Глава 17. Предательство эха

***

Глава 17. Предательство эха

***

До рассвета оставалось два часа. Лев сидел в офисе и перебирал в уме всё, что знал, — не словами, а узлами связей, которые заменяли ему логические построения. Узлы затягивались в петлю. Громов дал адрес бункера. Громов дал флешку с записью Ветровой. Громов сказал, что он — единственный, кто пытается остановить голос. Но голос внутри Льва — тот самый, который проснулся после кассеты и усилился после эксперимента с прибором, — велел идти в бункер. Теперь Лев знал, что Громов и голос заодно. Или голос использовал Громова. Или Громов использовал голос. В любом случае бункер был ловушкой. Но Ветрова могла быть там. Единственная, кто знала, как отключить протокол. Он встал и подошёл к карте города, висевшей на стене. Улица Бехтерева, дом пять. Институт мозга человека. Старый корпус, подвал, бункер пятидесятых годов. Место, где тишина абсолютна. «Мёртвая зона». Он провёл пальцем по карте — от офиса до Института. Двадцать минут на машине. Полчаса пешком. Путь лежал через Петроградскую, мимо клиники Громова. Можно было бы заехать туда, но что это даст? Громов не признается. Громов будет лгать дальше. Телефон завибрировал. Сообщение от Сомова. «Звягинцев в больнице. Врачи говорят — психоз. Но есть странность: перед тем как его увезли, он пять раз повторил одну и ту же фразу. "Идите в бункер". Санитары думают, бред». Лев похолодел. Звягинцев говорил то же самое. «Иди в бункер». Голос внушал эту команду всем заражённым. Всем ретрансляторам. Значит, бункер был не просто ловушкой для Льва — он был точкой сбора. Голос созывал туда всех. Для чего? Он набрал Сомова. — Андрей, мне нужна информация по старому корпусу Института мозга на Бехтерева. Подвальные помещения. Есть ли там что-то действующее? — Ты вообще спишь? — Сомов зевнул, но в голосе уже не было сонной мути. — Институт мозга... Старый корпус закрыт лет десять. Там вроде была лаборатория сенсорной депривации, но её законсервировали в девяностых. А что? — Мне нужно знать, поступало ли туда электричество в последние дни. Любая активность. — У меня нет доступа к таким данным. Но могу запросить через знакомого в «Ленэнерго». Это срочно? — Очень. — Дай мне час. Лев отключился и сел обратно в кресло. Час. За час голос внутри него может усилиться. За час Громов может понять, что его план раскрыт. За час Сенин может навсегда исчезнуть. Он закрыл глаза и прислушался к тому, что звучало внутри. Гул стал тише, но он не исчез. Он был там — как низкая нота органа, которая длится и длится, даже когда музыкант уже убрал руки с клавиш. И под этим гулом — почти неслышное, на границе восприятия — слова. «Иди в бункер. Ты нужен. Мы ждём». Лев открыл глаза. — Нет, — сказал он вслух. — Я не приду. Гул не ответил, но Льву показалось — на мгновение, на долю секунды, — что в тишине прозвучал смех. Беззвучный. Холодный. Он встал и начал собираться. Нужно было ехать в бункер, но не так, как хотел голос. Не одному. И не с пустыми руками.

