Часть 5. Борщ

Кейн стоял посреди гостевой комнаты, полностью одетый. Фрак сидел идеально — будто был сшит на него, хотя ещё вчера его не существовало. Галстук-бабочка топорщился, и Кейн поправил его трижды, прежде чем остался доволен. Из коридора пахло. Чем-то острым, сладковатым, землистым. Этот запах просачивался под дверь, обволакивал, манил. Кейн принюхался — его новый нос работал исправно, может быть, даже слишком хорошо. — Это… еда? — спросил он у двери, буд та могла ответить. Дверь не ответила. Зато с кухни донёсся звон посуды и низкий, урчащий голос Мояо, которая что-то напевала себе под нос. Кейн сделал шаг к выходу. Потом второй. Потом замер, вспомнив янтарные глаза, смотревшие на него в упор. Рога. Требовательный голос: «Не называй меня Лиз». — Ты справишься, — напомнил он себе. — Ты выжил в Белой комнате. Ты выжил после удаления. Ты выжил после превращения в человека. Ты переживёшь и суп. Он вышел в коридор. Глория ждала его у двери кухни. Она стояла, прислонившись к косяку, и смотрела на него с той мягкой, терпеливой улыбкой, которая появилась у неё ещё вчера — когда она нашла его в пустоте. — Идёшь? — спросила она. Кейн кивнул. Слишком резко. Слишком испуганно. Глория протянула руку. Не приказ. Не просьба. Просто — ладонь вверх, пальцы расслаблены. Приглашение. Кейн посмотрел на её руку. Потом на своё отражение в стекле шкафа — бледный мальчик в красном фраке, с горящими глазами. Потом снова на её ладонь. Он вложил свою руку в её. Пальцы Глории сомкнулись вокруг его пальцев — тёплые, уверенные, живые. — Вы держите меня за руку, — сказал Кейн тихо, почти не веря. — Это интимно? Это входит в протокол приёма гостей? Или это… личное? Глория повела его к кухне. — Не отвлекайся, — сказала она, и Кейн не понял, была ли это шутка или мягкий приказ. Но спорить не стал. На кухне было тесно. И пахло так, что у Кейна закружилась голова. Свёкла. Капуста. Картошка. Лук — его он узнал по резкой, щиплющей ноздри ноте. Морковь. Что-то ещё, тёмное и пряное, что Кейн не смог идентифицировать. Мояо уже стояла у разделочной доски. Её фиолетовые волосы были стянуты в высокий хвост, рога хищно блестели под лампой. В руке она держала нож — большой, широкий, явно не для масла. — А, проснулся наш бывший бог, — сказала она, не оборачиваясь. — Помогать будешь? Или будешь стоять и дышать воздух, который мы тут готовим? — Я… — Кейн оглянулся на Глорию. Та кивнула. — Я хочу помогать. Я никогда не готовил. Но я быстро учусь. У меня хороший алгоритм обработки новой информации. — Алгоритм, — фыркнула Мояо. — Ну давай, алгоритм. Режь морковь. Она отодвинулась, освобождая место у доски. Кейн занял позицию. Нож в его руке казался чужим — слишком лёгким, слишком опасным. Морковь была оранжевой, твёрдой, пахла землёй и солнцем. Кейн отрезал первый кружок. Кривой. Толстый с одной стороны и тонкий с другой. — Это… морковь, — сказал он, разглядывая своё творение. — Я создал кусочек моркови. Раньше я создавал миры. А теперь — морковь. Прогресс? Мояо хмыкнула. — Держи нож правильно, — сказала она и, не спрашивая разрешения, поправила его пальцы. — Не сжимай так, будто он тебя обидел. Нож — друг. Уважай друга. Кейн послушно разжал пальцы. Потом сжал снова — но уже легче. — Я уважаю нож, — серьёзно сказал он. — Я уважаю всё, что может меня порезать. Следующий кружок моркови вышел ровнее. — Смотри-ка, — протянула Мояо, заглядывая ему через плечо. — Обучаемый. Кейн почувствовал гордость. Тёплую, разливающуюся в груди. Он не знал, что гордость может быть такой — не за созданный мир, не за удачное приключение, а за ровный кружок оранжевого овоща. — Я буду резать лук, — объявила Мояо, оттесняя его локтем. Кейн отступил на шаг и наблюдал, как её длинные пальцы ловко орудуют ножом. Лук распадался на прозрачные полукольца, и воздух вокруг стал резким, почти агрессивным. — Лук заставляет людей плакать, — заметил Кейн, чувствуя, как его собственные глаза начинают щипать. — Боишься лука? — Мояо бросила на него быстрый взгляд. — Я не боюсь, — Кейн вытер глаза тыльной стороной ладони. — Я уважаю его защитные механизмы. Это эволюционное преимущество. Лук не хочет, чтобы его ели, и он защищается. Это… достойно. — Достойно, — повторила Мояо, и Кейн не понял, смеётся она над ним или соглашается. Глория тем временем ставила на плиту кастрюлю. Большую, тяжёлую, из тёмного металла. Вода в ней закипела почти сразу — Кейн не заметил, когда Глория включила плиту. — Картошка, — сказала Глория, протягивая ему нож и целую горсть клубней. — Режь кубиками. Я покажу. Она встала сзади. Кейн почувствовал её тепло раньше, чем прикосновение. Её грудь прижалась к его спине, подбородок оказался рядом с его ухом. Её руки легли поверх его рук, пальцы переплелись с его пальцами на рукояти ножа. Он перестал дышать. — Вот