвращением повторил Эйрион, косясь на Поллиану. Поллиана медленно повернула к нему бледное лицо. — Успокойся, — так же тихо, но отчетливо для Аксарии ответила Поллиана, и её фиалковые глаза полыхнули холодом. В этот момент тяжелые дубовые двери на противоположном конце чертога распахнулись с глухим стуком, мгновенно сбивая спесь с хмельного зала. Пожирающий гул голосов начал стихать от дальних столов к ближним, пока в зале не установилась вязкая, выжидающая тишина. В чертог вошёл Деймон Таргариен. Он уже успел смыть с лица турнирную грязь и запекшуюся кровь, сменив доспехи на дорогой камзол цвета ночного неба с вышитыми на груди трёхглавыми драконами. На его губах блуждала всё та же сытая, порочная ухмылка человека, который взял от этого дня абсолютно всё, что хотел. Деймон шёл по ситнику ленивой походкой. Рыцари за столами Простора провожали его угрюмыми взглядами, штормовики, наоборот, одобрительно стучали кубками по столу — наглость принца им импонировала. Деймон не удостоил вниманием никого из них. Его фиалковый взгляд, острый как ланцет, скользнул по королевскому помосту, на секунду мазнул по бледной Поллиане и намертво прирос к Аксарии, на чьей голове всё ещё красовался его венок. — А, Деймон! — пьяно развёл руками Визерис, отрываясь от кубка и радостно указывая на пустующее кресло. — А мы как раз вспоминали тебя! Охота послезавтра, ты ведь не пропустишь вепря? — Королевская охота — это всегда захватывающе, брат, — хриплый голос Деймона легко разрезал тишину, пока он поднимался по каменным ступеням на помост. Он подошел к столу и сел на своё законное место — через два стула от Алисенты и Аксарии, ближе к Визерису. Слуга тут же плеснул ему вина. Алисента при его появлении лишь едва заметно расправила плечи, возвращая себе идеальную осанку, но промолчала. Аксария тоже даже не повернула головы в его сторону, продолжая чинно сидеть с абсолютно ледяным, безупречным лицом фрейлины. Деймон больше не смотрел на неё. Он демонстративно перевёл взгляд на бледного Эйриона, лениво окинул глазами его перевязанное плечо и с едва заметной, чисто мужской издевкой приподнял кубок, словно салютуя племяннику его же поражением. — Он сегодня на редкость благодушен, — негромко, так, чтобы слышал только Эйрион, процедила Поллиана, не поднимая головы. Голос её звучал ровно, но серебряное кольцо на её указательном пальце скрежетнуло по краю кубка. — Словно это его именины, а не принца. — Ему всегда мало, — так же тихо, сквозь зубы отозвался Эйрион, и его фиалковые глаза лихорадочно блестели в полумраке чертога. — Он подавится этим веночком. Раньше или позже. Завтра на меле я... — Завтра на меле ты будешь сидеть на трибуне и глотать пыль, братец, — лениво вставил Эйгон, шумно отхлёбывая из своей чаши. Вино капнуло ему на подбородок, и он небрежно утёрся широким рукавом. — Мейстер сказал, если ты поднимешь меч в ближайшую луну, твою руку придётся отнять до самого локтя. Так что сиди и пей. За здоровье нашего доблестного рыцаря Простора, сира Лораса. Тот хотя бы из седла не вываливается от одного щелчка. Эйрион резко повернулся к брату, и на его бледной щеке задергалась тонкая жилка, но промолчать его заставил резкий, сухой стук трости леди Оленны далеко внизу, у столов Тиреллов. Старуха что-то выговаривала Гарлану, и её сморщенное лицо в свете факелов казалось зловещей маской. Шум Великого чертога давил на уши плотной, душной стеной. Вокруг королевского помоста кипела сытая, хмельная жизнь Семи Королевств: сотни лордов и рыцарей орали тосты, заглушая ленивый перебор струн менестрелей на верхней галерее. Слуги, бряцая серебряными подносами, едва успевали разносить огромные блюда с запечёнными кабаньими головами и сочащимися жиром оленьими окороками. Где-то в середине зала грузный штормовой лорд, окончательно потеряв стыд от выпитого, ввалился на скамью к штормовикам, едва не перевернув кувшин с мисой. Завязалась короткая, яростная перепалка, послышался звон стали — кто-то из рыцарей уже схватился за чекан, но подоспевшие золотые плащи быстро и без лишнего шума выволокли смутьяна под руки вон из чертога, оставив на полу лишь грязный след от пролитого соуса. Визерис этого даже не заметил. Король, раскрасневшийся и благодушный, громко рассмеялся какой-то шутке десницы и потянулся к кубку, призывая Деймона разделить его веселье. Деймон кубок поднял, но пил не глядя на брата. Его фиалковый взгляд, обманчиво ленивый, скользил по залу, подмечая и ярость Оленны Тирелл, и глухое раздражение Гарлана. Поллиана же смотрела на его резкий профиль, на тонкую линию губ, на то, как равнодушно он скользил глазами по залу, и внутри неё всё сжималось от удушливого бессилия. Ей хотелось вскочить, перевернуть этот тяжёлый дубовый стол со всей запечённой дичью, сорвать проклятый венок с головы Аксарии и швырнуть его Деймону в лицо. Деймон словно почувствовал этот неподвижный, лихорадочный взгляд. Он не спеша повернул голову в её сторону. Их глаза встретились — фиалковое пламя против фиалкового льда. Принц приподнял одну бровь, и в его лице не отразилось ни капли