Глава 4. Каталог

К концу года Сергей знал в лицо каждого. Не то чтобы он специально запоминал. Оно само. Мозг, истосковавшийся по настоящей работе, вцепился в эту задачу, как пес в кость. Сергей замечал, сортировал, раскладывал по полочкам. Уборщик из восточного крыла — 11:47, без выходных. Лаборантка с фиолетовым подносом — столовая, обед, всегда одна. Патрульный у третьей колонны — поправляет ремень, даже когда ремень не сбился. Двое ученых в коридоре — обсуждают формулы, которые никогда не сходятся. Он не делал записей. Не задавал лишних вопросов. Просто смотрел. И чем больше он смотрел, тем меньше ему нравилось то, что он видел. Внешне все оставалось как прежде. Патрулирование, полигон, скудный досуг в столовой под мертвенным светом искусственного неба. Сеченов появлялся раз в две недели. Хлопал по плечу, улыбался, спрашивал про самочувствие и про ХРАЗа. Сергей отвечал односложно, а сам примечал: у Сеченова улыбка всегда одинаковая. Не похожая, именно одинаковая. Один и тот же угол губ. Одна и та же длительность. Он что, репетирует? Однажды Сергей попробовал сбить его с ритма, спросил что-то не по сценарию, про жену, кажется. Сеченов на секунду замер, моргнул быстро, почти неуловимо и ответил какую-то гладкую, правильную фразу. Но эта секунда… В ней было все. Живой человек за маской. — Ты в порядке? — спросил Сеченов, заглядывая ему в глаза. — В полном, — ответил Сергей. Он уже научился врать. С ХРАЗом было иначе. ХРАЗу он врать не мог — да и не хотел. За месяцы совместной работы голос в голове перестал быть просто интерфейсом. Он стал… кем-то. Единственным, с кем Сергей говорил почти честно. Почти. Потому что кое о чем он все-таки молчал. Он молчал о том, что ждет его голоса по вечерам. Что специально задерживается после отбоя, чтобы спросить какую-нибудь ерунду, прогноз погоды на завтра или сводку по полигону, просто чтобы услышать ответ. Что иногда, лежа в темноте, он представляет себе человека за этим голосом — сухого, въедливого, старше его, наверное. Может, в очках. Может, с вечно недовольным лицом. И от этих мыслей почему-то теплело в груди. Он молчал об этом даже самому себе. А, когда мысли становились слишком навязчивыми, вставал, делал разминку, проверял снаряжение. Что угодно, лишь бы не думать. Хуже всего было то, что он не знал, как это назвать. Влюбленность? В перчатку? В мужской голос? В того, кого он никогда не видел и кто, возможно, вообще не существует? Бред. Клинический. Однажды он все-таки сорвался. День был паршивый: с утра не задалось на полигоне, днем он снова заметил садовника, стригущего тот же куст, а вечером Сеченов опять улыбался своей репетированной улыбкой и спрашивал, не одиноко ли ему. Нечаев сидел на койке и тер предплечье. Пальцы дрожали. Не от усталости, от напряжения. Он слишком много думал. Слишком много замечал. И главное, он не мог ни с кем этим поделиться, кроме как с… — ХРАЗ. — Да, капитан. — Мне нужно с тобой поговорить. Не по протоколу. Ответ последовал после короткой паузы. — Я слушаю. Сергей шумно выдохнул и откинулся спиной к стене. Слова подбирались трудно. Он не привык говорить о том, что чувствует. Но молчать дальше было невыносимо. — Я тебе доверяю, — сказал он наконец. — Не знаю почему, но доверяю. Ты единственный, кто здесь не врет. Или врет, но… по-другому. Не как они. И я… — он запнулся, сжал челюсти. — Короче, мне нужно знать. Ты вообще кто? Не интерфейс. Не голос. Ты — человек, да? Тишина была такой долгой, что Сергей услышал, как потрескивают лампы под потолком. — Я не уполномочен отвечать на этот вопрос, — произнес наконец ХРАЗ, и в его голосе не было ни сухости, ни металла. Только усталость. — А