Глава 57.

В покоях было душно. Эйрион сидел на краю массивного сундука, поджав губы, чтобы не выпустить очередной болезненный стон. Его плечо, еще час назад закованное в сталь, теперь выглядело жалко: воспаленная, багровая полоса от удара Деймона пульсировала, отдавая тупой болью в ключицу. Поллиана стояла перед ним, как изваяние. Её руки, испачканные в мази, двигались судорожно, почти яростно. Она натягивала бинт, и лента врезалась в плоть слишком туго, слишком безжалостно. — Ш-ш-ш… — Эйрион резко втянул воздух сквозь зубы и дернул здоровым плечом. — Ты груба, Поллиана. Слишком сильно. Уймись. Она замерла. Её пальцы, сжимавшие край льна, побелели. Она даже не посмотрела на него, только сжала зубы так, что на скулах заиграли желваки. — Прости, — бросила она, не оборачиваясь. Голос был сухим, ломким, как прошлогодняя листва. — Руки… замерзли. Холодно. В комнате было жарко. Камин пылал, доедая остатки дров, в воздухе висел тяжелый запах лаванды и крови. Эйрион прищурился. Его рыцарская спесь, раздавленная на ристалище, сейчас сменилась настороженностью. Он видел её спину — напряженную, как тетива, готовую лопнуть. — Холодно? — он повторил это с иронией, но без привычного яда. Его взгляд, обычно привыкший искать изъяны в других, сейчас цепко ощупывал её, пытаясь разгадать код, который она скрывала. — Что с тобой, Поллиана? Она молчала. Она смотрела на собственные ладони — красные, в пятнах мази — и видела в них не бинты, а образ Аксарии, стоящей рядом с Деймоном. Видела эту мерзкую, насмешливую ухмылку дяди. Видела, как мир, который она считала своим, пророс чужими, колючими побегами. Эйрион устал играть в терпение. Он резко перехватил её запястье, прерывая её механические попытки сложить бинты. Он убрал её руку от своего плеча — властно, но с той странной, собственнической нежностью, которая была лишь у них двоих. — Посмотри на меня, — потребовал он, разворачивая её к себе. Её глаза… они не просто плакали. Они смотрели сквозь него, в какую-то точку, где всё, во что она верила, только что превратилось в прах. Лицо в разводах туши, волосы растрепаны, губы искусаны до крови. — Скажи мне, — он говорил тише, почти просяще, его рука с пальцами, пропахшими сталью и потом, крепко сжала её подбородок, заставляя не отводить глаз. — Там, на террасе. Ты ведь встретила его, верно? Скажи мне, что он сделал, Поллиана. Не заставляй меня вытягивать это клещами. — Он ничего не сделал, Эйрион, — прошептала она, и в голосе послышался надлом, который невозможно было скрыть. — Он просто… он просто есть. А я… я больше не хочу его знать. Никого из них. Эйрион издал горький, каркающий смешок, от которого у него самого дернулось травмированное плечо. Он не отпускал её подбородок, вынуждая смотреть прямо в свои глаза — холодные, внимательные, полные той ядовитой проницательности, которая всегда была его вторым лицом. — Неужели? — протянул он, и в этом вопросе сквозила целая бездна скепсиса. Поллиана с силой выдернула лицо из его хватки. Она отступила на шаг, обхватывая себя руками, словно пытаясь удержать внутри остатки тепла. Её голос, когда она ответила, стал острым, как осколок валирийской стали: — Радуйся, Эйрион. Ты ведь всегда его ненавидел, верно? Всегда говорил, что он — гниль в нашем доме, что он тянет нас на дно своим хаосом. Так почему ты не ликуешь? Твой заклятый враг только что разбил мою веру в то, что кто-то в этом замке еще может быть искренним. Разве не этого ты хотел? Эйрион нахмурился, и его лицо исказила гримаса боли, когда он неосторожно качнулся. — Не приписывай мне своих демонов, Поллиана, — отрезал он, вглядываясь в её лицо с неожиданной серьезностью. — Мне он не «не нравился». Он меня раздражал. Но… — он сделал паузу, и его тон внезапно смягчился, став почти философским, — …я никогда не мог отрицать, что он — настоящий дракон. Он — огонь. Да, он сжигает всё на пути, но он хотя бы не прячется за маской благочестия, как… — Как все остальные? — перебила она, и в её голосе зазвенела такая ярость, что Эйрион осекся. — Как Аксария, которая продалась за венок? Поллиана смотрела на него с нескрываемым отвращением. Её глаза потемнели, а руки сжались в кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Ты еще и нахваливаешь его? — она подалась вперед, её голос стал тихим, пугающе угрожающим. — Ты сейчас серьезно? Он швырнул тебя в грязь на глазах у всего королевства, превратил твой турнир в эшафот, а ты… Эйрион резко вскинул руку, словно пытаясь остановить поток её слов, от которых в комнате стало почти физически душно. Его лицо, еще бледное от боли, перекосилось от раздражения, смешанного с чем-то похожим на холодный расчет. — Я не нахваливаю