раскаяния или тепла. Поллиана не отвела глаз. Она продолжала упрямо, по-детски ожесточённо сверлить дядю взглядом, скимив пальцами край тяжёлой парчи на юбке. Но Деймон лишь сильнее выгнул бровь, и на его лице отобразилось искреннее, почти ленивое недоумение. Он действительно не понимал, почему племянница взъелась на него как фурия. Не выдержав этого равнодушия, Поллиана первая резко дёрнула подбородком и отвернулась к Эйгону, шумно выдохнув через нос. На щеках у неё проступили пунцовые пятна. Аксария видела всю эту немую сцену от начала до конца. Тяжёлый аромат роз на её голове уже вызывал тупую боль в висках, а липкий страх, шевелящийся под рёбрами, мешал сделать нормальный вдох. Ждать, пока этот пороховой погреб рванет прямо на глазах у Визериса, она не собиралась. — Ваша милость, — тихо произнесла Аксария, наклонившись к Алисенте. Запах мёда от её венка на мгновение перебил тяжёлый шлейф коронационных духов королевы. — С вашего дозволения, я бы хотела спуститься к братьям. Гарлан и Лорас.… Алисента, чьё лицо оставалось сухим и бледным, коротко, едва заметно кивнула, даже не повернувшись. В этот момент Хелейна снова потянула мать за зелёный рукав, и королева, вымученно улыбнувшись, склонилась к дочери: — Да, милая, я слушаю тебя... Аксария осторожно поднялась, стараясь, чтобы её бордовые юбки не шуршали слишком громко по каменным плитам помоста. У столов Простора её встретил Гарлан. Он поднялся навстречу, высокий, широкоплечий, пахнущий хорошим сукном и элем, и его глаза смотрели на сестру с глубокой, трезвой тревогой. — Пойдём, — негромко сказал он, перехватывая её под локоть. Его ладонь была тёплой и надёжной. — К бабушке сейчас не подходи. Она уже допивает второй кубок арбора и взглядом способна резать латы. Он мягко увёл её в центр зала, где под заунывный, но быстрый мотив лютен кружились несколько пар из мелких лордов Штормовых земель. Вокруг пахло потом, пролитым элем и растопленным воском, под ногами хрустел грязный ситник, но когда Гарлан положил руку ей на талию и закружил в неторопливом танце, Аксария впервые за вечер смогла нормально выдохнуть. Они сделали круг, плавно обходя пьяного рыцаря, который едва держался на ногах. Гарлан молчал, умело ведя её в танце, но его взгляд то и дело поднимался к её причёске. Наконец, когда лютни взяли чуть более высокую ноту, он тихо спросил, едва шевеля губами: — Этот венок... — Это просто венок, Гарлан, — соврала она, глядя в пуговицу на его дублете и чувствуя, как внутри всё сжимается от этой лжи. — Принц Деймон разыграл шутовство перед трибунами. Гарлан коротко, сухо кивнул. Он не поверил — Аксария видела это по тому, как дёрнулся уголок его губ, — но расспрашивать дальше не стал. Он просто перехватил её пальцы покрепче своей здоровой левой рукой и плавно закружил, уводя подальше от королевского помоста, где ледяной статуей застыла Поллиана. — Хорошо, пускай будет шутовство, — отозвался брат, когда они перешли на более медленный шаг. Музыка на галерее стала громче, менестрели затянули что-то разудалое, просторское, перекрывая звон оловянных кубков внизу. Аксария чуть ближе подалась к брату, чувствуя, как под её пальцами на его спине перекатываются напряжённые узлы мышц. — Ты ведь не поедешь на охоту, Гарлан? — тихо, со скрытым страхом спросила она, заглядывая ему в лицо. — С твоей рукой... это безумие. Кабаны в Королевском лесу огромные, а ты даже копьё перехватить не сможешь. Гарлан на секунду замедлил шаг, едва не сбившись с ритма, и его лицо на миг потеряло свою привычную, мягкую просторскую уверенность. Он посмотрел куда-то поверх её головы — туда, где за королевским столом бледная Поллиана как раз потянулась к своему кубку, так и не взглянув в их сторону. — Не ехать нельзя, — так же тихо отозвался он, и его голос прозвучал глухо, без тени рыцарского задора. — Король зовёт всех. Если я останусь в покоях из-за «лёгкого ушиба», завтра весь Красный замок будет шептаться, что старший сын Хайгардена сломался от первого же удара. Да и... — он запнулся, и на его щеке натянулась тонкая жилка. — Я должен быть там, Аксария. Аксария прищурилась, и её ресницы едва заметно дрогнули под весом просторских роз. Музыка на галерее заиграла чуть медленнее, лютнисты перешли на тягучий южный лад, и она, плавно ступая по примятому ситнику, слегка наклонила голову к плечу брата. — Должен?.. — тихо, с вкрадчивым подозрением переспросила она, улавливая, как сильно напряглась его здоровая левая рука на её талии. Гарлан лишь коротко, весомо кивнул, уводя её от очередной пары штормовых рыцарей, от которых разило перегаром и луком. