Часть 14

Глава 14. Шанс

Прощение — это не момент. Это процесс. Медленный, как выздоровление после тяжёлой болезни. Полина не бросилась обнимать всех сразу. Она возвращалась осторожно, маленькими шагами, проверяя почву. Первой она ответила Диларе. Просто сухое «приходи завтра в столовую, пообедаем». Диляра примчалась с трясущимися руками и красными от недосыпа глазами. Они сидели за дальним столиком, и Полина молча ела салат, а Диля, захлёбываясь словами и слезами, просила прощения. Полина не сказала «я прощаю». Она просто взяла её за руку и сжала. Дилара разревелась уже в голос, и на них оборачивалась вся столовая. На следующий день Полина сама подошла к Лёхе и Валу в коридоре. Они замерли, как кролики перед удавом. Вал даже зачем-то выпрямился по стойке смирно. — Привет, — сказала она ровным голосом. — Привет, — хором выдохнули они. — Я ещё злюсь. Но Елена Викторовна сказала, что вы не враги. Это правда? — Правда, — Лёха шагнул вперёд. — Полин, клянусь, мы бы никогда... мы просто струсили тогда. И дураки. Полные дураки. — Полные, — подтвердил Вал, понурив голову. — Мелочь пузатая, я тебя обожаю. Хочешь, я Барсу ещё раз врежу? Уже врезал один раз, могу ещё. — Не надо, — уголок её губ дрогнул. — Он того не стоит. — Не стоит, — согласился Вал. — А ты стоишь. Мы скучали. Она кивнула. Не обняла — рано ещё. Но позволила им сесть рядом на следующей лекции. И это уже было что-то. С Егором было проще всего. Он просто подошёл к ней на парковке, вручил огромный бумажный стакан с её любимым лавандовым рафом и сказал: — Я мудак. Малина тоже дура. Мы оба знаем. Но ты нам нужна. — Малина мне ничего не говорила, — заметила Полина, принимая кофе. — Потому что гордая, — Егор вздохнул. — Но я за неё отвечаю. Она переживает. Просто не умеет просить прощения. Ты же знаешь. Знала. Лика никогда не умела. Она пришла через три дня. Молча села рядом в библиотеке и подвинула к Полине шоколадку. Полина посмотрела на шоколадку, потом на Лику. Лика смотрела в окно, делая вид, что её здесь вообще нет. — Ты дура, — сказала Полина. — Знаю, — буркнула Лика. — И стерва. — Знаю. — Но ты единственная, кто не ныл. Уважаю. Лика наконец повернулась. В её глазах не было слёз — не та порода. Но что-то очень похожее на облегчение. — Мир? — спросила она. — Мир, — ответила Полина, разворачивая шоколадку. И это было произнесено вслух. Окончательно. Через неделю всё почти вернулось на круги своя. Почти. Полина снова смеялась с Диларой в столовой. Снова обнимала Вала и Лёху при встрече. Снова сидела на парапете с Ликой и обсуждала универовские сплетни. Она опять носила свои юбки — джинсовую с пуговицами, кожаную свободного кроя, — и мягкие кофточки, и кроп-топы. Она снова была красивой, яркой, живой. И друзья были рядом. Они обнимали её крепче обычного, смотрели теплее, шутили осторожнее. Они боялись спугнуть. Только один человек оставался за чертой. За той самой невидимой чертой, которую Полина провела вокруг себя. Барс. Он всё так же появлялся в университете — неизменно хмурый, неизменно в чёрной косухе, с вечным Лаймом под боком. Он всё так же общался с Валом, Лёхой, Егором. Парни не исключили его из компании. Они просто... разделились. С Полиной — одна жизнь. С Барсом — другая. Они лавировали между этими мирами, стараясь не сталкивать их. Полина и Барс пересекались каждый день. В коридорах. В столовой. Иногда — у расписания. Она проходила мимо него, не ускоряя шага и не отводя глаз. Он смотрел на неё — и в этом взгляде больше не было ни злости, ни грязных намёков. Что-то другое. Тяжёлое. Виноватое. Но она не отвечала. Не смотрела в ответ. Не говорила ни слова. И он не подходил. Лайм по привычке пытался подкалывать, но даже он чувствовал — что-то изменилось. Барс больше не поддерживал его шуточки. Просто отворачивался. Или коротко бросал: «Завали». Кисляк обижался, но лезть перестал. Однажды они столкнулись у аудитории нос к носу. Полина выходила, Барс заходил. На секунду их взгляды встретились. В его тёмных глазах что-то мелькнуло — быстрое, острое, как лезвие. Она моргнула и прошла мимо, даже не замедлив шаг. — Полин, — тихо позвал он. Почти беззвучно. Одними губами. Она не обернулась. Но спина её напряглась. Он заметил. Заметил и сжал кулаки так, что разбитые костяшки снова заболели. Вечером того же дня Вал и Лёха сидели у Барса в квартире. Лорд лежал на коленях у Вала и блаженно жмурился, пока тот чесал ему за ухом. — Она нас простила, — сказал Лёха, глядя на Барса. — Всех, кроме тебя. — Я знаю, — сухо ответил Барс, не поворачиваясь. Он стоял у окна и курил, выдыхая дым в приоткрытую створку. — Ты вообще понимаешь, почему? — спросил Вал. — Понимаю. — И что будешь делать? Барс долго молчал. Сигарета дотлела до фильтра, обожгла пальцы. Он с ругательством затушил её о подоконник. — Ничего, — сказал он наконец. — Я ей обещал. То есть... не ей. Матери. Но это не важно. Я не подойду, пока не разберусь с собой. С Лаймом. Со всей этой хернёй. — Ты всё ещё думаешь, что она тебе изменила? — спросил Лёха тихо. Барс обернулся. Его лицо было усталым, осунувшимся, но в глазах горел странный, почти лихорадочный огонёк. — Я не знаю, — признался он. — Но я начинаю думать, что... что ошибся. Тогда. Полгода назад. Вал и Лёха переглянулись. В комнате повисла тяжёлая пауза. Потом Вал хлопнул себя по коленям и поднялся. — Ну, наконец-то, — резюмировал он. — А то мы уж думали, ты так и останешься слепым мудаком. Барс не ответил. Он снова отвернулся к окну. В соседней квартире горел свет. Он знал, что она там. Сидит, наверное, с фотоаппаратом, перебирает снимки самолётов и закатов. Или готовит что-то волшебное — она всегда готовила так, что пальчики оближешь. Или просто спит, свернувшись калачиком под одеялом. Он хотел бы быть там. Рядом. Но он сам закрыл эту дверь. И теперь мог только смотреть в её окно и ждать. Чего — он и сам не знал.