Глава 4. Приказ свыше

      Они возвращались на Александерплац в полной тишине. Эрих вел машину молча, окунувшись в какие-то свои размышления. Корнелиус же, сидя рядом на пассажирском сидении, курил, и мысли в его голове метались от картин прошлого к событиям нынешнего. Он с ужасом понимал, как изменилась бюрократическая сторона работы Крипо. Раньше, до тридцать девятого, всем было по большей мере наплевать кого и где ты ищешь — наркомана в трущобах Кройцберга или видного чиновника. Ты искал тех, кого нужно было найти. Сейчас же война наложила на людей некий мандат о неприкосновенности. Чем лучше ты работал, чем чаще появлялся в партии и чем больше приносил пользы, тем меньше тебя подозревали. Это было логично — самый милый и приятный человек меньше всего подозревается, но это не значит, что он не может быть виновен. Но Рейх был убежден, что прилежный и исполнительный немецкий гражданин не может быть насильником и убийцей...       Корнелиус выдохнул сигаретный дым в тонкую щель приоткрытого окна и повернул голову к Эриху. Тот по-прежнему молчал, крепко сжимая руль. Фалькенхайн заметил, что паренек больше не выглядел таким уж уверенным и воодушевленным. В глубине души Корнелиус понимал, что Динер сейчас проходит тяжелый этап переосмысления: осознание того, что их неизвестный убийца может быть — и скорее всего является — работником Имперских дорог. И это никак не укладывается в его шаблон о «врагах Рейха». Особенно в двадцать лет. Это тяжелый этап разочарования в собственной системе, через который проходит каждый следователь и полицейский — момент осознания того, что ты предоставлен самому себе в деле, на которое все вокруг закрывают глаза.