его! — прошипел он, едва сдерживаясь, чтобы не вскочить с сундука. — Но венок? При чем тут леди Тирелл? Это просто цветы, Поллиана. Какая тебе разница, кого он выбрал своей фавориткой на этот вечер? Поллиана издала звук, похожий на сдавленный стон, переходящий в истерический смешок. Она дернула плечом, словно сбрасывая с себя тяжесть его слов, и обернулась к нему. Ее глаза, в которых еще мгновение назад была лишь пустота, теперь вспыхнули нездоровым огнем. — «Леди Тирелл»… — она произнесла это так, будто во рту у нее оказалась горькая полынь, смакуя каждое слово с подчеркнутой, болезненной брезгливостью. Она сделала резкий выпад, сокращая расстояние до минимума. Её голос сорвался, превращаясь в ядовитый шепот, от которого у Эйриона, кажется, даже плечо перестало ныть — настолько он был ошеломлен переменой в её тоне. — Эта просторская шлюха забрала венок королевы любви и красоты, Эйрион. — выплюнула она, и в этом было столько накопившейся желчи, что казалось, она вот-вот ударит его. — Она знала, что делает. Она знала, что я там, на трибуне, ждала этого венка. Она видела, как я смотрела, как я надеялась… и она позволила ему надеть его на себя. Она не просто «фаворитка», она — воровка. Эйрион замер. Его брови медленно поползли вверх, а челюсть чуть не отвисла от изумления. — Ты… — начал он, и в его голосе прорезалось странное, ледяное спокойствие, которое всегда было предвестником бури. — Ты серьезно сейчас? Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелым, изучающим. — Ты ведешь себя не как принцесса, ты ведешь себя как брошенная любовница, которой не досталось внимания. Поллиана издала звук, похожий на разбивающееся стекло — сухой, короткий смешок, который тут же захлебнулся в новых рыданиях. Она закрыла лицо ладонями, и плечи её затряслись в такт рваному, неровному дыханию. Она качала головой, словно пытаясь вытрясти из себя этот яд, эти слова, эту невыносимую правду. Эйрион, наблюдая за этим представлением, раздраженно закатил глаза, потирая здоровой рукой переносицу. — Что ты делаешь? Опять? — он проворчал это, не скрывая досады, хотя в глубине его взгляда, под маской холодности, промелькнуло беспокойство. — Помолчи, Эйрион, — выдавила она сквозь всхлипы, не отнимая рук от лица. — Пожалуйста… просто помолчи. Ты говоришь как он. Слово в слово. Эта его ледяная логика, этот цинизм… вы все одинаковые. Она резко развернулась и, шатаясь, отошла к высокому стрельчатому окну. Холодный ночной воздух просачивался сквозь щели, охлаждая разгоряченное лицо. Эйрион со скрипом поднялся с сундука. Он подошел к ней сзади, тяжело ступая, и остановился, не решаясь коснуться плеча — не из нежности, а из-за той невидимой стены, которую она воздвигла между ними. — Поллиана, — позвал он, и теперь его голос был лишен издевки. Он звучал низко, с той хрипотцой, которая выдавала в нём истинного принца крови, не привыкшего к отказам. — Я не буду играть в эти игры. Говори. Он оказался совсем рядом, ощущая аромат её волос, смешанный с запахом лаванды и… горечи. Поллиана стояла, вцепившись пальцами в каменный подоконник так, что костяшки побелели, сливаясь с цветом бледной кожи. Внизу, за стенами замка, шумела Королевская Гавань — гул тысяч голосов, сливавшийся в единый, равнодушный к её боли аккорд. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный ночной воздух, пахнущий солью и гарью, наполняет легкие, обжигая горло. — Это не политика, Эйрион. Это даже не вопрос «предательства» Аксарии, — она горько усмехнулась, и этот звук в тишине комнаты прозвучал как треск ломающейся кости. — Всё намного проще. Она наконец обернулась. Её лицо, когда-то гордое и сияющее, теперь было маской изможденной принцессы, чьи мечты рассыпались в пыль. Тушь черными дорожками въелась в кожу под глазами. — Я ждала этого венка, Эйрион, — призналась она, и каждое слово давалось ей как удар под дых. — Как дура. Как последняя девчонка из борделя, мечтающая о сказке. Я смотрела на него, на его плащ и я верила, что сегодня он признает… что сегодня он выберет меня своей королевой любви и красоты, даже если это всего лишь игра. Она сделала шаг к нему, её глаза лихорадочно блестели. — А он… он просто проехал мимо. Он даже не посмотрел на меня, Эйрион! Он проехал мимо, словно я — пустое место, просто часть декораций, и швырнул этот проклятый венок ей. Поллиана сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Он стёр меня в порошок одним жестом, даже не заметив этого. Для него я — ничто. Просто племянница, которая слишком многого ждет. Я не получила венок, Эйрион. Я не стала королевой. Она замолчала, тяжело дыша. По щеке, вопреки её воле, скатилась одинокая, горькая слеза, оставляя