Часть 2

Глава 2. Его девочка

Она сидела на холодном полу прихожей, привалившись спиной к двери, за которой всё ещё отдавался эхом его смех. Сволочь. Какая же он сволочь. Глаза щипало от непролитых слёз, но Полина запретила себе реветь. Хватит. За эти полгода она выплакала целое море. А он… он даже не похудел. Стоял там, в лифте, красивый до тошноты, в своей чёрной косухе, с этой своей ленивой, пошлой ухмылкой, прожигая её взглядом, полным презрения. Она обхватила колени руками и уткнулась в них лбом. Проклятая память, услужливо подсунувшая то, что она так старательно пыталась забыть. Его поцелуи. Не те, показные, грубые, которыми он награждал её при всех, вбивая в стену институтского коридора, чтобы все видели, чья она. А настоящие. Те, что были только для неё. Когда среди ночи он пробирался к ней в комнату через балкон второго этажа, пахнущий бензином, ночным воздухом и чем-то щемяще родным. Он зарывался руками в её распущенные светлые волосы, наматывал их на кулак, заставляя запрокинуть голову, и целовал. Медленно, тягуче, с каким-то отчаянным голодом, будто она была его единственным источником кислорода. — Малыш… — шептал он тогда, отрываясь от её губ лишь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. Его большой палец скользил по её скуле, очерчивал линию челюсти, спускался на шею, чувствуя, как бешено колотится пульс. — Трясёшься, Кнопка. Холодно? — Нет, — выдыхала она, сгорая от одного его прикосновения. — Это из-за тебя, придурок. И он улыбался. Не той наглой ухмылкой, а настоящей, тёплой, от которой у неё подкашивались ноги. Его руки, тяжёлые, с разбитыми в драках костяшками пальцев, становились невероятно нежными, когда касались её. Он мог часами водить кончиками пальцев по её позвоночнику, вырисовывая татуированные узоры на её коже, заставляя её выгибаться и жалобно скулить от нетерпения. Их первый раз. Это случилось спустя полгода их отношений. Он тогда был терпелив, нежен и чертовски настойчив. Она помнила, как дрожали его руки, когда он расстёгивал на ней блузку. Помнила его хриплый шёпот, опаляющий ухо: «Больно? Потерпи, моя хорошая. Сейчас всё пройдёт. Я обещаю». И он сдержал обещание. С ним было больно лишь в первую секунду, а потом мир взорвался фейерверком ощущений, о существовании которых она и не подозревала. Он был её первым. Единственным. И за эти полгода после их разрыва она не подпустила к себе никого. Просто не могла. Каждый раз, когда кто-то пытался к ней подкатить, перед глазами вставала его тень, и внутри всё сжималось от тошноты. А потом появился Лайм. Полина с силой сжала виски, отгоняя ненавистный образ белобрысого Кисляка. Руслан влился в их компанию как-то незаметно, через гонки. Он тоже гонял на мотоцикле, и Барс, узнав его и признав в нём достойного соперника на трассе, зауважал его. Полина же Лайма невзлюбила с первого взгляда. Было в нём что-то скользкое, липкое, как болотная тина. Слишком сладкая улыбка, слишком пристальный взгляд, который он бросал на неё, пока Барс не видел. — Чего такая хмурая, Солнышко? — пропел он однажды, когда Барс с Валом отошли за пивом. Лайм нагло заблокировал её на кухне, опираясь руками на столешницу по обе стороны от неё. — Барс тебя совсем не веселит? Я бы на его месте не оставлял такую сладкую киску одну. — Убери руки, гнида, — прошипела Полина, пытаясь отпихнуть его. — Или я позову Диму. — Зови, — оскалился он, но отошёл, подняв руки в притворной капитуляции. — Только он тебе не поверит. Мы же просто разговаривали, правда? А слово такой шлюхи, как ты, против моего… сама понимаешь. Она ничего не рассказала Барсу. Испугалась. Дима был вспыльчив, как порох, и она боялась, что он полезет в драку с Лаймом, покалечит его и у него будут проблемы. А Лайм только этого и добивался. Он постоянно провоцировал его на трассе, подрезал, списывал на случайность. Полина лишь просила Барса быть осторожнее, а он в ответ смеялся, целовал её в лоб и называл «параноиком» в юбке. А потом была та вечеринка. Последняя. У Вала на даче. Лайм подлил ей что-то в коктейль. Полина помнила всё урывками. Помнила, как голова стала тяжёлой и чужой. Помнила, как Лайм, гадко улыбаясь, помог ей подняться на второй этаж — «проветриться». Дальше — провал. Она очнулась на кровати, раздетая до белья, а на пороге стоял Барс. Его глаза, в которых клубилась такая чёрная, ледяная ярость, что она мгновенно протрезвела. — Ну что, Малыш, — выплюнул он, брезгливо глядя на неё, — натрахалась? Лайм, значит, не только на трассе меня обставить может, да? В дверях за его спиной маячил сам Кисляк с разбитой губой и мерзкой ухмылкой превосходства. — Дим, я… он подлил… мне плохо… — залепетала она, тщетно пытаясь прикрыться покрывалом, чувствуя себя абсолютно голой и униженной. По телу бежали мурашки стыда, руки дрожали, а в висках стучало так, что тошнило. — Вали из моей жизни, — отрезал он, даже не дослушав. Его голос звучал как выстрел. — Ты для меня умерла. Грязная, лживая сука. Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась штукатурка. А она осталась, уничтоженная, раздавленная, в слезах и трясущаяся, даже не понимая до конца, что произошло. Сил подняться не было, внутри всё сжалось в ледяной ком. Лика с Дилей потом нашли её и отпаивали водой, собирая её по кусочкам. Они единственные поверили ей, единственные остались на её стороне. И вот теперь он её сосед. Полина подняла голову с колен и вытерла слёзы рукавом толстовки. Она глубоко вздохнула, заставляя себя собраться, и мрачно посмотрела на дверь, за которой жил Барс. Воспоминания обожгли кислотой, оставив во рту металлический привкус несправедливости. — Ну уж нет, Барсик, — зло прошептала она в пустоту своей новой квартиры. — Ты сломал меня один раз. Второго не будет. Я тебе этого не прощу. Никогда.