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах проступили жесткие желваки. — Ты чего-то не рассказываешь мне, Гарлан, — Аксария мазнула взглядом по пуговицам его дублета, чувствуя, как липкое любопытство смешивается с затаённой тревогой. Брат на секунду замедлил шаг, подстраиваясь под изменившийся ритм, и на его губах появилась обманчиво мягкая, чисто просторская улыбка. Но глаза оставались серьезными. — Как и ты мне, Аксария, — парировал он, чуть приподняв покалеченное плечо, словно напоминая ей о венке, который всё ещё мозолил глаза всему залу. Аксария ответила ему такой же мягкой, отрепетированной улыбкой, скрывая, как внутри всё болезненно сжалось от этой шпоры. Они сделали еще один плавный круг. Вокруг орали пьяные лорды, звенели серебряные кубки, а у нее в ушах стоял только этот тихий, приглушенный стук их собственных шагов. — Хочу побыть с ней, вот и всё, — наконец спокойно, без лишнего пафоса выдохнул Гарлан, глядя куда-то поверх её головы, туда, где за королевским столом сидели Таргариены. Аксария молча кивнула. — И мне будет весьма неудобно делать это, пока она ищет повод перерезать тебе глотку, — добавил Гарлан, и в его голосе прорезались сухие, настойчивые нотки старшего брата. Он чуть сильнее сжал её пальцы. — Сделай милость, извинись перед ней. Аксария на секунду замерла в танце, едва не наступив носком туфли на его сапог. Внутри неё мгновенно закипела гордая, злая просторская кровь. — Извиниться за то, что я стояла на трибуне, Гарлан? — вспыхнула она, и её голос сорвался на тихий, ядовитый шёпот, едва заглушаемый лютнями. — Я не умоляла принца о милости. Мне этот венок... — Даже если не понимаешь, за что, Аксария, — жестко перебил её брат, не позволяя завязаться ссоре и насильно возвращая её в такт музыки. — Просто найди нужные слова. Королевская Гавань — душное место. Нам не нужна вражда с драконами из-за твоей упрямой гордости. Аксария смерила брата долгим, обжигающе злым взглядом. Ей хотелось выдернуть свои пальцы из его ладони, развернуться и уйти, бросив его одного посреди этого душного, пропахшего элем зала. Но Гарлан лишь мягко, успокаивающе улыбнулся ей в ответ — той самой тёплой, снисходительной улыбкой, которой он всегда тушил её девичьи вспышки гнева ещё в Хайгардене. Последний аккорд лютни протяжно повис под каменными сводами чертога, и музыка затихла, сменяясь новой волной пьяного хохота и грохота оловянных кубков у столов. Пара штормовых рыцарей позади них шумно раскланялась, а Гарлан, не выпуская Аксарию из танцевальной стойки, плавно переместил свою ладонь на её лопатки. Его пальцы, чуть подрагивающие от напряжения в плече, аккуратно развернули её в сторону боковых аркад чертога. Там, в полумраке у выхода на открытые террасы, промелькнул тяжёлый подол из старого золота. Поллиана покидала пир в одиночестве, не дожидаясь, пока её братья окончательно захмелеют, а слуги разнесут последние перемены блюд. Её серебряная коса тускло блеснула в свете гаснущего факела у дверей и скрылась в прохладной темноте коридора. — Прямо сейчас, — тихо, но весомо шепнул Гарлан над самым ухом сестры, и его ладонь на её спине сделала мягкое, подталкивающее движение. — Иди. Выдохнув сквозь плотно сжатые зубы, Аксария коротко кивнула брату. Она поправила край своего бордового рукава, неосознанно коснулась пальцами стеблей роз на голове, проверяя, крепко ли держится её проклятая корона, и медленно двинулась вслед за золотым подолом, исчезающим в темноте террас. Воздух на террасе был другим — густым, солёным, пропитанным запахом ночного моря, который резко контрастировал с душным, затхлым чадом Великого чертога. Аксария сделала шаг из проёма, и прохлада летней ночи тут же коснулась её разгорячённой кожи. Розы на голове казались теперь не просто украшением, а какой-то нелепой, колючей тяжестью, от которой нестерпимо хотелось избавиться. Она не сразу разглядела Поллиану в тени каменных колонн. Принцесса сидела на широком парапете, поджав ноги, кутаясь в тяжёлый шёлк своего золотого платья. Она выглядела здесь, в этой темноте, куда меньше похожей на «драконью принцессу» и куда больше — на ту самую потерянную девочку, которой Аксария когда-то отдала своё доверие. Поллиана услышала шорох её юбок. Она даже не обернулась, но её плечи моментально напряглись, превращаясь в острые, защитные выступы. — Уходи, — голос Поллианы прозвучал глухо, почти безжизненно. Она смотрела куда-то вдаль, на огни рыцарских костров внизу, у ристалища. — Я не для того ушла из этого свинарника, чтобы смотреть на тебя. Аксария остановилась в нескольких шагах, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой резкости. Гордость — холодная, тирелловская, выкованная леди Оленной — требовала развернуться и уйти. Но она сделала над собой усилие, подавляя желание сжать кулаки. — Мы можем поговорить? — произнесла Аксария, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, хотя в груди предательски колотилось сердце. — Просто... Поллиана наконец медленно повернула голову. Её фиалковые глаза в лунном свете казались почти чёрными, полными такого чистого, неразбавленного гнева, что Аксария на мгновение отшатнулась. — Поговорить? — Поллиана нервно хохотнула, и этот смех прозвучал как треск ломающегося льда. — О чём? О том, как ты теперь пахнешь «триумфом»? Или о том, как ловко ты умеешь молчать, когда речь заходит о том, что происходит у меня за спиной? Аксария подошла ближе, чувствуя, как каждая клетка её тела протестует против этой лжи, которую она обязана была продолжать. Она понимала, что