светлую дорожку на щеке. Вся драма, все высокие материи о «предательстве» и «политике» оказались лишь оберткой для этого простого, детского, раздирающего сердце факта: она хотела быть единственной. Эйрион смотрел на неё, и в его взгляде, привыкшем к жесткости и холоду, на долю секунды мелькнуло что-то похожее на болезненное узнавание. Эйрион молчал. В комнате стало так тихо, что слышно было, как в камине с треском перегорают угли, осыпаясь серым пеплом. Челюсти его сжались так, что на скулах заиграли желваки. Он всегда презирал Деймона за его непредсказуемость, но сейчас, увидев, как Поллиана — его Поллиана, гордая, острая, словно выкованная из стали — разрушена из-за такой мелочи, он почувствовал, как в груди закипает ярость, смешанная с болезненным осознанием. Он не знал, что сказать. Поллиана вдруг обмякла. Весь воздух покинул её легкие, и она, словно подкошенная, подалась вперед, уткнувшись лбом в его здоровое плечо. Горло сдавил всхлип, за ним другой — сдавленный, болезненный, переходящий в тихий, надрывный плач. Она дрожала, и в этой дрожи была вся её капитуляция перед жестокостью этого мира. Эйрион замер на долю секунды, но затем его рука, тяжелая и горячая, легла ей на спину, прижимая к себе, почти впечатывая в свою грудь, словно он пытался заслонить её от всех ветров Вестероса. — Тише… — буркнул он, и это вышло до неловкости грубо, почти рычаще. Он гладил её по волосам, его пальцы путались в шелковых прядях. Для Эйриона, который всегда считал любовь слабостью, достойной лишь певцов и простолюдинов, этот момент был сродни попытке укротить дракона голыми руками. — Ты не «ничто», — выдавил он, и в его голосе прорезались нотки, которых она от него никогда не слышала — хриплые, почти умоляющие. — Слушай меня, Поллиана. Весь этот двор, эти лорды, эти проклятые шепотки… они все пыль. И он… — он запнулся, чувствуя, как его собственное сердце колотится о её лоб. — Он никогда не умел ценить то, что у него под носом. Он слеп. Всегда был слеп. Он сильнее прижал её к себе, вдыхая аромат её кожи, отчаянно пытаясь передать ей то, что у него не получалось облечь в красивые речи. — Ты не стала его королевой любви? — Эйрион горько усмехнулся в её волосы, его дыхание опаляло её висок. — Плевать. Ты — кровь дракона. Моя кровь. Ты думаешь, мне есть дело до того, какой цветок он кинул в толпу? Ты моя, Поллиана. Он слегка отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза — его лицо было близко, опасно близко, полное той мрачной, собственнической преданности, на которую способен только Таргариен. — Не плачь из-за него. Не смей. Ты королева моего сердца, даже если весь мир вокруг сгорит в адском пламени. Слышишь? Не его это дело — решать, чего ты стоишь. Это решаю я. Поллиана всхлипнула — длинно, судорожно, словно вытаскивая из груди занозу, которую носила там слишком долго. Её плечи наконец перестали дрожать, и она обмякла, позволив Эйриону держать себя. Он осторожно, почти с опаской, провел большим пальцем по её щеке, стирая влажный след. Его лицо на миг исказила гримаса — он поморщился от ощущения этой горькой влаги на коже, словно слезы были ядом. Но руку не убрал. Он прижал её к себе снова, крепче, защитнее, и Поллиана почувствовала, как её собственное дыхание постепенно выравнивается, становясь ритмичным и спокойным под стук его сердца. В тишине, нарушаемой лишь гулом огня в очаге, она вдруг прошептала, почти не осознавая собственных слов: — Я люблю тебя, Эйрион. Он замер. Рука, лежавшая у неё на пояснице, неподвижно застыла, словно к нему прикоснулись ледяной сталью. Его брови сошлись на переносице — тяжелые, выражающие не то смятение, не то страх перед чем-то, что он не мог контролировать. Поллиана вздрогнула в его объятиях, почувствовав его внезапную отстраненность, и в ту же секунду испугалась. Эйрион молчал долгую минуту, его взгляд был устремлен в пустоту, в сторону теней, отбрасываемых камином. Он явно не знал, что делать с этим признанием. Чтобы скрыть смущение, которое жгло его изнутри сильнее, чем турнирная рана, он резко сменил тон. Его голос стал колким, привычно язвительным, но с той странной надтреснутостью, которую можно заметить, только если знать его очень близко. — Хочешь, я заберу его? — бросил он, глядя куда-то в сторону. Поллиана отстранилась, глядя на него затуманенными от слез глазами, не понимая, о чем он говорит. — Что? Кого? Эйрион скривил губы в горькой усмешке, его пальцы нервно сжали край её рукава. — Венок, — процедил он, и в этом слове было столько яда, что хватило бы на целую змеиную яму. — Этот проклятый венок, из-за которого ты рыдаешь. Хочешь, я пойду в зал, вырву его с головы этой девки и принесу тебе? Поллиана