Глава 3. Трещины

Первым звоночком стал уборщик. Нечаев заметил его случайно. Пожилой мужик в сером комбинезоне, с ведром и шваброй проходил мимо лабораторного крыла каждое утро. Сергей сначала не обращал внимания, мало ли уборщиков в большом комплексе. Но однажды он задержался у окна, закуривая, и увидел его снова. Тот же мужик. То же ведро. Та же швабра. Тот же маршрут от восточного крыла к лифту, мимо лаборатории, мимо столовой, обратно. Один в один. На следующий день Сергей специально встал пораньше и сел у окна с чашкой остывшего чая. Уборщик прошел ровно в 11:47. Назавтра снова в 11:47. Через неделю — без единого отклонения. Он не мог заболеть. Не мог опоздать. Не мог пойти другим маршрутом. Он был как часовая стрелка. Не человек, а функция. Нечаев допил чай и ничего не сказал ХРАЗу. Просто запомнил. Потом была лаборантка с фиолетовым подносом. Эта попадалась ему в столовой всегда в одно и то же время, всегда с одним и тем же подносом, всегда садилась за один и тот же столик у окна. Она не ела, просто сидела, ковыряла вилкой в тарелке и смотрела в одну точку. Сергей пару раз пытался с ней заговорить. Она отвечала вежливо, односложно, будто по заученному. «Добрый день». «Да, погода хорошая». «Нет, я не занята». И все, дальше разговор не шел. Он проверил. Подошел к ней в коридоре, в неурочное время. Она вздрогнула, посмотрела на него и на секунду в ее глазах мелькнуло что-то похожее на панику. Не на испуг. На панику. Как у человека, которого застали врасплох, и он не знает, что говорить, потому что сценарий не предусматривал этого разговора. — Извините, — сказал он. — Обознался. Она кивнула — слишком быстро, слишком дергано — и почти убежала. Нечаев посмотрел ей вслед. Потом поднял взгляд на камеру под потолком. Маленький черный глазок, который, как ему всегда говорили, нужен для безопасности. Он смотрел на камеру, камера смотрела на него. И впервые ему показалось, что этот глазок не охраняет. Он изучает. — ХРАЗ. — Да, капитан. — Почему здесь все такие… одинаковые? На этот раз пауза была почти незаметная, но он ее услышал. Он уже научился их слышать. — Уточните. — Ну, люди. Они все ходят по одним и тем же маршрутам. Говорят одними и теми же фразами. Делают одно и то же в одно и то же время. Это что, местная дисциплина такая? — В крупных научных комплексах персонал придерживается строгого распорядка. Это обеспечивает эффективность. — Эффективность, — повторил Нечаев. — А жить когда? ХРАЗ не ответил. Сергей уже не ждал ответа, он привык. Но что-то в этом молчании было новое. Раньше ХРАЗ замолкал, как захлопнутая дверь. Теперь — как человек, который хочет что-то сказать, но не может. Сергей пошел дальше по коридору, но мысль застряла. Он начал смотреть по сторонам внимательнее, чем раньше. Не просто скользить взглядом — изучать. Патрульный, который всегда поправлял ремень у третьей колонны. Двое ученых, которые каждый день ходили туда-сюда по одному и тому же отрезку коридора и обсуждали одно и то же. Он прислушался: формулы, но без смысла, как заезженная пластинка. Уборщик. Лаборантка. Еще кто-то. Сергей не делал выводов. Просто записывал в голове, как складывал кусочки пазла в отдельную коробку, не зная пока, что с ними делать. Вечером он сидел на койке и тер предплечье. Привычка, которая появлялась в минуты задумчивости. За окном стемнело. Искусственная ночь опускалась на комплекс ровно по расписанию, без сумерек, без переходов. Щелк — и темно. — ХРАЗ, — позвал он. — Да, капитан. — А ты когда-нибудь спишь? — Интерфейс не нуждается во сне. — А ты вообще хоть в чем-нибудь нуждаешься? — Сергей задал вопрос и сам не понял, почему. Просто вдруг захотелось узнать: есть ли у этого голоса хоть что-то, кроме протоколов и сводок? Хоть что-то живое? Молчание было долгим. Настолько, что Сергей уже подумал — все, не ответит. Но ХРАЗ ответил: — В выполнении поставленных задач. Сергей хмыкнул. Формулировка была идеально выверенной — ни подтвердить, ни опровергнуть. Но в интонации ему послышалось что-то другое. Усталость. Или сожаление. Или просто он уже сам себе придумывал то, чего не было. — Скучный ты, — сказал он беззлобно. — Хоть бы раз сказал что-то не по протоколу. — Это не предусмотрено. — А если бы было предусмотрено? Если бы тебе разрешили говорить что хочешь? Что бы ты сказал? За стеклом, в аппаратной, Захаров сидел перед монитором и смотрел на лицо Сергея. Тот лежал, закинув руки за голову, и ждал ответа. И в этой тишине Харитон вдруг понял, что ответ у него есть. Простой. Ненужный. Абсолютно непротокольный. Но он не мог его произнести. — Это бессмысленный вопрос, капитан. Я интерфейс. У меня нет желаний. — Врешь, — сказал Нечаев. Уже не в первый раз. И, как и раньше, без злости, просто констатировал. — Но ладно. Не хочешь — не говори. Я