Поллиана видит предательство там, где его нет — или, может быть, она была права, и предательство уже стало их новой реальностью? Аксария сама не знала ответа, но знала одно: она не могла открыть ей правду про тот ночной разговор с Деймоном, про ту уязвимость, которую он ей показал. Это была не её тайна, и, возможно, уже не только его. — Я никого не предавала, Поллиана, — тихо, почти умоляюще сказала Аксария, глядя прямо в глаза подруге. — Ты злишься на то, чего нет. Это лишь политика. Это был способ унизить Хайтауэров, только и всего… Она говорила слова, в которые сама почти поверила, и внутри неё, под рёбрами, горел стыд за эту ложь, которую она будет нести до самого конца. Она знала, что Поллиана не поверит, но ей нужно было это примирение — просто чтобы знать, что они всё ещё есть друг у друга в этом мире, где все остальные только и ждали их падения. — Пожалуйста, — Аксария сделала еще один шаг, сокращая расстояние, и накрыла своей ладонью холодные, сжатые пальцы Поллианы. — Не делай из нас врагов. Мне всё равно, что говорит двор… Аксария подошла ближе, замерла в паре шагов. Она чувствовала, как немеют пальцы, как хочется просто развернуться и уйти, но гордость не позволяла выглядеть бегущей. — Свали, Аксария. Серьёзно, — Поллиана даже не повернула головы. Её голос звучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Иди обратно к своему «триумфатору». Там сейчас как раз разливают вино за его здоровье. — Я не хочу уходить, пока ты не перестанешь вести себя как дура, — Аксария процедила это сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает ответная злость. Она была чертовски утомлена этим днём, этим венком, этим ожиданием удара. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты сидишь тут, дуешься, а в зале все уже перетирают кости. Поллиана резко спрыгнула с парапета. Ткань платья громко шурхнула по камню. Она развернулась так быстро, что едва не задела Аксарию плечом, и в её глазах не было печали — только холодная, острая ярость. — Со стороны? — Поллиана подалась вперёд, почти вжимая Аксарию в колонну. — Тебе плевать на то, что происходит со стороны, потому что ты теперь в главной роли, верно? «Аксария и её дракон». Тебе, наверное, очень льстит, что весь двор гадает, что именно он с тобой делал, пока ты «утешалась»? — Ты бредишь, — Аксария вскинула подбородок, глядя прямо ей в глаза. Ей было больно, дико больно, потому что обвинения били в ту самую точку, которую она сама себе боялась признать. — Он просто использовал ситуацию. Ты это прекрасно знаешь. — Я знаю, что ты мне врёшь! — Поллиана почти закричала, но тут же осеклась, прикусив губу, чтобы не услышали внутри. — Ты мне врёшь с того самого момента, как приехала. Ты вечно что-то скрываешь, вечно прячешь взгляд. А теперь ты носишь на башке этот чертов венок и делаешь вид, что это просто «политика»? Да если бы это был кто-то другой, ты бы уже разнесла его в клочья своим языком! — А что мне надо было сделать? — Аксария сделала шаг навстречу, её голос сорвался на шипение. — Сорвать его при всех? Дать пощёчину принцу крови на глазах у Визериса? Чтобы Тиреллов завтра же вышвырнули из города, а нас всех обвинили в измене? Ты сама хоть раз думала о том, что происходит, когда ты не в центре внимания, Поллиана? — Я думаю о том, что моя лучшая подруга держит меня за идиотку, — Поллиана оттолкнула её за плечо, не сильно, но с явным презрением. — Весь замок шепчется. А я стою и не знаю, что ответить, потому что мне никто ничего не говорит! Я знаю ровно столько же, сколько последний конюх в конюшнях. — Ты хоть представляешь, во что ты меня втягиваешь своими допросами? — Аксария почти ударила ладонью по парапету, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Поллиана замерла. Её лицо на секунду исказилось от чего-то, что было гораздо страшнее ненависти — от чистого, незамутнённого страха. Она смотрела на Аксарию, пытаясь разглядеть в её глазах хоть тень того прежнего доверия, но видела только глухую, упрямую оборону. — Значит, всё-таки было, — тихо, почти шёпотом произнесла Поллиана. — Ты не отрицаешь. Аксарию трясло. Вся эта сдержанность, вся вышколенная тирелловская невозмутимость — всё рассыпалось в прах. Она чувствовала, как внутри пульсирует не страх, а яростная, жгучая несправедливость. — Что было?! — она почти крикнула, подаваясь вперёд, и её голос на холодном ветру звучал надтреснуто. Поллиана стояла, сжавшись в комок, и в её глазах, отражавших свет факелов из зала, застыло такое болезненное понимание, что Аксарию накрыло волной тошноты. — Вы с ним… — Поллиана выдохнула, и в этом звуке было больше поражения, чем обвинения. — Вы спали вместе. Боги, Аксария, ты просто скажи «да», чтобы я перестала… — Нет! Поллиана, нет! — Аксария сорвалась. Она вцепилась пальцами в свои плечи, едва не разрывая дорогую ткань платья, и слова хлынули из неё потоком, безумным и неуправляемым. — Мы не спали! Ты слышишь?! Ты каждый день смотришь на меня за этим проклятым столом так, будто я… Ты думаешь, я мечтала, чтобы этот безумец швырнул мне розы? Он — это всё, чего