посмотрела на него — на его суровое, искаженное болью от раны и недавним признанием лицо — и в её взгляде на миг промелькнула тень той мягкости, которую она так тщательно прятала за своей гордостью. Она едва заметно улыбнулась: кончики её губ дрогнули, и эта улыбка была самой искренней за весь этот бесконечно долгий, проклятый день. Она покачала головой, отводя взгляд от его напряженных плеч. — Забудь, — тихо сказала она, и в её голосе больше не было надрыва, только тихая, вымотанная усталость. Эйрион еще несколько секунд буравил её взглядом, словно пытаясь выжечь в её сознании уверенность в своих словах, а затем медленно расслабился. Его рука, всё еще державшая её за плечо, слегка сжалась, и он тяжело выдохнул, прислонившись лбом к её виску. Эйрион, не отрывая от неё тяжелого, почти гипнотического взгляда, потянул её за собой к постели. Его движения были лишены прежней рваной нервозности; теперь в них сквозила странная, пугающая решимость человека, который окончательно решил отгородиться от всего мира толстыми стенами их общей спальни. — Иди сюда, — негромко скомандовал он. Поллиана, сделав шаг, тут же замерла, с беспокойством глядя на его изувеченное плечо. — Эйрион, стой… твое плечо. Ты же не можешь… — Завтра, Поллиана, — отрезал он, и в этом было столько ледяного упрямства, что спорить стало бесполезно. — Просто ложись. Он опустился на постель, тяжело выдохнув, когда мышцы плеча болезненно дернулись, и увлек её за собой. Поллиана послушно устроилась на его груди, осторожно, чтобы не давить на рану, стараясь приспособить свое тело к его — горячему, жесткому, пахнущему сталью и чем-то неуловимо опасным. Эйрион приобнял её здоровой рукой, крепко, почти до боли, и его щека опустилась на её макушку. Он замер, закрыв глаза, и комната погрузилась в тяжелую, умиротворяющую тишину. Поллиана, измотанная эмоциональной бурей, уже через несколько минут начала проваливаться в глубокий, липкий сон. Её дыхание стало медленным, размеренным, а руки, сжимавшие край его рубахи, постепенно разжались. Эйрион же не спал. Он лежал неподвижно, глядя в темноту над их головами, где тусклые блики догорающего камина играли на деревянных балках. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, сейчас были широко открыты. Он чувствовал, как её дыхание — теплое, прерывистое, совсем как у ребенка — касается его ключицы, и это ощущение жгло сильнее любого удара копья. «Я люблю тебя, Эйрион». Эти слова эхом отдавались в его сознании, как звон погребального колокола, но с каждым разом этот звук становился всё менее чужим. Он прокручивал их снова и снова, пытаясь осознать их тяжесть. Он смотрел на неё — на спящую, беззащитную, наконец-то обретшую покой — и его рука чуть сильнее сжалась на её плече. ——— [Королевская Гавань, Красный замок, Великий чертог — 298 год от З.Э. Середина Лета.] Шум пиршественного зала гудел над головой, как растревоженный улей. Музыка, прежде казавшаяся бравурной и праздничной, теперь доносилась словно через толщу воды, превращаясь в монотонный, давящий гул. Аксария стояла на самом краю круга, чувствуя, как ткань её платья неприятно липнет к коже от духоты, а венок, когда-то казавшийся символом триумфа, теперь давит на виски, словно обруч из кованого железа. Она не двигалась. Она ждала. Её взгляд был прикован к пустому дверному проему террасы, где еще минуту назад стоял он. — Леди Аксария? Голос прозвучал слишком близко, заставив её вздрогнуть. Она медленно повернулась, восстанавливая на лице привычную маску вежливой отстраненности. Перед ней стоял Генри Карон. — Сир Генри, — её голос прозвучал ровно, почти безжизненно. Она слегка склонила голову, едва заметно отступая в сторону, чтобы увеличить дистанцию. — Вы выглядите… потерянной, — он не унимался, его глаза цепко скользили по её лицу, пытаясь уловить след того, что произошло за дверями террасы. — Пир в самом разгаре, леди Тирелл ищет вас глазами, а вы решили спрятаться здесь? Он сделал шаг ближе, вторгаясь в её личное пространство. — Просто… переутомилась от шума, — ответила она, заставляя себя улыбнуться. — День выдался… насыщенным на события, сир Генри. Она не отвела взгляда, хотя внутри всё кричало о желании отойти на шаг назад. Карон стоял перед ней, широкий в плечах, уверенный в своей правоте, и эта его невозмутимость казалась сейчас самым неуместным на свете. Он был воплощением рыцарской учтивости и предсказуемости — именно того, что сейчас раздражало её до зубовного скрежета. Он слегка наклонил голову, и в уголках его глаз залегли лучики, которые делали его лицо опасно открытым. — События… — негромко повторил он, и в его голосе проскользнула едва уловимая тень иронии. — Да, день