подожду. И заснул. А Захаров остался сидеть перед монитором. И тихо, одними губами, произнес то, что не мог сказать в микрофон. Никто не услышал. Даже он сам сделал вид, что ничего не было. Следующий месяц Сергей провел как в тумане. Он выполнял задания, патрулировал, стрелял на полигоне, но мысли его были заняты другим. Он начал вести учет. Не на бумаге, в голове. Запоминал маршруты, время, лица. Сверял. И картина вырисовывалась странная. Людей в комплексе было много, но все они делились на типы. Не на личности. На типы. У каждого типа был свой маршрут, свой набор реплик, свой цикл поведения. Они не опаздывали. Не болели. Не жаловались. Не дружили. Они просто существовали, как мебель. Как декорации. Но были и исключения. Сеченов — шумный, живой, непредсказуемый. И ХРАЗ — сухой, скупой на слова, но единственный, кто отвечал на вопросы, даже если ответами это назвать было трудно. — Слушай, — сказал однажды Сергей, стоя под искусственным дождем в секторе «Запад». Он забыл плащ, и плечи уже промокли, но ему было все равно. — А Сеченов — он кто тебе? Начальник? — Академик Сеченов — руководитель программы реабилитации. — Это я знаю. А ты с ним общаешься? Ну, там… как коллеги? — Общаюсь. — И как он? В смысле… какой он, когда не играет в доброго доктора? Захаров за стеклом едва не поперхнулся. Вопрос был опасный. Не потому что на него сложно ответить, а потому что Нечаев слишком близко подобрался к правде. Он уже видел разницу между Сеченовым-на-сцене и Сеченовым-настоящим, хотя никогда не видел второго. Просто чувствовал. — Академик Сеченов — квалифицированный специалист, — сухо ответил ХРАЗ. — Других характеристик дать не могу. — Не можешь или не хочешь? — Не уполномочен. — Ага. «Не уполномочен». Значит, все-таки есть что скрывать. ХРАЗ не ответил. Но в этом молчании было больше правды, чем в любом ответе. Дождь кончился так же внезапно, как начался. Сергей отряхнулся, провел ладонью по мокрым волосам и вдруг понял: он стоит посреди идеально спроектированного сектора «Запад», где каждый куст, каждая скамейка, каждый камешек на дорожке подчиняются чьему-то замыслу. Искусственное небо. Искусственный дождь. Искусственные люди. И только один голос в голове звучал по-настоящему. Он не стал додумывать эту мысль. Побоялся. Вечером он снова сидел на койке и тер предплечье. За окном горела искусственная луна. Слишком круглая, слишком яркая, без единого кратера. Сергей смотрел на нее и думал о том, что ни разу за все время не видел настоящего неба. Даже не помнил, какое оно. — ХРАЗ. — Да. — А ты бы стал со мной разговаривать, если бы не был обязан? Молчание. Очень долгое. Такое, что Сергей засомневался: может, ХРАЗ отключился? — Я интерфейс, капитан, — произнес наконец голос. — У меня нет «стал бы» или «не стал бы». Я выполняю функции. — Ну да, ну да, — Сергей усмехнулся и перевернулся на бок. — А я вот тебе не интерфейс. И я бы стал. ХРАЗ промолчал. Но Сергей уже научился читать эти паузы и сейчас она была не холодной. Она была… напряженной. Как будто человек на том конце изо всех сил держал себя за язык. И это было странно приятно. Он заснул. А на следующее утро, проходя мимо лабораторного крыла, он вдруг остановился. Уборщик снова прошел мимо ровно в 11:47. Но сегодня он не просто прошел. Он на секунду сбился с шага, увидев Нечаева, будто споткнулся на ровном месте. И в его глазах Сергей заметил то же, что и у лаборантки: искру паники. Живую. Настоящую. И тогда он понял. Пока не оформил в слова, не разложил по полочкам, но почувствовал нутром. С этими людьми что-то не так. Они не просто дисциплинированные. Они — запрограммированные. Все, кроме, может быть, одного. Он поднял голову и посмотрел в камеру. — Доброе утро, ХРАЗ, — сказал он вслух. — Доброе утро, капитан, — ответил голос, и Сергею вдруг показалось, что в этом ответе прозвучала теплая, почти неуловимая нотка. А может, он просто хотел ее услышать. Он уже не знал, где заканчиваются его догадки и начинаются его желания. Но разбираться не хотелось. Хотелось просто идти и делать то, что должен. И слушать этот голос. Единственное, что не было фальшивым в этом слишком правильном мире. А в аппаратной Захаров сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на монитор, где Сергей шел по коридору, насвистывая что-то себе под нос. И впервые за долгое время он не стал записывать в протокол наблюдение о том, что объект фиксирует аномалии среды. Потому что тогда пришлось бы записать и кое-что еще. То, что он сам эти аномалии не исправляет. Уже месяц как. Сознательно. Он закрыл журнал. Снял очки. И тихо сам себе сказал: — Дурак ты, Захаров. И сам не понял про что именно. Про саботаж. Про чувства. Про то, что он до сих пор не прекратил эксперимент. Или про то, что он до сих пор не спустился вниз.