я хотела избежать! Он — катастрофа, он — воплощение того, почему вы, драконы, превратили жизнь Простора в ад! Аксария задохнулась, её голос дрожал от слёз злости. Она даже не понимала, что говорит это не столько Поллиане, сколько тьме, заполнившей террасу. — Ты думаешь, мне есть дело до твоего дяди? — продолжала она, срываясь на крик. — Да я бы отдала всё, чтобы никогда не знать его имени, чтобы никогда не видеть его глаз. Поллиана медленно подняла голову. Её лицо, до этого искажённое страхом, вдруг превратилось в застывшую маску холодного, почти неживого презрения. — Тебе отдавать ничего не нужно, Аксария, — произнесла Поллиана, и в её голосе звенел металл. — Ты уже всё отдала. И свою гордость, и свою память о том, кто такие Таргариены. Ты так громко кричишь о ненависти, но посмотри… Поллиана вдруг выпрямилась. Она смотрела не на Аксарию — её взгляд, широкий и остекленевший, устремился куда-то за спину подруги, в темноту коридора. — …посмотри, кто стоит прямо за твоей спиной! Тебе даже не нужно было его звать, он уже здесь, как привязанный пёс, караулит свою новую розу! Аксария обернулась, и этот жест отозвался в её теле острой болью. Деймон стоял в дверном проёме, опираясь плечом о каменную кладку. Он не изменил позы, не сделал ни шага вперёд, лишь чуть повёл плечом. Поллиана вдруг издала короткий, сухой звук, похожий на лай. Она резко вскинула голову, и по её лицу расползлась пугающая, истерическая улыбка. Она начала смеяться — сначала тихо, захлёбываясь воздухом, а потом всё громче, так что плечи затряслись от неконтролируемых рывков. — С ума сойти, — выдавила она, вытирая тыльной стороной ладони злые, горячие слёзы, которые всё равно продолжали течь. — Ты посмотри на это! Ты посмотри! Она сделала шаг в сторону, освобождая обзор, её смех стал резким, как удар кнута, разрезающий ночную тишину террасы. — Мы же почти... мы почти договорились, да? Я почти была готова поверить, что ты просто жертва обстоятельств. Что ты такая же дура, как и я! — Поллиана обвела пальцем пустоту между ними, её голос дрожал от безумия. — Но нет... куда же без него? Он ведь не может пропустить момент… Она посмотрела на Аксарию, и в этом взгляде было столько боли, что Аксария невольно отшатнулась. Ей хотелось закричать, что это не так, что это совпадение, что он не следил за ними, что он... но слова застряли. Деймон замер на полпути, его рука, уже потянувшаяся было к пряжке плаща, застыла. Он смотрел на Поллиану с тем самым холодным недоумением, которое всегда выводило её из себя быстрее, чем прямые оскорбления. Он был искренне, по-настоящему не в курсе, что здесь творилось, и это делало его спокойствие почти оскорбительным. — Поллиана, — негромко произнёс он, делая ещё один шаг. — Ты звучишь так, будто я сжёг твоё любимое платье, а не просто вышел на воздух. Успокойся. — Уходи, — отрезала она, даже не глядя на него. Она стояла, вцепившись в парапет так, что пальцы побелели, и её трясло от того самого «остаточного» адреналина, который не находил выхода. — Поллиана, — повторил он, на этот раз с ноткой опасной стали в голосе. Он был явно не в духе из-за затянувшегося пира и сейчас явно не собирался нянчиться с её истериками. — Уйди с глаз моих! — она наконец повернулась, и её глаза, красные от слёз, сверкнули такой неприкрытой ненавистью, что даже Деймон на секунду притормозил. — Ты слышишь меня, Деймон? Проваливай! Аксария стояла в стороне, вжавшись в тень колонны, боясь пошевелиться. Она видела, как желваки на скулах Деймона дёрнулись. Он не привык, чтобы на него орали, а тем более — чтобы его выгоняли как нашкодившего мальчишку. — Смешно, — Поллиана издала короткий, лающий смешок, от которого стало не по себе. — Вы оба... просто посмотрите на себя. Идеальная пара. Деймон медленно перевел взгляд на Аксарию — та выглядела сейчас как загнанный зверь, пытающийся найти щель в стене, чтобы исчезнуть. Он снова посмотрел на племянницу, и его лицо стало абсолютно равнодушным. — Довольно, — отрезал он, и этот голос прозвучал как удар хлыста. — Ты ведёшь себя как избалованное дитя. Объясни мне, что здесь, во имя Семерых, происходит. И потрудись говорить без этого визга. Поллиана стояла, вцепившись пальцами в каменный край парапета так сильно, что костяшки побелели, превратившись в острые белые бугры. Она молчала. В воздухе между ними, кажется, электричество гудело громче, чем менестрели в чертоге. Аксария, прижатая к колонне, почти не дышала, глядя в пол — она понимала, что сейчас начнётся не просто ссора, а то, после чего нормальных отношений между ними уже не останется вовсе. Деймон шумно, с каким-то омерзительным спокойствием выдохнул через нос. Он медленно сократил расстояние — всего на один шаг, но этого хватило, чтобы терраса сразу показалась тесной, удушливой. Поллиана резко выпрямилась. Её трясло — не от холода, а от того невыносимого напряжения, которое она копила в себе неделями. Она оттолкнулась от парапета, сокращая расстояние до минимума, и в лицо принцу, прямо в его спокойные, ленивые глаза, бросила вызов: — Уйди. Ты спрашиваешь, что