выдался богатым на дары. И на ставки. Вы ведь не забыли о нашем утреннем пари, леди Аксария? Аксария на секунду замерла, в памяти всплыла картинка: пыльный свет в оружейных, запах грозы и наглое, весёлое лицо Карона. — О… магнолия… Сир Генри… — пробормотала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от неуместности этого воспоминания. — Конечно, — он перебил её, и на этот раз его улыбка была на удивление искренней, даже тёплой, лишенной того холодного налета, который он обычно демонстрировал двору. — Цветами вас сегодня явно не обделили, это трудно не заметить. Розы… очень к лицу. Его взгляд на мгновение скользнул по розам в её волосах — тем самым, что принес Деймон. В этом взгляде не было презрения, скорее — холодная оценка соперника. Аксария почувствовала, как к горлу подступил ком. Она тут же вспомнила их утренний спор: три южанина на песке — и танец. Танец, который теперь казался ей долговой распиской, которую она обязана была оплатить. — Я не видел вас после общей сшибки, — продолжил Карон, не дожидаясь её ответа, его голос стал чуть ниже, приобретая властные нотки. — Но смею вас уверить, леди Аксария, ставка сыграла. Трое южных рыцарей — в том числе и ваш доблестный брат Лорас, приношу свои извинения — покинули сёдла в первом же сходе. Турнирный песок сегодня был очень… гостеприимен ко мне… Аксария почувствовала, как внутри всё сжалось от нежелания идти в этот круг. Её тело, измученное пережитым на террасе, ощущалось чужим, тяжелым. Лорас — в пыли? Она вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Сейчас не время для семейных драм. — Сир Генри, — она постаралась придать своему голосу максимально мягкий, почти извиняющийся тон, стараясь скрыть дрожь в пальцах. — Боюсь, этот вечер взял надо мной верх. Я едва держусь на ногах от усталости, и будет крайне дурно с моей стороны заставлять вас тратить ваш законный танец на леди, которая едва ли способна… — Сказки, сир Генри, — голос Деймона прозвучал так, будто он был здесь всегда, неотделимый от теней колонн. — Вы всегда рассказывали их с таким упоением, что мне иногда становится жаль, что вы не менестрель. Деймон подошел вплотную к Карону, почти вынуждая того развернуться. Его вид был безупречен, но в глазах застыло то самое выражение, которое Аксария ненавидела больше всего: смесь скуки и острого, как бритва, интереса. — Трое южан? — Деймон насмешливо приподнял бровь, лениво оглядывая Карона с головы до ног. — Ваш счетчик побед, должно быть, работает на чистой магии, ибо я отчетливо помню, что в третьем сходе ваш конь хромал так, словно его только что ударили булавой по крупу. Лгать леди Тирелл — занятие неблагородное, но лгать о том, чего не видел весь зал… это уже просто дурной тон. Карон напрягся, его лицо окаменело, а челюсти сжались. — Мой конь был в порядке, принц, — процедил штормовик, не сводя глаз с Деймона. — Ваша память, сир, напротив, не в порядке, — Деймон сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство рыцаря, полностью игнорируя приличия. Он даже не взглянул на Аксарию, но его тон стал обманчиво-заботливым, когда он снова перевел взгляд на неё. Аксария стояла, едва дыша, и её взгляд — внимательный, острый, несмотря на туман усталости — сфокусировался на профиле Деймона. То, как легко и цинично Деймон перекраивал реальность прямо у неё на глазах, вызвало у неё внутри глухой, болезненный протест. Карон стоял неподвижно, его мощная фигура казалась монолитом, готовым взорваться. Жилы на его шее вздулись, когда он процедил сквозь зубы: — Моя победа была зафиксирована маршалами, принц. Если у вас есть сомнения в моей чести, вы знаете, где искать меня утром… — Утром я буду занят делами королевства, сир Генри, — отрезал Деймон, даже не удостоив рыцаря полноценным взглядом. Генри Карон дернулся, словно от удара. Он перевел взгляд на Аксарию, и на долю секунды в его жестких чертах проступило что-то похожее на сочувствие к ней, а не к себе. Он медленно, с достоинством, которое заставило Деймона приподнять одну бровь, поклонился сначала Аксарии, затем — с преувеличенной, насмешливой медлительностью — принцу. — Как пожелаете, принц, — выплюнул Генри, разворачиваясь на каблуках. Его походка была тяжёлой, хищной, как у волка, оставляющего свою добычу, потому что та оказалась под защитой дракона. Когда шаги штормового рыцаря стихли в общем гуле зала, Деймон наконец повернулся к ней. Он был спокоен, опасен и пугающе близок. Он встал плечом к плечу с Аксарией, глядя в ту же сторону, куда ушел Карон. Он был неподвижен, как изваяние из валирийской стали, и только едва заметная игра желваков выдавала его внутреннее напряжение. — Это глупость, Деймон, — проронила