Часть 3

Глава 3. Утренняя пробежка и воспоминания

Солнце только начинало золотить крыши спального района, когда Полина, собрав волосы в небрежный пучок, выскользнула из квартиры. Утренняя пробежка была её способом проветрить голову, избавиться от липких кошмаров, в которых снова был он. Белый топ с открытой спиной, короткие велосипедки, наушники в ушах. Свежий ветер в лёгкие — и ни одной мысли о Барсе. Она почти бесшумно сбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и толкнула тяжёлую дверь на площадку первого этажа. И застыла. У почтовых ящиков, перегородив проход, стояли двое. Лорд, натягивая поводок, радостно замолотил обрубком хвоста, заскулил, рванув к знакомому человеку. Барс резко одёрнул пса, переводя взгляд на Полину. Его лицо, ещё секунду назад расслабленное, мгновенно окаменело. Рядом с ним, прислонившись плечом к стене и мерзко ухмыляясь, стоял Кисляк. — О, какие люди, — протянул Лайм, смерив её липким взглядом с ног до головы. — Туманова, ты с какого района? Заблудилась, крошка? Полина натянула наушники плотнее, давая понять, что не слышит и не хочет слышать. В груди предательски кольнуло. Она не смотрела на Барса, но чувствовала его тяжёлый взгляд каждой клеточкой кожи. Сжав зубы, она просто протиснулась мимо них, стараясь не касаться, и толкнула входную дверь. — Аппетитная попка для утренней пробежки, да, Барс? — донеслось ей в спину приглушённое хихиканье Лайма. Ответа Димы она уже не услышала. Захлопнув дверь, она сорвалась на бег, растворяясь в утренней прохладе. Дима стоял, сжимая поводок так, что побелели костяшки пальцев. Лорд скулил, рвался следом за ушедшей девушкой, не понимая, почему хозяйка не остановилась погладить его. — Захлопнись, Лайм, — бросил он безжизненным голосом, толкая дверь на улицу. Утренний свет резанул по глазам. — Да ладно тебе, чего ты завёлся? — Кисляк поплёлся следом, пиная камешек. — Подумаешь, бывшая. Их знаешь сколько? Забудь. Но Барс его уже не слушал. Он шёл по тропинке вдоль стадиона, отпустив Лорда на длинный поводок, а взглядом следил за маленькой фигуркой в белом, которая пружинистым шагом удалялась по аллее. Солнце путалось в её светлых волосах, и что-то внутри него надломилось с тихим, почти неслышным хрустом. Он опустился на скамейку, закурил, жадно затягиваясь, и позволил себе вспомнить. То, что гнал от себя месяцами. Мать. Елена Викторовна, которая души не чаяла в Полине. Когда он только привёл её знакомиться, эта мелкая блондинка с огромными, как у оленёнка, глазами очаровала его мать с первой секунды. Она смеялась её шуткам, помогала на кухне, а потом они втроём пили чай, и мать смотрела на Полину с такой теплотой, какой он не видел у неё даже к нему. После разрыва мать не сказала ни слова упрёка. Только однажды, когда он в очередной раз напился и притащился к ней, она погладила его по голове и тихо сказала: «Ты дурак, Дима. Такую девочку потерял. Я никого, кроме Полины, видеть рядом с тобой не хочу». И ведь действительно, ни одна другая не воспринималась. Он пробовал. Приводил каких-то девиц — ярких, крикливых, доступных. Мать смотрела на них сквозь очки, вежливо здоровалась и удалялась в свою комнату, а потом сухо роняла: «Не твоё, сынок». И была права. Они все были не она. Не его. Она, Полина, была его девочкой. Его Малыш. Его Кнопка. Смешная, нежная, иногда такая стервозная, что хотелось придушить, а через секунду — целовать до потери пульса. Как она утыкалась носом в его шею, когда они лежали в кровати, перебирая пальцами его татуировки. Как шептала «мой Барсик», и от этого дурацкого прозвища у него сводило челюсть от нежности. Как доверчиво раскрывалась ему навстречу, отдавая всю себя, дрожа в его руках, и стонала его имя, сжимая простыни маленькими пальцами. Она была его первой настоящей. И единственной. Он понимал это сейчас, глядя, как она лёгкой ланью бежит прочь, не удостоив его даже взглядом. Сигарета обожгла пальцы. Дима выругался сквозь зубы, раздавил окурок об урну. Лорд, почуяв его состояние, положил тяжёлую голову ему на колено, заглядывая в глаза. — Что, псина, — хрипло прошептал он, почёсывая пса за ухом, — тоже скучаешь? Воспоминания о том, как она готовила его любимые блинчики по утрам, смешно морщила носик, читая нотации за очередную драку, и ждала его после гонок с пледом и термосом чая, накрыли с головой. Он помнил, как засыпал, уткнувшись в её волосы, пахнущие ванилью и карамелью, и как впервые за долгое время чувствовал себя не опасным отморозком, а просто парнем, нужным кому-то. Он видел, как она исчезает за поворотом, и в душе ворочалась тяжёлая, ядовитая змея. Ярость на Лайма, на самого себя, на ту дурацкую гордость, что не позволила ему тогда выслушать её до конца. Но подойти, окликнуть, попытаться что-то исправить? Нет. Слишком много грязи налипло. Слишком глубоко он загнал свою боль, превратив её в броню. — Домой, Лорд, — скомандовал он резко, вставая. Пёс неохотно поднялся, оборачиваясь туда, где только что скрылся белый силуэт. Барс в последний раз взглянул на пустую аллею. Внутри всё горело, но он снова спрятал это за привычной ледяной маской. Он не простит. Не забудет. Но видеть её каждый день и знать, что она больше никогда не будет его Кнопкой, было невыносимо.