происходит? Ты действительно настолько глуп или просто издеваешься? — она почти выплюнула слова, и каждое из них было пропитано ядом. — Почему ты это сделал? Деймон застыл. На секунду его лицо стало таким непроницаемым, словно на нём застыла маска. — Сделал что? — переспросил он. Его голос был почти скучающим, и от этого спокойствия Поллиану накрыло новой волной ярости. — Не играй со мной в дурачка! — она с силой ткнула его пальцем в грудь, не заботясь о том, что это принц крови. — Ты не «невинно пощадил» Лораса, ты не «просто выбрал» Аксарию. Ты всё это спланировал, чтобы вывернуть мне кишки! Чтобы показать всем, что ты можешь взять всё, что принадлежит мне — мою подругу, мой мир, моё спокойствие — и превратить это в своё! Ты знал, что она не откажет. Ты знал, что она будет молчать. Ты поставил её в центр, чтобы я смотрела на это и сходила с ума. Она была на грани того, чтобы сорваться на крик, и её голос опасно дрожал. — Ты не просто победил на турнире, Деймон. Ты отобрал у меня всё человеческое, что у меня оставалось, и размазал это по столу перед Визерисом. Ты доволен? Ты чувствуешь себя богом? Деймон медленно выдохнул. На его лице промелькнула гримаса, словно он съел что-то горькое. Он сделал шаг назад, скрестив руки на груди, и посмотрел на Поллиану с таким выражением, будто она только что пыталась доказать ему, что луна — это сыр. — Ты путаешь меня со своим любимым, Поллиана, — сухо бросил он. — Я не собираюсь играть в богов ради того, чтобы ты устроила истерику в коридоре. Мне это не нужно. — Не нужно? — Поллиана вытерла лицо, оставив на щеках разводы от туши, и её голос сорвался в хрип. — Ты разыграл целый спектакль! Ты знал, что она — моя единственная подруга в этом городе! Она обещала мне не стать одной из вас! Деймон молчал пару секунд, изучая её — внимательно, почти с жалостью, от которой Поллиану затрясло ещё сильнее. — Ты злишься на то, что мир меняется, — сказал он, обводя рукой пространство вокруг. — Никто не обещал тебе, что в Королевской Гавани люди будут оставаться такими, какими ты их запомнила. Поллиана вдруг замолчала. Ярость, которая до этого кипела в ней, выплескиваясь криком, внезапно схлынула, оставив после себя лишь выжженную, холодную пустоту. Она больше не хотела драться. Она не хотела даже смотреть на них — двух людей, которые стали её персональным адом в этот вечер. — Не хочу видеть ни тебя, ни её, — прошептала она, и в этом тихом звуке было столько надрыва, что даже воздух на террасе, казалось, стал тяжелее. — Забирай её. Просто… забирай её и уходи. Деймон замер. Впервые за весь разговор его лицо не выражало привычной насмешки. Он сделал шаг к ней, почти осторожно, как к раненому зверю, который может вцепиться в горло в последней судороге. — Что произошло, Поллиана? — спросил он уже без стали, почти буднично. — В последний раз спрашиваю. Что тебя так…расстроило? Поллиана подняла на него глаза. Они были влажными, огромными, и в них не осталось ни тени той «драконьей» спеси, которую он привык видеть. — Ты… — она запнулась, с трудом проталкивая слова через горло. — Ты подарил ей этот венок. Аксария, всё ещё прижатая к колонне, вздрогнула. По её щеке медленно сползла слеза, оставляя светлую дорожку на пудре. Деймон молчал секунду, а потом вдруг коротко, почти искренне усмехнулся. Он посмотрел на Аксарию, затем обратно на племянницу, и этот смешок был лишён злобы — в нём было лишь чистое, абсолютное недоумение. — Венок? — переспросил он, и в его голосе слышалось неподдельное удивление. — Ты из-за этого устроила весь этот фарс? Поллиана сжала зубы, чувствуя, как внутри снова начинает закипать злость от его равнодушия. — Ты думаешь, это мелочь? — процедила она. Деймон прошёлся по террасе, его сапоги глухо стучали по камню. Он не смотрел на них, глядя куда-то в сторону ночного моря. — Поллиана, ты всё ещё веришь, что каждый мой жест — это многоходовая стратегия, направленная на то, чтобы разрушить твой крошечный мирок? Ты считаешь, что я трачу время на то, чтобы «выбирать» подруг для тебя или что-то планировать ради твоего настроения? Это просто цветы. Он посмотрел на неё с холодной, отрезвляющей жалостью. — Ты ведёшь себя как избалованное дитя, Поллиана. Поллиана резко дернулась, и этот жест был настолько полон ненависти, что даже Деймон на секунду выпрямился, перестав выглядеть как ленивый хищник. Она сделала шаг к нему, почти вплотную, и её лицо, бледное и перекошенное, казалось воплощением чистого, неразбавленного отчаяния. — «Просто цветы»? — она рассмеялась, и звук получился рваным, пугающим. — Всё у вас, мужчин, всегда «просто»! Просто цветы, просто поговорили, просто соврали, просто использовали, просто ничего не сказали! — Поллиана... — Аксария сделала робкий шаг вперёд, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Пожалуйста, послушай... — Замолчи! — Поллиана рявкнула на неё так яростно, что Аксария невольно вздрогнула. — Сиди там, Аксария, и нюхай свои цветы! Наслаждайся. Деймон усмехнулся. Это не была его привычная злая ухмылка — это был смех человека, который смотрит на