она, глядя прямо перед собой. Её голос был сухим, лишенным той мягкости, с которой она говорила с рыцарями. Деймон медленно повернул голову, его фиалковые глаза, холодные и проницательные, впились в её профиль. На его губах заиграла ленивая, почти хищная усмешка. — Глупость? — переспросил он, и в этом вопросе не было обиды, лишь снисходительное удивление, с каким взрослый смотрит на упрямого ребенка. — Ты находишь? Аксария резко повернулась к нему, скрестив руки на груди. В её глазах плескалась ответная ядовитость — результат того самого горького опыта, который она накопила за их «дружбу». — Вы обещали не привлекать внимания, принц, — она выделила его титул с такой ядовитой вежливостью, что та могла бы отравить колодец. — Провоцировать у двора тот самый «удар от избытка совпадений» лживыми баснями — это глупость. Даже для вас. Деймон лениво крутнул кубок в пальцах, наблюдая, как вино плещется о золотые стенки. Его усмешка стала шире, но взгляд остался холодным, фиксируя каждое мимолётное движение её губ. — Глупость — это верить, что этот сброд помнит, кто кого выбил из седла, когда на кону стоит хорошая сплетня. — он наклонил голову, и прядь серебряных волос мазнула по его плечу. — Вы выставили сира Генри лжецом на глазах у маршалов, — процедила Аксария, не поворачивая головы, хотя её плечи под тонким шелком оставались напряжёнными, как струны. — Двор не слеп. — Двор увидит то, что я им позволю увидеть, — Деймон сделал глоток, его фиалковые глаза на миг вспыхнули в полумраке у колонны. Аксария горько хмыкнула, сжимая пальцы в складках юбки. — Я лишь избавил тебя от необходимости фальшиво улыбаться человеку, который тебе безразличен, — его голос упал до едва различимого шепота, пробравшего её до костей. Он наконец посмотрел прямо на неё, и в этом взгляде не было и капли придворной игры — только чистая, хищная собственническая магия дракона. — Будь благодарна за тишину. — Вы лишь решили за меня, принц, кто мне безразличен, а кто нет, — Аксария повернула к нему лицо, и её глаза, обычно мягкие и покладистые, сейчас сверкнули опасным просторским упрямством. — Сначала Поллиана. Теперь сир Генри. Вы просто входите и забираете то, что вам не принадлежит. Деймон замер с кубком у самых губ. Его брови медленно поползли вверх, а в фиалковых глазах, секунду назад полных скучающего превосходства, вспыхнул острый, как валирийский клинок, интерес. — Сир Генри? — Деймон тихо, почти ласково переспросил её имя, и от этой вкрадчивости у Аксарии по спине побежали мурашки. Он опустил кубок на каменный выступ колонны со стуком, который в её ушах прозвучал как удар наковальни. — Прямолинейный дуболом из Штормового Предела? На его губах заиграла ленивая, издевательская усмешка. Деймон поднял руку и, едва коснувшись тонкими пальцами её причёски, небрежным жестом чуть сдвинул вбок бутоны. — Тебе что, этим венком королевы мозги передавило, роза? — хмыкнул он, заглядывая ей в лицо с искренним, до конца не понятным ей весельем. — С каких пор Хайгарден стал так неразборчив в кавалерах? Аксария резко, с глухим раздражением отпихнула его ладонь и хмуро поправила венок обратно, усаживая переплетённые стебли роз ровно на висках. Руки слегка подрагивали, но она заставила себя замереть. Ничего не ответив, она просто отвернулась и уставилась вперёд, в шумящее море лордов, выпрямив спину так, словно проглотила клинок. Деймон коротко, тихо хмыкнул, явно довольный тем, как легко вывел её из равновесия. Он секунду разглядывал её точёный профиль, а затем вдруг… плавно развернулся к ней корпусом и протянул ладонь. Безупречная, бледная мужская ладонь легла между ними, открытая и ждущая. Аксария опустила взгляд на его руку, затем медленно перевела его на его безмятежное лицо с приподнятой бровью. В её глазах отразилось полное, абсолютное непонимание. Деймон смотрел на неё сверху вниз — спокойно, лениво, словно никуда не торопился, и вся эта суета вокруг них перестала существовать. В его фиалковых глазах не было ни грамма утренней злости или недавней насмешки, только глухая, непреклонная воля. — Одно условие, — негромко произнёс он, и его низкий голос легко перекрыл шёпот придворных. — Ты молчишь. Аксария едва заметно вскинула подбородок, а Деймон чуть качнул протянутой ладонью, заставляя её удерживать взгляд. — Весь танец, Аксария, — добавил он, и в уголке его губ обозначилась едва заметная, усталая складка. —С меня довольно. Сегодня мы просто помолчим. Аксария возмущённо выдохнула и уже открыла было рот, чтобы выдать ему очередную порцию просторского яда — напомнить, кто здесь на самом деле виноват в испорченном вечере, упомянуть Поллиану, его ложь маршалам, его чертово