если бы был уполномочен? — тихо спросил Сергей. — Что бы ты ответил? Снова тишина. Но в этот раз Сергей не стал дожидаться ответа — он его уже знал. Этот голос мог быть сколь угодно сухим, металлическим, протокольным. Но когда Сергей задавал вопросы, которые не вписывались в сценарий, ХРАЗ не обрывал связь. Не блокировал вопрос. Не уходил в холодное «это не относится к делу». Он молчал — и в этом молчании было больше человеческого, чем во всех улыбках Сеченова. — Ладно, — вздохнул Нечаев. — Можешь не отвечать. Я и так понял. — Что именно вы поняли, капитан? — Что ты не железный. И замолчал. Потому что сказать больше значило бы переступить черту, за которой начиналось что-то совсем не протокольное. Что-то, с чем он пока не готов был иметь дело. За стеклом Захаров сидел, закрыв лицо ладонями. Перед ним на экране застыл стоп-кадр: Нечаев спит, уткнувшись лицом в подушку, и на его губах едва заметная, расслабленная улыбка. Он улыбался во сне. Не Сеченову. Не сослуживцам. Он улыбался после разговора с ХРАЗом. Харитон снял очки и долго тер переносицу. Потом открыл журнал. Перелистал страницы — графики, биометрия, протоколы наблюдений. Дошел до последней. Взял ручку. И написал всего одну строку — мелким, почти нечитаемым почерком: «Объект демонстрирует признаки эмоциональной привязанности к оператору. Ситуация выходит из-под контроля. Мои действия?» Подумал. Зачеркнул «объект». Написал: «Нечаев». Зачеркнул «оператору». Написал: «ко мне». Потом закрыл журнал и долго сидел в тишине, глядя на исправленный текст. Он только что признался в том, что давно знал. Но легче от этого не стало. Дальше начались будни нового качества. Тягучие, полные недосказанности. Нечаев продолжал патрулировать, стрелять на полигоне, отмечаться у Сеченова. Но теперь он смотрел на все иначе. Он больше не верил. Каждый день он добавлял в свой мысленный каталог новые лица. И старые, которые повторялись. Маршруты, жесты, реплики. Он знал, что уборщик появится в 11:47, и тот появлялся. Он знал, что лаборантка сядет за столик у окна, и она садилась. Он знал, что Сеченов спросит про самочувствие, и тот спрашивал. Весь комплекс был гигантским часовым механизмом. И только один винтик не подчинялся расписанию — ХРАЗ. Он отвечал по-разному. Иногда сухо, как по бумажке. Иногда с заминкой. Иногда с той самой ноткой, которую Сергей боялся назвать нежностью, но которая не была ничем иным. Однажды Сергей поймал себя на том, что говорит с ХРАЗом просто так, без повода. Долго рассказывает про полигон, про новый автомат, про то, что в столовой опять дали пересоленную кашу и кусок хлеба был черствым. ХРАЗ слушал, не перебивал, не напоминал о протоколе. Иногда вставлял что-то «это не относится к питательной ценности» или «зафиксировано», но не обрывал. — Ты вообще меня слушаешь или просто ждешь, когда я заткнусь? — спросил однажды Сергей, перебив сам себя. — Слушаю, — ответил ХРАЗ. Коротко, без комментариев, но так, что Сергей поверил. — И что думаешь? — Что вам стоит сменить столовую. В секторе «Юг» качество пищи выше. Сергей фыркнул. Ответ был настолько в духе ХРАЗа, сухой, практичный, что он не выдержал и рассмеялся. Смех получился короткий, сдавленный, но настоящий. — Ты неисправим, — сказал он. — Я интерфейс, капитан. Я не подлежу исправлению. — Ну да, ну да. Интерфейс, который советует сменить столовую, потому что там вкуснее кормят. Ты точно интерфейс? ХРАЗ промолчал. Но в этом молчании Сергею почудилась улыбка. Не на лице, в голосе. В том, как он замолчал, будто давая Сергею возможность самому додумать ответ. И Сергей додумал. Неделю спустя он нашел мертвую зону. Это случилось случайно. Он шел через парковую