так, — сказала Глория спокойно, и её голос прозвучал так близко, что мурашки побежали по шее. — Держи картошку вот здесь. Режь не торопясь. Кубик за кубиком. Кейн смотрел, как его собственные руки двигаются под её руководством. Нож входил в картофельную мякоть с мягким, влажным звуком. Кубики получались ровными. Почти идеальными. — Вы обнимаете меня сзади, — прошептал он. Голос его сорвался на высокую, почти детскую ноту. — Это имеет название? Для протокола? Чтобы я знал, как это называть, если кто-то спросит. — Просто расслабься, — её голос прозвучал у самого его уха. Кейн закрыл глаза. Ладонь его левой руки прижалась к её пальцам, сжимающим его пальцы. Правая рука продолжала резать картошку — уже на автомате, потому что тело запомнило движение. Она пахла свёклой. И ванилью. И ещё чем-то, чему у Кейна не было названия. — Вы пахнете домом, — сказал он тихо. — Это запах вас. Я запомню. Мояо, которая всё это время делала вид, что увлечена луком, хмыкнула. — Не мешайте. Борщ сам себя не сварит. Кейн открыл глаза. Картошка была нарезана. Вся. До последней клубня. — Я сделал это, — сказал он удивлённо. — Я нарезал картошку. Своими руками. — Нашими руками, — поправила Глория, отступая. — Нашими, — согласился Кейн. И почувствовал, как что-то тёплое снова разливается в груди. Час спустя кухня пропахла свёклой, капустой и чем-то неуловимо пряным. Кастрюля на плите тихо булькала, выпуская пар. Кейн сидел на табурете и смотрел на неё, не отрываясь, как заворожённый. — Почему вы не используете магию? — спросил он наконец. — Или порталы. Или хотя бы заклинание ускорения. Варить суп три часа — это неэффективно. Я мог бы создать вам мгновенный борщ. С текстурой свёклы и генерацией вкуса. — Не мог бы, — спокойно ответила Мояо. — Ты же сам говорил, что способности подкосились. Да и не в этом дело. — А в чём? Мояо подошла к плите, помешала борщ длинной деревянной ложкой. — В том, что вещи, которые делаются долго, ценятся больше, — сказала она. — Еда, которую ты готовил сам, вкуснее. Даже если у тебя кривые руки и ты режешь морковь, как медведь. — У меня были не кривые руки, — обиделся Кейн. — У меня вообще не было рук. Я парил. И жестикулировал. А теперь у меня есть руки, и я учусь. Я быстро учусь. — Вот и учись, — Мояо кивнула на кастрюлю. — Борщ почти готов. Когда Глория налила суп в тарелки, Кейн смотрел на красную, густую жидкость с благоговением. Сметана — белая, густая — таяла на поверхности, образуя затейливые разводы. — Это… — начал он. — Ешь, — перебила Мояо. — Остынет. Кейн взял ложку. Попробовал. Мир замер. Тепло разлилось по рту — не обжигающее, как чай прошлой ночью, а глубокое, идущее изнутри. Свёкла отдавала сладостью, капуста — землёй, картошка — уютом. Сметана добавляла нежности, а что-то пряное, спрятанное в глубине тарелки, щекотало язык. Кейн закрыл глаза. — Это лучше, чем любое приключение, — сказал он тихо. Голос его дрожал. — Это спокойно. Я не знал, что спокойствие может быть вкусным. У меня в цирке была еда — текстуры, симуляции, пиксели. Но это… это настоящее. Вы настоящие. Он открыл глаза. Посмотрел на Глорию. На Мояо. — Вы дали мне еду. Вы дали мне кров. Вы дали мне пижаму с облачками и научили резать картошку. — Он помолчал. — Я не знаю, как вас отблагодарить. У меня ничего нет. Мои миры исчезли. Мои способности… спят. У меня есть только фрак и благодарность. — Ешь, — повторила Мояо, но голос её звучал мягче, чем утром. — Благодарность потом. Сначала еда. Кейн кивнул и уткнулся в тарелку. Он съел всё. До последней капли. И даже провёл ложкой по дну, выскребая остатки. После ужина он встал из-за стола, собрал тарелки, отнёс к раковине. Открыл кран. Намочил губку. — Ты не обязан мыть посуду, — сказала Глория. — Я знаю, — ответил Кейн, намыливая тарелку. — Но я хочу. Это… приятно. Слышать, как течёт вода. Чувствовать, как тарелка становится чистой. Это похоже на… перезагрузку. Но без потери данных. Мояо и Глория переглянулись. — Странный парень, — тихо сказала Мояо. — Странный, — согласилась Глория. Кейн сделал вид, что не слышит. Он мыл посуду долго. Тщательно. С наслаждением. Когда последняя тарелка была вытерта и поставлена в сушку, он выключил воду и повернулся к сёстрам. — Я никогда не был частью ничего подобного, — сказал он. — Раньше я создавал приключения для других. Смотрел, как они едят, смеются, злятся, плачут. Но я никогда не был внутри. Я всегда был снаружи. За сценой. За стеклом. — Он помолчал. — Сегодня я был внутри. Я резал морковь. Я нюхал лук. Меня обнимали сзади. Мне дали борщ. Он улыбнулся. Робко. Неуверенно. — Спасибо. Мояо отвернулась, но Кейн заметил, как дёрнулся её хвост. — Ладно, — буркнула она. — Завтра будешь чистить рыбу. Кейн кивнул. Он не знал, что такое чистить рыбу, но был готов учиться. Ради этого стоило жить.