высокомерие… Но Деймон остановил её одним движением глаз. Взгляд его фиалковых зениц стал тяжёлым, почти осязаемым, припечатывая её к месту. Он не угрожал, нет. Это было ленивое, но абсолютно непреклонное: «Нет, Аксария. Молчи». Слова застряли у неё в горле. Она шумно выдохнула через нос, чувствуя, как щёки обжигает румянец — не то от злости, не то от странного, давящего волнения, которое всегда накатывало рядом с ним. Она заставила себя закрыть рот. Её взгляд снова опустился на его безупречную, бледную ладонь. Пальцы Деймона оставались неподвижны. Это было чистое безумие — идти с ним туда, под прицел сотен глаз, после всего, что произошло на террасе, после драки Эйриона, после его лжи Карону. Гордость Просторного Дома велела ей развернуться и уйти. Но вопреки всякой логике, вопреки здравому смыслу и собственным шипам, Аксария медленно подняла руку и плавно вложила свои тонкие пальцы в его горячую, жёсткую ладонь. Деймон пальцами ощутил её мимолётную дрожь, и на его лице — так быстро и незаметно — промелькнула настоящая, довольная улыбка. Его пальцы уверенно и крепко сомкнулись вокруг её запястья, фиксируя хватку, и он плавным, но властным движением увлёк её за собой, уводя из тени колонн прямо в центр сияющего, притихшего зала. Они шагнули на залитый светом факелов паркет, и толпа перед ними расступилась мгновенно, словно испуганное стадо перед тенью крыла. Гул голосов на секунду притих, сменившись шуршанием шелков и тяжёлым, многоголосым шепотком. Аксария сразу же опустила глаза. Её взгляд намертво прикипел к носкам его добротных кожаных сапог и подолу собственного платья, расшитого золотой нитью. Ей было физически, до тошноты не по себе. Она отчаянно, судорожно избегала смотреть по сторонам. Девушка знала, чувствовала кожей, где на возвышении сидит королевская семья, и могла поклясться, что прямо сейчас ледяные, полные праведного гнева глаза королевы Алисенты прожигают в её спине дыру. Ей страшно было даже случайно скользнуть взглядом по просторским столам — наткнуться на помрачневшего Гарлана или вспыльчивого Лораса, чью гордость Деймон только что раздавил у всех на виду. А уж о том, чтобы поднять голову и встретиться глазами с Оленной Тирелл, не могло быть и речи. Остальные пары послушно пятились, освобождая для них центр чертога. Музыканты на галерее, поймав знак королевских распорядителей, сменили мотив на более медленный, торжественный и тягучий. Лютни и виолы выводили старинную мелодию, которая казалась Аксарии бесконечной петлёй. Когда они встали в начальную позицию танца, Деймон плавно перехватил её руку, а его вторая ладонь легла ей на талию. Аксария едва заметно вздрогнула от этого прикосновения. Без привычной словесной пикировки, без яда и щитков из высокомерных речей её чувства обострились до предела. Его ладонь сквозь тонкую ткань платья ощущалась неприлично горячей, тяжёлой и собственнической. Шаг назад, поворот, плавное скольжение по кругу. Аксария упорно продолжала смотреть ему куда-то в область ключицы, где на камзоле поблескивала серебряная застёжка в виде трёхголового дракона. Внутри неё всё буквально чесалось от желания нарушить запрет. Горло сводило от невысказанных слов. Собственное молчание казалось ей капитуляцией, удушающей и добровольной. Она прикусила губу изнутри, сдерживая рвущийся наружу просторский колкий ответ, и лишь сильнее напрягла пальцы, лежащие на его плече. Но Деймон молчал. И это было самым странным, самым пугающим во всём происходящем. Его движения были безупречными, уверенными, лишенными утренней небрежности. Он не сжимал её пальцы слишком сильно, но в каждом его микроне, в каждом шаге чувствовался абсолютный, непреклонный контроль. Когда они сближались в такте музыки, Аксария чувствовала, как его ровное дыхание касается её виска, щекоча кожу, и от этой тишины между ними воздух вокруг становился густым, как нектар, и тяжёлым, словно грозовая туча над Черноводной. Она не выдержала. На долю секунды, поддавшись внутреннему порыву, Аксария всё-таки вскинула глаза, чтобы посмотреть на него. Деймон смотрел прямо на неё. На его лице не было и следа той ленивой скуки, с которой он обычно взирал на Вестерос. Как только их взгляды встретились, в уголке его губ медленно, дразняще прорисовалась улыбка — хищная, сытая, абсолютно довольная её упрямым, вымученным подчинением. Он всё видел. Он читал каждое её усилие, как открытую книгу, и это безмолвное старание развлекало его куда больше, чем все турнирные победы. Заметив вспышку просторской злости в её зрачках, Деймон чуть наклонил голову и сделал короткий, плавный кивок — одобрительный, почти покровительственный, мол: «Продолжай в том же духе». Музыка взметнулась