Часть 12

Глава 12. Разговор с матерью

Полина перестала выходить из дома. Совсем. На звонки не отвечала, сообщения не читала. Шторы в её окнах были задёрнуты круглые сутки. Только по вечерам, когда солнце клонилось к закату, она выбиралась на балкон с фотоаппаратом — снимала самолёты, заходящие на посадку. Единственное, что ещё приносило ей подобие покоя. В чате «ТУСА» стояла тревожная тишина. Среда 14:23 Дилара: Кто-нибудь видел Полину? Она третий день не приходит в универ. Я стучала к ней вчера — тишина. Лёха: Я тоже стучал. Глухо. Вал: Может, заболела? Или к родителям уехала? Егор: Я видел свет в её окнах ночью. Она дома. Просто не открывает. Лика: Да что вы как наседки, ей-богу. Не хочет общаться — её право. Дилара: Лика, заткнись. Ты не понимаешь. Она НИКОГДА не пропускала пары. Даже с температурой ходила. Вал: Надо кому-то из нас просто взломать дверь. Серьёзно. Лёха: Вал, не тупи. Это уголовка. Лайм: Да хорош панику разводить. Сидит дома, смотрит сериалы, жрёт мороженое. Девчачье дело. Дилара: Лайм, я тебя когда-нибудь ударю. Очень сильно. Вал: Кто-нибудь знает, где Барс? Он не отвечает третий день. Лёха: Бухает. Я заходил вчера. Он сидел в темноте, Лорд голодный, везде бутылки. Я Лорда покормил и ушёл. Он меня даже не заметил. Барс действительно бухал. Третий день. Четвёртый. Пятый. Он перестал различать дни недели. Просыпался на диване, на полу, один раз — в ванной, прижимаясь щекой к холодному кафелю. Лорд смотрел на него с укоризной, и пёс был единственным живым существом, которое ещё могло вытащить его на улицу. Короткая прогулка, снова бутылка, снова темнота. Он помнил её лицо. То, как она кричала: «Я тебе не Малыш!». То, как дрожали её губы. То, как она сползала по двери, а он стоял по ту сторону и не мог заставить себя уйти. А потом она перестала выходить. Совсем. И он знал — это из-за него. Из-за того, что он сделал. На шестой день он не выдержал. Сел на мотоцикл, пьяный в хлам, каким-то чудом не разбился по дороге и приехал к матери. Елена Викторовна открыла дверь и ахнула. Её сын, её сильный, высокий, красивый мальчик, стоял на пороге бледный, с трясущимися руками, с воспалёнными глазами и запахом перегара, от которого слезились глаза. — Димочка... — выдохнула она, втаскивая его в квартиру. — Господи, что с тобой? — Мам... — его голос сорвался. — Мама... Она провела его в гостиную, усадила на диван, хотела пойти за чаем, но он вцепился в её руку с такой силой, что она испугалась. — Не уходи. Пожалуйста. Посиди со мной. И она села. А он, её взрослый сын, который с пятнадцати лет строил из себя крутого, опасного парня, лёг головой на её колени и закрыл глаза. Прямо как в детстве, когда ему снились кошмары. — Рассказывай, — тихо сказала она, гладя его по тёмным, спутанным волосам. — Всё рассказывай. И он рассказал. Пьяным, сбивчивым, ломаным голосом. О том, как встретил Полину впервые — она стояла на обочине и снимала самолёты, и ветер трепал её светлые волосы. О том, как влюбился сразу, насмерть, хотя никому бы в этом не признался. Как она стала его Малыш, его Кнопка, его девочка. Как он впервые за много лет почувствовал себя не просто отморозком Барсом, а кем-то нужным. Как засыпал, уткнувшись в её волосы, и впервые за долгое время спал без кошмаров. А потом — о той вечеринке. О Лайме. О том, как увидел её полуголой на кровати, и что-то внутри него сломалось с хрустом. — Она говорила, что он ей что-то подлил, — бормотал он, глядя в потолок невидящими глазами. — А я не слушал. Я просто... я не мог. Я поверил Лайму. А ей — нет. И теперь... Он замолчал. Елена Викторовна продолжала гладить его по голове, чувствуя, как сердце разрывается от боли за сына. — Теперь что? — подтолкнула она его. — Теперь она нас всех ненавидит. Меня особенно. Мы... мы устроили тусовку у меня. Громко. Она пришла ночью, в пижаме, у неё живот болел... эти дни у неё были... а я... Он запнулся. Зажмурился. Кулаки