Глава 16. Инъекция шума

***

Глава 16. Инъекция шума

***

Портативное «Чистое зеркало» лежало на столе и мигало зелёным светодиодом. Лев сидел напротив и смотрел на него уже двадцать минут. Он знал, что рано или поздно придётся это сделать. Знал с того момента, как нашёл прибор в квартире Ветровой. Он не хотел. Но другого способа понять, как работает технология, не было. Теоретически всё просто: надеть наушники, включить прибор, послушать низкий гул. Тот самый, который двадцать три года назад уже звучал в его голове во время первой сессии. Только теперь он не ребёнок, которого обманули, сказав, что это диагностика. Теперь он знает, на что идёт. Он взял наушники — мягкие, с маркировкой «Л» и «П», — и надел. Провода тянулись к чёрной коробочке. Палец лёг на колёсико регулировки. — Если ты это делаешь, — сказал он вслух, — то запиши. Он включил диктофон на телефоне и положил рядом. Потом закрыл глаза и повернул колёсико. Гул начался сразу — низкий, ритмичный, похожий на многократно замедленное сердцебиение. Такой же, как на кассете, но чище, без аналогового шипения старой плёнки. Лев сидел и слушал, и внутри него что-то отвечало на этот звук — что-то, что долго спало, а теперь начало просыпаться. Первая минута прошла спокойно. Гул просто звучал — ни громче, ни тише. Лев отмечал параметры: частота около сорока герц, ритм — четыре удара в секунду с вариацией на каждом четвёртом. Ничего особенного. На второй минуте он заметил, что гул начал меняться. Он не становился громче, но как будто приближался. Если сначала он звучал в наушниках, то теперь — где-то внутри, на границе слуха и ощущения. Как будто звук миновал уши и проникал прямо в мозг. На третьей минуте Лев почувствовал то, чего боялся больше всего. Слово. Оно не было произнесено. Он не услышал его ушами. Но оно возникло — не внутри, а где-то на границе между его сознанием и чем-то чужим. Как будто кто-то стоял за тонкой перегородкой и шептал. «Слушай». Лев открыл глаза. В комнате никого не было. Только он, стол, прибор, наушники. Он хотел снять наушники, но не снял. Ему нужно было знать, что будет дальше. Он повернул колёсико на одно деление громче. Гул усилился. И вместе с ним усилилось слово. «Слушай. Ты — это я». Лев узнал эту фразу. Марк Сенин писал её на стенах своей квартиры. «Я — это не я». Так он пытался бороться. Но голос утверждал обратное. «Ты — это я. Я — это ты. Мы — одно». Теперь голос звучал отчётливее. Он не имел тембра — ни мужского, ни женского, ни высокого, ни низкого. Он был как вода: принимал форму сосуда, в который попадал. Если бы Лев ожидал услышать Ветрову, он услышал бы Ветрову. Если бы он ожидал Громова — услышал бы Громова. Но он не ожидал никого, и голос оставался безликим. «Ты был пуст. Я тебя заполнил. Ты был тишиной. Я стал твоим звуком». Лев сжал подлокотники кресла. Пальцы побелели от напряжения. Где-то на периферии сознания он отмечал физические реакции: пульс поднялся до девяноста, зрачки расширились, кожа на висках стала горячей. Но центр его внимания был занят голосом — первым в его жизни внутренним голосом, который не был его собственным. «Ты ищешь Ветрову. Ты не найдёшь её. Она моя. Ты тоже будешь мой. Ты уже мой. Ты просто ещё не понял». Лев сорвал наушники. Гул исчез мгновенно, но эхо осталось — как звон в ушах после слишком громкого концерта. Он тяжело дышал. Сердце колотилось так, что он слышал его без всяких приборов. Но голос замолчал. Он сидел неподвижно, приходя в себя. Прошла минута. Две. Три. Тишина возвращалась — не та абсолютная тишина, которую он знал всю жизнь, а тишина после шума. Как будто кто-то кричал в пустом зале, а теперь эхо медленно затихало. Лев потянулся к диктофону и нажал остановку записи. Потом включил воспроизведение, чтобы услышать себя со стороны. Из динамика донёсся его собственный голос — но не тот, каким он привык его слышать. Голос был чужим. Он произносил слова, которых Лев не говорил. «Я — инструмент. Я выполняю волю». Он остановил запись. Рука, державшая телефон, дрожала. Он не говорил этих слов. Он помнил каждую секунду эксперимента: гул, чувство чужого присутствия, слово «слушай». Но «я — инструмент» — этого не было. Или было? Или он сказал это, но не запомнил? Или голос, проникнув в него, говорил сам. Лев отложил телефон и закрыл лицо руками. Кожа была горячей. В висках пульсировало. Но хуже всего был не страх — хуже всего было то, что где-то внутри, под страхом, он чувствовал облегчение. Как будто пустота, в которой он жил всю жизнь, наконец заполнилась. Как будто он долго стоял на пороге тёмной комнаты, и вот в ней зажгли свет. Пусть даже чужой свет. — Нет, — сказал он вслух. Слово прозвучало громко в пустой квартире. Он повторил его — уже тише, но твёрже. — Нет. Ты не я. Я — это я. Это была та самая фраза, которую Сенин писал на стенах. Только теперь Лев понимал, зачем Сенин это делал. Это была не просьба о помощи. Это была самозащита. Единственный способ напомнить себе, где заканчиваешься ты и начинается голос. Он встал, подошёл к окну и распахнул форточку. Морозный воздух ударил в лицо — отрезвляющий, чистый. За окном спал город. Жёлтые огни фонарей дрожали в лужах. Где-то лаяла собака — низкий, грудной лай, переходящий в вой. Лев смотрел на улицу и впервые в жизни завидовал обычным людям. Тем, кто слышит свой внутренний голос с рождения и считает это само собой разумеющимся. Они не знают, каково это — получить голос извне, как пересаженный орган, который тело пытается отторгнуть. Он закрыл форточку и вернулся к столу. Взял телефон, пролистал запись до конца. После фразы «Я — инструмент. Я выполняю волю» шла тишина. Потом — ещё одна фраза, которую он не заметил при первом прослушивании. Еле слышная, шёпотом: «Иди в бункер. Объект 0 должен быть завершён». Голос был не его. Но говорил он его ртом. Лев выключил телефон и долго сидел в темноте. Теперь он знал две вещи. Первое: Громов не лгал, когда говорил, что голос уже внутри. Второе: голос хотел, чтобы Лев пошёл в бункер на Бехтерева. Именно туда, куда Громов дал адрес. Это была ловушка. Но, возможно, единственный путь к Ветровой. Он встал и начал собираться. Надел пальто, проверил карманы: диктофон, телефон, фонарик, нож. Подумал — и взял портативное «Чистое зеркало». Оно могло пригодиться. У двери он остановился. Внутри что-то звучало — уже не гул, а эхо. Как будто голос замолчал, но оставил после себя след. Отпечаток. Зародыш. Он вышел в ночь. Бункер ждал его. И где-то там, в абсолютной тишине под землёй, сидела женщина, которая создала этот голос и теперь не могла от него сбежать. Если она ещё была жива.