вверх, призывая к быстрому переходу. Деймон перехватил её за талию плотнее и уверенным, сильным движением закружил её по паркету, увлекая в вихрь танца. Шелк её юбок взметнулся, обдав их ноги воздушной волной, а душный зал Красного замка с его шёпотом, королевами и маршалами на секунду превратился в размытое золотое пятно. В этом стремительном движении, когда весь мир вокруг сузился до размеров одной конкретной мужской ладони на её пояснице, Аксария вдруг почувствовала, как из неё вылетает весь скопившийся за день свистящий воздух. Гнев уступил место какому-то странному, щекочущему чувству беспомощности перед его напором. Она слабо покачала головой, глядя на его довольный, хищный оскал, и на её губах против воли проступила мягкая, почти смущённая улыбка. Ситуация была абсурдной, дикой, неправильной со всех точек зрения вестеросского этикета — и всё же она улыбалась. Деймон заметил эту перемену мгновенно. Его фиалковые глаза потемнели, теряя остатки насмешливого превосходства, а хватка на её талии стала еще более осязаемой, почти болезненно крепкой. Они двигались в такт ускоряющемуся ритму лютен и барабанов, идеально синхронизируя каждый шаг. Аксария больше не пыталась отвернуться. Безмолвие, которое вначале казалось ей пыткой, теперь превратилось в пространство, защищённое от чужих ушей лучше, чем самые толстые стены Твердыни Мейгора. Ей не нужно было лгать, не нужно было подбирать изысканные просторские метафоры. Временами они оказывались так близко, что тяжелая парча его камзола шуршала по тонкому шелку её платья. Страх сковывал дыхание, но первобытный, чистый восторг заставлял сердце колотиться в бешеном, рваном ритме. Когда музыка сделала последний, торжественный виток, подготавливая зал к финалу, Деймон плавно замедлил ход, удерживая её руку в своей. Его пальцы едва заметно поглаживали её запястье там, где бился пульс — частый, лихорадочный. Они остановились в самом центре зала, тяжело дыша и не сводя друг с друга глаз. Аксария сделала шаг назад. Вся её просторская выучка, доведённая до автоматизма годами жизни в Хайгардене, вернулась к ней в одно мгновение. Она изящно перехватила пальцами тяжёлый шёлк золотых юбок и медленно, с безупречным благородством опустилась в глубокий, плавный реверанс. Голова её оставалась слегка приподнятой, а венок из роз, замерший на висках, казался теперь настоящей короной, которую она несла с абсолютным достоинством. Деймон ответил секундой позже. Он отступил на полшага, убрал одну руку за спину и склонился в безупречном, чинном поклоне истинного принца крови. Когда они выпрямились, Деймон первым делом перевёл взгляд за её плечо — туда, где над просторскими столами висело тяжёлое, грозовое облако в лице Оленны, Гарлана и Лораса. Его фиалковые глаза на миг сузились, оценивая масштаб предстоящего Аксарии допроса, а на губах снова прорезалась та самая ленивая, привычная двору усмешка. — Довести тебя до стола? — хмыкнул он, едва заметно кивнув в сторону её хмурой родни. Аксария замерла. Она открыла рот, чтобы выдать ему все, что накопилось за время этого чертова молчания, но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный кашель. Она так долго и судорожно сдерживала внутри весь свой просторский яд, что связки просто пересохли. Она быстро прикрыла рот ладонью в шёлковой перчатке и решительно, даже панически замотала головой. Деймон, заметив этот её жест и сиплый вдох, тихо, искренне рассмеялся — негромко, так, чтобы слышала только она. Он чуть наклонился к её уху, обдав кожу теплом. — Уже можно говорить, Аксария, — прошептал он, откровенно издеваясь над тем, с каким трудом ей далось это послушание. — Запрет снят. Дракон сыт. Аксария в ответ лишь лукаво прищурилась, сдерживая рвущуюся наружу улыбку. Она взглянула на него совсем по-другому — без прежнего страха, без той загнанности, что вела её на паркет. В её глазах плясали те самые просторские чертята, которые так упорно заставляли её спорить с ним каждый раз. Она и без его высочества прекрасно знала, когда ей открывать рот. Выпрямив спину и вернув на лицо маску идеальной благовоспитанности для публики, которая всё ещё жадно ловила каждое их движение, она сделала плавный полушаг назад. — Благодарю за танец, — её голос прозвучал уже ровно, со всей полагающейся леди Тирелл чинностью и изяществом. — Доброй ночи, принц Деймон. Деймон не стал удерживать её, не стал сыпать новыми колкостями вслед. Он лишь понимающе, едва заметно кивнул ей, принимая её прощание. Его рука медленно опустилась вдоль камзола, и он остался стоять в центре зала, провожая её взглядом, пока золотой шёлк её юбок плавно уносил её обратно, к родному и опасному просторскому столу.