***

До рассвета оставался час, когда в дверь постучали. Лев замер. Он не ждал гостей. Сомов не мог приехать так быстро. Вера не знала его адреса. Сенин не стал бы стучать. Он подошёл к двери и посмотрел в глазок. На лестничной клетке стоял человек. Мужчина. Лет сорока. Обычное лицо, серое пальто, кожаный портфель в руке. Он был похож на чиновника средней руки — такие приходят описывать имущество или вручать повестки. Но Лев заметил детали: зрачки расширены неравномерно, левый на полмиллиметра шире правого. Пальцы, сжимавшие ручку портфеля, дрожали с частотой, которую Лев уже знал. Заражённый. — Кто? — спросил Лев через дверь. — Мне нужен Кронин. У меня информация о Ветровой. — От кого? — От Громова. Он просил передать лично. Лев открыл дверь, но оставил цепочку. Человек не попытался войти. Он стоял и смотрел прямо перед собой — не на Льва, а сквозь него. — Что за информация? — Громов сказал: «Бункер открыт. Она ждёт. Приходите до рассвета, иначе будет поздно». И ещё он просил передать это. Человек открыл портфель и достал конверт. Жёлтый, плотный, согнутый пополам. Такой же, как тогда в кофейне. Такой же, как в заброшенном кинотеатре. Лев взял конверт. Человек тут же развернулся и ушёл — не попрощавшись, не дожидаясь ответа. Его шаги простучали по лестнице и стихли. Лев закрыл дверь и вскрыл конверт. Внутри лежала фотография. Старая, чёрно-белая, с белыми уголками от магнитного альбома. На снимке — женщина с мальчиком. Женщина улыбалась, мальчик смотрел в объектив серьёзно, без улыбки. Ему было около одиннадцати. Лев узнал себя. Узнал мать. Фотография была сделана во дворе их старого дома, он помнил этот двор: песочница в форме корабля, ржавые качели, тополь, который спилили через год после смерти матери. Он не видел этого снимка много лет. Он вообще не знал, что такой снимок существует. Он перевернул фотографию. На обороте — надпись от руки, почерком Ветровой: «Объект 0, возраст 11 лет. За месяц до первой сессии. Предоставлено матерью». Мать передала Ветровой его фотографию. Мать, которая в отчаянии искала помощи и нашла молодую аспирантку. Мать, которая не знала, что её сына используют как подопытного. Лев сжал фотографию в руке. Бумага была холодной и скользкой. Он не чувствовал гнева — он не умел называть эмоции словами. Но где-то в груди формировался тугой узел, и этот узел требовал действия. Громов прислал снимок не для информации. Это была приманка. И предупреждение. «Мы знаем о тебе всё. Мы знали о тебе всегда. Ты — наш». Лев убрал фотографию во внутренний карман пальто, туда же, где лежали письма матери. Затем он открыл сейф — маленький, встроенный в стену за шкафом, — и достал пистолет. Старый ПМ, доставшийся от отца. Он не носил его с собой обычно, но сегодня был особый случай. Он проверил обойму, загнал патрон в патронник и сунул пистолет в кобуру под пальто. Теперь можно было ехать.

***

Телефон зазвонил, когда Лев уже стоял у двери. Сомов. — Лёва, я пробил по «Ленэнерго». Старый корпус на Бехтерева. Там зафиксировано потребление электричества. Последние три дня. Кто-то включил рубильник. — Спасибо. — Подожди. — Сомов замялся. — Там ещё кое-что. На твой запрос по отпечатку из квартиры Сенина. Мы проверили базу. Отпечаток принадлежит не только Громову. — А кому ещё? — Женщине по имени Ева Аркадьевна Штерн. Бывшая ассистентка Ветровой. Уволена из университета три года назад за подлог документов. С тех пор не работает. Числится пропавшей без вести с декабря прошлого года. Ева. Ассистентка. Имя не упоминалось ни в дневниках Ветровой, ни в бумагах из лаборатории. Но её отпечаток был в квартире Сенина. — Спасибо, Андрей. — Лёва, что у тебя за дело? Я ничего не понимаю, но мне это не нравится. Может, подключим официальное следствие? — Пока нет. Если я не выйду на связь через сутки — тогда подключай. Он отключился и вышел. Рассвет уже занимался над городом — серый, мутный, без солнца. Снег, падавший всю ночь, превратился в слякоть под колёсами редких машин. Лев завёл двигатель и выехал на пустую Лиговку. Ева Штерн. Ещё одно имя. Ещё один игрок. Женщина, которая исчезла, но чьи пальцы оставили след на стекле в квартире Сенина. Может быть, это она управляла голосом. Может быть, это она держала Ветрову в бункере. Может быть, это она была настоящим автором «Чистого зеркала», а Ветрова и Громов — лишь её инструментами. Внутри снова зазвучал гул. Теперь он не был фоновым — он нарастал, как будто приближался к источнику. Или источник приближался к нему. «Ты едешь. Хорошо. Мы ждём». Лев стиснул руль. Голос внутри становился громче. И он не знал, сколько ещё сможет ему сопротивляться.