нелепую трагедию в дешевом театре. — Ты очень стараешься быть трагичной, Поллиана, — негромко, почти ласково сказал он. Поллиана затряслась. Её глаза, полные слёз, впились в Деймона так, словно она пыталась выжечь его из реальности. Она больше не была той испуганной принцессой, которая искала одобрения. В ней проснулось что-то холодное, острое, почти безумное. Деймон резко оборвал усмешку. То, что сейчас происходило в глазах племянницы, было уже не истерикой — это была агония того доверия, которое он сам же в ней годами взращивал. Его лицо на мгновение дрогнуло, сбросив маску холодного принца. Он глухо, гортанно выругался на валирийском — низкие, вибрирующие звуки, которые всегда были для Поллианы колыбельной, а теперь прозвучали как удар грома в замкнутом пространстве. Деймон сделал широкий, уверенный шаг к ней, его руки потянулись вперед, чтобы перехватить её — крепко, по-хозяйски, притянуть к себе. Для него сейчас не существовало ни Аксарии, ни венка, ни двора. Но Поллиана отшатнулась. Это движение было болезненным, почти рваным. Она отступила назад, выставив руки перед собой, как будто между ними пролегла стена из раскаленного железа. Ее глаза, в которых еще мгновение назад стояла ненависть, теперь были полны такого липкого, тягучего горя, что у Деймона внутри, под тяжелой тканью дублета, предательски екнуло. — Поллиана, не дури, — его голос, только что холодный, теперь дрогнул. Он потерял свою обычную вальяжность. Поллиана посмотрела на Аксарию — та замерла у колонны, бледная, как призрак, не смея даже вдохнуть. Поллиана видела, как тяжело дышит Деймон, как он снова делает попытку подойти, и её сердце сжалось от желания выть. — Не подходи, — снова прошептала она, и теперь в её голосе было то самое, «драконье» величие, от которого даже Деймон замер. — Оставь меня, Деймон. В первый раз в жизни… просто оставь меня в покое. — Поллиана, — повторил он уже тише, делая еще одну попытку сократить расстояние, его взгляд смягчился до того редкого, почти болезненного выражения, которое он приберегал только для нее и брата. — Ты ведешь себя как безумная. Он протянул руку, намереваясь лечь ладонью на её лопатки, но как только его пальцы почти коснулись ткани её платья, Поллиана вздрогнула. Она медленно повернула голову, и на её губах расцвела улыбка — абсолютно сломанная, мокрая от слёз, жуткая в своей искренности. — Да, — прошептала она, глядя ему прямо в зрачки. — Как безумная. Она с силой оттолкнула его руку — жест был не грубым, а каким-то отстранённым, почти пренебрежительным. Она отступила на шаг, всё ещё улыбаясь этой страшной улыбкой. — Иди к черту, Деймон, — тихо, но с какой-то пугающей твёрдостью произнесла она. В её словах не было ни крика, ни истерики. Только пустота, заполнившая место, где раньше была их связь. Она развернулась — резко, по-драконьи, с грацией, которую он сам же в ней воспитал — и зашагала прочь по террасе. Каждый её шаг звучал как удар метронома, отмеряющий конец чего-то, что нельзя было склеить обратно. Деймон остался стоять на месте. Его рука, которой он только что пытался её притянуть, так и застыла в воздухе, сжатая в полукулак. Он выдохнул тяжело, с каким-то рваным, свистящим звуком, будто в груди у него разом лопнуло несколько ребер. Аксария сделала шаг из тени колонны. Воздух вокруг неё, казалось, сгустился, стал холодным и едким. Её трясло — от страха, от стыда, от того, как сильно болели виски. — Поллиана! — выкрикнула она вслед, и её голос сорвался, прозвучал жалко и тонко в огромном каменном пространстве террасы. Она рванулась было за ней, но не сделала и пары шагов, как Деймон резко выбросил руку, преграждая ей путь. Его движение было коротким, почти грубым, но он не коснулся её. — Не надо, — сказал он. Его голос звучал глухо, как будто он говорил сквозь зубы. Где-то далеко в глубине замка, за поворотами каменных коридоров, грохнула тяжелая дубовая дверь. Звук был окончательным, как удар заступа о землю. Поллиана не обернулась. — «Идеальная пара», — пробормотал он едва слышно, и в этом звуке было столько яда, что хватило бы отравить целый чертог. — Идиотка. Абсолютная, невыносимая идиотка. Он резко развернулся. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели в неверном свете факелов. Он смотрел на Аксарию, и в этом взгляде было странное смешение брезгливости к ситуации и холодного, расчетливого любопытства. Он подошел на шаг, сокращая дистанцию, его движения были резкими, рваными. Аксария не пошевелилась. Она чувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она ненавидела его в эту секунду — за венок, за Лораса, за то, что он своим присутствием превратил её дружбу в пепел. Но сказать это в лицо принцу крови, когда он сам стоит на грани срыва, было равносильно тому, чтобы прыгнуть в огонь. — Не смотри на меня так, — бросил он, заметив, как её губы дрогнули. Он подошел ближе, почти вплотную, и Аксария почувствовала запах вина и железа, исходящий от него. — Поллиана перегрелась на солнце, её воображение рисует картины, которые даже мне не снились. Он протянул руку, словно