Часть 22

Глава 22. Через край

Она даже не поняла, как они оказались на заднем сиденье. Всё произошло в каком-то пьяном, дымном, безумном тумане. Вот она тянет его за воротник, вот он рычит что-то сквозь зубы, и в следующую секунду его ладони подхватывают её под бёдра и буквально перебрасывают через подлокотник. Она перелезала, путаясь в собственной юбке, и её задница сама собой тёрлась о его пах — плотно, жарко, требовательно. — Бля-я-я... — выдохнул Барс, и его пальцы впились в её бёдра, проскользнули под тугой край кожаной юбки, сжимая ягодицы через тонкое кружево трусиков. Полина взвизгнула. Тоненько, жалобно, восторженно. От его прикосновений по телу разливалось жидкое пламя, и каждый миллиметр кожи, которого он касался, становился оголённым нервом. — Ещё... — всхлипнула она, заваливаясь на спину. — Пожалуйста, ещё... Он навис сверху. Широкие плечи перекрыли весь обзор, и в тусклом свете уличных фонарей он был похож на какого-то древнего демона — тёмные волосы растрёпаны, глаза горят, рубашка распахнута настежь, татуировки змеями переплетаются на груди и плечах. Его пальцы подцепили край её розовой кофточки и потянули вверх. Полина послушно выгнулась, помогая стащить с себя мягкий трикотаж. Кофточка полетела куда-то на переднее сиденье, оставив её в одном кружевном топе — тонком, нежно-розовом, подходящем под цвет кофточки. Холодный воздух из приоткрытого окна коснулся обнажённого живота, но ей не было холодно. Ей вообще не было холодно. Она горела. — Какая же ты... — он не закончил. Просто склонился ниже и провёл губами по её ключице. Полина задохнулась. Его губы были везде. На шее, на плечах, в ложбинке между ключицами. Они скользили вниз, по кружевному краю топа, по животу, задерживаясь на каждой родинке, на каждой складочке кожи. Его язык очертил её пупок, и она выгнулась дугой, вцепившись пальцами в спинку сиденья. А его руки не останавливались ни на секунду. Они скользили по её рёбрам, по талии, по бёдрам — везде, куда могли дотянуться. Он трогал её так, будто хотел выучить заново, будто хотел вспомнить каждый изгиб её тела. И она таяла. Плавилась. Растекалась лужицей под его пальцами. Ей было так хорошо, так невероятно, непередаваемо хорошо, что из глаз текли слёзы — не от боли, а от переизбытка ощущений. — Моя девочка, — прошептал он куда-то в её живот. — Моя сладкая девочка... И от этого шёпота у неё сносило крышу. Она стонала, извивалась, царапала ногтями кожаную обивку, а он шептал и шептал — то ласково, то грязно, то нежно, и каждое его слово било прямо в низ живота, заставляя её выгибаться ещё сильнее. — Сейчас, Малыш. Я помогу тебе. Всё будет хорошо. Она не понимала, что он имеет в виду. Не понимала, почему он медлит. Почему не берёт её — прямо здесь, прямо сейчас, она же просила, она же умоляла... Но он не брал. Он делал что-то другое. Его горячие ладони скользнули под её юбку и задрали её до талии. Кожаная ткань собралась складками, открывая стройные бёдра и кружевные трусики. — Охуенные ножки, — прошептал он, и его губы коснулись внутренней стороны её бедра. — Я помню. Я всё помню. Каждую твою родинку. Каждый миллиметр. Он целовал её ноги — медленно, тягуче, с каким-то религиозным трепетом. Губами, языком, лёгкими укусами. От колена — выше, выше, к самому краю трусиков, и обратно вниз, заставляя её метаться по сиденью. Полина стонала в голос, уже не стесняясь, не контролируя себя. Ей было плевать, что машина стоит на обочине, что мимо могут проехать другие автомобили, что кто-то может увидеть. Ей было плевать на всё. Единственное, что имело значение, — это его губы на её коже и его пальцы, которые всё ещё сжимали её бёдра. — Дима... прошу... я больше не могу... — Знаю, Кнопка. Потерпи ещё чуть-чуть. Он выпрямился