сжались. — А ты что? — Я нажрался и сказал ей... я помнил её цикл. Я подошёл к ней, схватил её и шепнул на ухо, при всех, что знаю про её месячные. Что знаю другой способ снять боль. Пошло. Грязно. Я хотел... я хотел, чтобы она осталась. А вместо этого просто унизил её. При подругах. При Лайме. При всех. Елена Викторовна замерла. Её рука остановилась на его волосах. — Дима... — её голос дрогнул. — Это очень, очень плохо. — Я знаю, — прошептал он. — А потом, через полторы недели... я снова напился. Пошёл к ней. Она не хотела открывать, а я вломился к ней. Я... я прижал её к стене. Говорил, что прощу её измену. Что трахну её, и всё будет как раньше. Она ударила меня коленом в пах. Я перехватил её ногу и зажал. Между своих. Я держал её, мам. Я её держал силой, и она не могла вырваться. Она кричала, чтобы я убирался. А я... я нюхал её волосы. Как псих. Он резко сел, отстраняясь от матери. Его плечи тряслись. По щекам текло что-то мокрое, и он даже не пытался это скрыть. — Я стал тем, кого ненавижу. Я стал как отец. Я чуть не... я мог... если бы она не вытолкала меня... — Но ты же ушёл? — тихо спросила мать, и в её голосе был страх. Настоящий, ледяной страх. — Ушёл. Она вытолкала меня и закрылась. Но теперь она вообще не выходит из дома. Уже неделю. Из-за меня. Она боится. Она боится меня, мам. И правильно делает. Елена Викторовна долго молчала. Её руки, всё ещё лежащие на его голове, чуть подрагивали. Она смотрела на своего сына — сломленного, пьяного, раздавленного чувством вины — и видела маленького мальчика, который когда-то плакал, когда отец в очередной раз не пришёл на его день рождения. Мальчика, который вырос и построил вокруг себя броню из кулаков, гонок, татуировок и показного пофигизма. Но броня треснула. И внутри оказался просто парень, который любил девочку. И разрушил всё своими руками. — Дима, — сказала она наконец, и голос её был твёрд. — Ты должен остановиться. Прямо сейчас. Алкоголь — в помойку. И ты никогда, слышишь, никогда больше не подойдёшь к ней, пока ты пьян. Ты понимаешь меня? — Понимаю. — Ты причинил ей боль. Очень сильную. И то, что ты сделал в её квартире... это уже не просто «плохо». Это преступление, Дима. Ты хоть это осознаёшь? — Осознаю, — его голос был едва слышен. — Ты должен дать ей время. И пространство. Не трогай её. Не подходи. Не пиши. Пока ты не разберёшься с собой — ты для неё опасен. А я не хочу, чтобы мой сын был опасен для девушки, которую я до сих пор считаю лучшей из тех, кого ты приводил. Он поднял на неё глаза. Красные, опухшие, полные такой муки, что у неё сжалось сердце. — Я люблю её, мам. Я до сих пор её люблю. Но я всё испортил. Она мне не верит. И никогда не поверит. — Может, и нет, — честно ответила мать. — Но начать стоит с того, чтобы перестать быть мудаком. Прости за грубость. Он невесело усмехнулся. — Прощаю. Елена Викторовна поднялась, подошла к серванту и достала оттуда фотографию в рамке. Они с Полиной, прошлым летом, на даче. Полина смеётся, держит в руках букет полевых цветов. Светлая, солнечная, живая. — Вот такой я её помню, — сказала она, ставя рамку перед сыном. — И вот такой она была с тобой. Счастливой. Ты можешь стать тем, кто вернёт ей эту улыбку. Или тем, кто погасит её навсегда. Выбор за тобой. Барс смотрел на фотографию. На её смеющиеся глаза. На ямочку на щеке. На цветы в тонких пальцах. И внутри что-то надломилось окончательно — уже не со злостью, а с тихой, горькой решимостью. — Я исправлю, — сказал он глухо. — Не знаю как. Но исправлю. Мать ничего не ответила. Просто снова села рядом, положила его голову себе на колени и гладила по волосам, пока он не уснул — измученный, опустошённый, но впервые за долгое время выговорившийся до конца. За окном шёл дождь. Фотография Полины стояла на столе и смотрела на них обоих, а Лорд, которого Елена Викторовна предусмотрительно забрала к себе, спал в прихожей, свернувшись калачиком на коврике.