собираясь убрать прядь волос с её лица, но в последний момент остановился, дернув уголком губ, словно проверяя, не расплачется ли она сейчас. Он поднял руку, явно собираясь то ли оттолкнуть её, то ли — вопреки всему — попытаться жестом «успокоить», как делают с нервными лошадьми, чтобы она не начала рыдать прямо здесь, на глазах у стражи, которая могла выглянуть в любой момент. Его пальцы, длинные, с мозолями от меча, зависли в сантиметре от её плеча. Его жесты, обычно властные и резкие, сейчас казались непривычно сдержанными, почти вежливыми. — Послушай, — его голос стал тише, приобрел ту самую обманчивую мягкость, которой он умел очаровывать доверчивых девиц в борделях Королевской Гавани. — Это просто слова. Она вернется, когда остынет, или не вернется — без разницы… Он слегка наклонил голову, изучая её лицо, пытаясь разглядеть, не начнет ли она сейчас биться в рыданиях. — Ты леди Тирелл. Ты умеешь держать лицо. Держи его. Мне нужно, чтобы ты просто зашла в зал и сделала вид, что ничего не произошло. Пожалуйста. Он смотрел на неё сверху вниз — властный, чужой, пугающий. И в этом «успокоении» было столько холодного цинизма, что Аксария на секунду забыла, как говорить. — Ну? — поторопил он, приподняв бровь. — Или ты тоже собираешься хлопнуть дверью и показать мне, как сильно я тебя раздражаю? Аксария сделала глубокий, медленный вдох через нос, чувствуя, как этот самый запах железа и вина проникает глубоко в лёгкие, оседая там горьким осадком. Гордость — та самая, которую леди Оленна вколачивала в неё с самого детства, заставляя держать спину ровно даже под грузом самых тяжёлых новостей — наконец-то подала голос, пробиваясь сквозь удушливую тошноту и страх. Его пальцы всё ещё зависали у её плеча. Она посмотрела на эту руку, на мозоли от рукояти меча, а затем медленно, с трудом поднимая голову, перевела взгляд на его лицо. Деймон ждал. Его губы были сжаты в тонкую линию, но в глубине фиалковых глаз, за этой привычной ядовитой маской раздражения и злости на племянницу, тлело что-то ещё. Что-то, что заставило его не просто приказать ей уйти, а остаться здесь. Что-то, что заставило его произнести это чертово, совершенно не вяжущееся с Порочным Принцем «пожалуйста». Аксария сделала шаг назад, заставляя его руку опуститься. Расстояние между ними увеличилось всего на ладонь, но воздух сразу стал чуть холоднее. Она упрямо вскинула подбородок. Её глаза всё ещё блестели от невыплаканных слёз, но взгляд стал твёрдым, почти колючим. — Я не стану хлопать дверью, принц Деймон, — её голос прозвучал тихо, но удивительно ровно, без той жалкой дрожи, которой он, возможно, ждал. — И я зайду в этот зал. И буду улыбаться вашему брату-королю. Она потянулась рукой к голове и аккуратно, едва касаясь пальцами, поправила венок из роз, который он ей преподнёс. Один из шипов уколол подушечку пальца, и эта резкая, чистая боль помогла ей окончательно прийти в себя. Уголок его губ дёрнулся вверх в едва заметной, хищной и одновременно довольной усмешке. — Хорошо, — коротко кивнул он, и в его голосе снова промелькнула та обманчивая, бархатная мягкость, смешанная с лёгким флиртом. Он отступил, освобождая ей проход к дверям, и шутовским, но изящным жестом указал на светящийся проём. — Последую за тобой через минуту, чтобы у нашего дорогого двора не случилось удара от избытка совпадений. Аксария сделала последний шаг, переступая тяжелый каменный порог. Шум пиршественного зала ударил по ушам мгновенно — после звенящей, сырой темноты террасы здесь было душно, нестерпимо ярко и пахло жареным мясом, пролитым элем и дорогими благовониями. Менестрели на хорах выводили какую-то быструю, пьяную плясовую, и лорды с леди, раскрасневшиеся и хмельные, кружились в центре, образуя пестрый, живой ковер. Аксария не пошла к столам. Мысль о том, что придется сесть под прицел глаз леди Оленны или выдавливать из себя вежливые реплики для Алисенты, вызывала острую, физическую тошноту. Вместо этого она аккуратно скользнула вдоль стены и замерла у самого края танцевального круга, спрятавшись за широкой спиной какого-то грузного лорда в тяжелых мехах. Она просто стояла. Плечи опущены, пальцы рук незаметно сжаты в складках дорогой ткани юбки. Грудь тяжело вздымалась — она пыталась дышать ровно, размеренно, вымывая из мыслей остатки того грязного тумана, который только что оставила после себя Поллиана. Венок на голове казался неподъемным, словно его отлили из железа, а уколотый палец до сих пор едва заметно пульсировал мелкой, отрезвляющей болью. Аксария заставила себя поднять взгляд и медленно обвела глазами зал. За главным королевским столом Визерис что-то громко доказывал морскому лорду, активно жестикулируя кубком. Но места по правую руку от него пустовали. Поллианы не было. Её высокое резное кресло сияло темным деревом, как открытая рана. Чуть дальше, среди рыцарей и оруженосцев, Аксария не нашла и Эйриона — его место тоже пустовало, кубок был перевернут, а слуги уже убирали нетронутое блюдо. Сбежала. Действительно ушла, утащив за собой свой гнев, свою обиду и своего принца.