ровно настолько, чтобы зацепить край её трусиков. Полина сама приподняла бёдра, помогая ему стянуть влажное кружево. Трусики скользнули по ногам и исчезли где-то на полу. Она осталась перед ним — обнажённая ниже пояса, в одном кружевном топе, с задранной юбкой и пылающими щеками. Она даже не попыталась прикрыться. Наоборот — развела колени шире, приглашая. — Вот так, — выдохнул он хрипло, и в его глазах полыхнул такой огонь, что она чуть не кончила от одного этого взгляда. — Умница. Моя умница. Его пальцы коснулись её там. Сначала — едва-едва, поглаживая влажные складочки, скользя по самой чувствительной точке. Полина всхлипнула и подалась бёдрами навстречу. Он больше не дразнил. Один палец скользнул внутрь — медленно, осторожно, и она застонала, сжимаясь вокруг него. — Тише, тише, — прошептал он, наклоняясь ниже. Его дыхание обожгло внутреннюю сторону бедра. — Расслабься, Малыш. Я тебя держу. А потом его рот накрыл её. Одновременно с тем, как второй палец присоединился к первому, растягивая её, заполняя, двигаясь в медленном, сводящем с ума ритме. Его язык работал над ней — нежно, умело, с той самой точностью, которую он помнил. Полина вскрикнула. Её спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в его волосы, прижимая его голову к себе. Он входил в неё двумя пальцами — глубоко, ритмично, — а его губы не переставали ласкать её, и мир вокруг перестал существовать. Были только его пальцы внутри неё, его губы на ней, его хриплое дыхание и его низкий, грудной рык, вибрирующий прямо в центре её естества. — Дима... Дима... — она повторяла его имя как молитву, как заклинание, как единственное слово, которое ещё имело смысл. — Я сейчас... я... — Давай, Малыш, — прошептал он, не отрываясь от своего занятия. — Кончай для меня. Я держу тебя. Я здесь. Я никуда не уйду. И она разлетелась на куски. С громким, протяжным стоном, переходящим в крик, она выгнулась в последний раз и рухнула обратно на сиденье, дрожащая, обессиленная, опустошённая. Оргазм накрыл её с головой — ослепительный, оглушительный, вымывающий из тела весь яд, весь жар, всё безумие последнего часа. Барс не остановился сразу. Он продолжал ласкать её, но теперь — мягче, нежнее, успокаивая, а не возбуждая. Его пальцы медленно скользнули наружу, но губы ещё несколько мгновений касались её — легко, почти невесомо. Наконец он отстранился и выпрямился на сиденье. Его подбородок блестел в тусклом свете фонарей. Рубашка окончательно сбилась и свисала с одного плеча, как у пирата. Он тяжело дышал, глядя на неё сверху вниз. Полина лежала на заднем сиденье, раскинув руки и ноги, как сломанная кукла. Её грудь всё ещё вздымалась часто-часто. Кожа блестела от пота. Светлые волосы прилипли ко лбу и щекам. Но в глазах — впервые за весь вечер — появилось что-то осмысленное. Она медленно приходила в себя. — Дима... — прошептала она, и голос её был слабым, но уже не безумным. — Что... что это было? — Это было то, что тебе подсыпали, — ответил он тихо, стаскивая с себя остатки рубашки и укрывая её, потому что её вдруг начало трясти — теперь уже от холода и запоздалого шока. — Ты в порядке? Тебе легче? Она не ответила. Она просто смотрела на него огромными, всё ещё затуманенными, но уже почти нормальными глазами. И по её щеке скатилась одинокая слеза. Не от боли. От чего-то другого. От того, что он — тот самый Барс, который ломал двери и прижимал её к стене, — сейчас сидел перед ней с голым торсом, тяжело дыша, и смотрел с такой тревогой, будто она была самой драгоценной вещью в его мире. И не перешёл черту. Не взял её. Хотя она умоляла. Хотя она сама этого хотела. Хотя мог бы — и никто бы его не осудил. Но он не сделал этого. И это почему-то было важнее всего, что он вообще когда-либо делал.