зону, куда обычно не заходил, потому что маршрут не предусматривал. Но в тот день он плюнул на маршрут. Захотелось просто погулять. И он заметил: здесь нет камер. Точнее, камеры были, но, когда он подходил к памятнику Ленина, стандартному бюсту посреди аккуратной аллеи, в перчатке начинался легкий треск. Эхо. Мертвая точка, где микрофоны давали сбой. Он постоял перед памятником. Потом медленно, будто пробуя воду, произнес: — ХРАЗ. Ты меня слышишь? Треск усилился. Голос ХРАЗа донесся глухо, с искажениями: — Сигнал… нестабилен. Рекомендую покинуть… зону… — Понял, — сказал Сергей. — Запомню. И запомнил. Теперь у него было место, где можно говорить без лишних ушей. Он не знал пока, зачем ему это нужно. Но чувствовал: пригодится. А в аппаратной Сеченов стоял за спиной Захарова и смотрел на экран, где Нечаев, задрав голову, разглядывал памятник. — Он нашел мертвую зону, — сказал Сеченов. Голос был ровным, но пальцы, сжимавшие спинку кресла, побелели. — Он не должен был туда заходить. — Он отклонился от маршрута, — ответил Захаров. — Это в пределах допустимого. — В каких пределах?! — Сеченов сорвался на фальцет. — Он выучил всех статистов, он заметил сбои, он задает тебе вопросы, которые не предусмотрены протоколом, а теперь еще и мертвые зоны ищет! Это не объект, это стихийное бедствие! Захаров развернулся в кресле и посмотрел на Сеченова снизу вверх. Взгляд был спокойный, слишком спокойный для человека, чей эксперимент только что дал трещину. — Ты сам хотел живого, Дима. Ты его получил. Сеченов замолчал. Он смотрел на Харитона и не узнавал его. Что-то изменилось в этом сухом, колючем человеке, что-то неуловимое, но очень важное. Как будто он перестал быть просто наблюдателем. — Ты к нему привязался, — медленно произнес Сеченов. — Ты, который людей на дух не переносит. Ты привязался к объекту. — К Нечаеву, — поправил Захаров. — Его фамилия — Нечаев. — Да плевать, как его фамилия! — Сеченов стукнул ладонью по столу. — Он — объект! Подопытный! Ты не можешь к нему привязаться, это ломает весь эксперимент! Если ты сейчас не возьмешь себя в руки… — То что? — перебил Захаров. Он поднялся с кресла, и они оказались лицом к лицу. — Ты прекратишь проект? Выключишь павильон? Вернешь его в реальный мир, где у него никого нет? Или просто сотрешь ему память и начнешь заново? Что ты сделаешь, Дима? Сеченов молчал. Захаров выдержал паузу и продолжил. Тихо, без вызова, просто как констатировал факт: — Ты ничего не сделаешь. Потому что он лучший испытуемый за всю историю. И потому что тебе самому интересно, чем это кончится. А я тебе скажу чем. Он уже все понял. Не сформулировал, но понял. Он смотрит на твоих статистов и видит их насквозь. Он смотрит на твои декорации и считает их фальшивыми. И единственное, во что он пока верит, — это мой голос. Так что не мешай мне делать мою работу. Он сел обратно в кресло, поправил очки и уставился в монитор. Сеченов постоял еще минуту, потом резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. Захаров посмотрел на экран. Нечаев все еще стоял у памятника и о чем-то думал. Лицо было сосредоточенное, но не злое. Скорее… печальное. Как у человека, который разгадал фокус, но не знает, радоваться этому или огорчаться. Харитон вдруг понял, что тоже не знает. Эксперимент трещал по швам. Объект вышел из-под контроля. Сеченов на грани истерики. Все летело к черту. Но когда Нечаев, стоя у памятника, вдруг улыбнулся — не зло, не горько, а почти тепло, — Захаров почувствовал, что ему все равно. Плевать на протокол. Плевать на проект. Лишь бы этот человек продолжал улыбаться. Лишь бы он не перестал задавать свои невозможные вопросы. Лишь бы не замолчал.