***

      «Алекс» Как всегда встретил их шумом и нескончаемым потоком людей. Управление Крипо работало без перерывов и выходных, пропуская через себя тысячи рапортов, доносов и сводок. Иногда нужных, иногда полностью бесполезных. Но кабинет Корнелиуса на время прекратил свою обычную работу по приему заявлений и превратился в бумажный цех.       Начались первые допросы.       Идея сузить круг подозреваемых до железнодорожников восточного направления на бумаге и в голове следователя выглядела безупречно — необходимо было опросить всех работников об их службе, о подозрительных лицах или странных действиях их напарников. Но на деле все оказалось куда сложнее — Крипо просто увязло в бесконечном потоке людей и информации. Железная дорога Берлина была гигантским, неповоротливым существом, где обитали сотни стрелочников, путевых обходников, помощников машинистов, билетеров и дежурных по станциям. Это было государство в государстве, работающее по своим правилам. И весь этот поток устремился на Александерплац. А это значило, что людей снимали с мест посреди рабочего дня. Вопросом времени стало то, когда к ним заявится начальство.       Через кабинет Фалькенхайна проходили сотни человек ежедневно — усталые и недовольные мужики в промасленных синих суконных куртках и тяжелых сапогах. Они что-то ворчали, мямлили, кричали. Кто-то нес откровенную дичь или жаловался на жизнь. Корнелиусу, казалось, никогда прежде не приходилось слышать столько оскорблений за раз.       Допросы шли третьи сутки подряд, сливаясь в один сплошной кошмар.       — Имя, должность, личный код, — монотонно проговаривал Эрих раз сотый, стуча пальцами по печатной машинке. Он уже перестал чувствовать подушечки своих пальцев, до того долго он сидел за клавиатурой. Его лицо осунулось от усталости, глаза покраснели от бессонницы, а форма потеряла привычный лоск. В кабинете все доступные поверхности были завалены бумагами, личными делами и другими документами. А воздух буквально прописался сигаретным дымом.       — Вальтер Краузе, главный стрелочник, депо Лихтенберг, — отвечал очередной свидетель, пожилой, глуховатый на одно ухо после войны мужчина, с грязными от мазута руками и черными ногтями. — В ночь на третье декабря я дежурил на посту номер четыре. Никого подозрительного не видел. Да и там патрули стояли на каждом углу, Герр комиссар…       Корнелиус даже не поднял глаз от блокнота. Он лениво чертил на полях ломаные линии, пока вчитывался в документальную сводку о господине Краузе.       — В карточке отмечено, что у вас есть помощник…— задумчиво отметил Корнелиус, подняв глаза на Вальтера. — Некий Пауль Огорзов…       — Да, да, — спохватился было стрелочник, закивав головой. — Он мой помощник. В тот вечер его смена начиналась позже и он должен был прийти заменить меня, — мужик махнул рукой в сторону двери, за которой в коридоре сидело еще бесконечное количество людей. — Он говорил, что его тоже вызвали сюда. Думаю, что вы встретите его сегодня или завтра. Но он хороший парень. Член партии, прилежный семьянин и трудящийся. У меня к нему претензий нет. Корнелиус задумчиво кивнул, устало потирая переносицу. Нужно было двигаться дальше:       — Вы знали Ирмгард Фриз? Она часто ездила этим маршрутом.       — Кого? — мужичок склонил голову, подставив к уху ладонь. — Нет, не знаю такую. Девок много шляется, разве я могу всех в лицо помнить? Нам, стрелочникам, нужно за эшелонами следить, а не за пассажирами. Опоздание на три минуты — и тебя ждет выговор, а то и саботаж.       — Понятно, — Корнелиус сокрушительно выдоднул, зарываясь руками в волосы, массируя веки. Это дело мало того, что казалось бесконечным, так еще и не приносило никакого результата. — Свободны, Краузе. Пришлите следующего, пожалуйста.       Дверь за мужичком закрылась и тут же открылась вновь. Менялись лица, имена, возраст, специальность, но ответы оставались неизменными. У всех было железное, подкрепленное журнальными записями алиби — все рабочие исправно выполняли свою работу, а железная дорога фиксировал каждый их шаг. И убийца, находившийся где-то среди сотен одинаковых показаний, судя по всему идеально вписывался в графики. Он мог использовать для своих убийств получасовые перерывы или десятиминутные обходы, исчезая из поля зрения занятых коллег.       Продвижений не было. Все одно и тоже.       К вечеру третьего дня на столе Корнелиуса так и не уменьшилась гора папок с личными делами. Фалькенхай чувствовал, как тупая, пульсирующая боль разрывает черепную коробку. Даже сужение круга подозреваемых не принесло желаемых результатов — они искали иголку в стоге сена и самое паршивое — эта иголка не имела за собой совершенно никаких особых примет. Убийца не оставлял никаких следов. Появлялся в темноте и в ней же исчезал.       В районе восьми вечера Эрих со скрежетом вытащил из машинки очередной заполненный бланк. Этот звук даже не показался Фалькенхайну другим — он слышал его по сто раз на дню. Сложив лист в стопку к остальным, Динер устало опустил руки, принявшись разминать пальцы, и посмотрел на начальника.       — Это бесполезно, Герр криминалькомиссар, — отчаянно заявил парень. — Они все одинаковые и работают по одинаковым инструкциям. Они говорят одними и теми же фразами. И у всех безупречная партийная и рабочая характеристика. Мы просто теряем время.       Корнелиус устало потер глаза и с тяжелым вздохом поднялся с места. Прошел к окну, приоткрыл форточку, впуская в душное помещение холодный воздух.       — Он среди них, Эрих, — тихо, устало, но непреклонно заявил Корнелиус, глядя в мелкую щелку на серое берлинское небо. — Просто он умнее, чем мы думали. Он прекрасно понимает, что происходит и отлично знает, что ему делать и как себя вести. Если он попадал к нам на допрос, то он хорошо себя зарекомендовал. Если нет, то у него есть время подготовиться, чтобы дать нам безупречный ответ…       В этот момент дверь кабинета без стука распахнулась. Корнелиус и Эрих одновременно обернулись на звук. На пороге стоял дежурный офицер, он был напряженным, глаза бегали по лицу следователя и его напарника. В руке он сжимал бланк телефоннограммы, подобной тем, что присылают из министерства внутренних дел.       — Герр Фалькенхайн, — дежурный выпрямился, стараясь перевести дыхание. — Вас и господина Динера срочно вызывает к себе начальник криминальной полиции. Прибыл представитель из ведомства рейхминистра Геббельса. Поживее. Когда офицер скрылся за дверью, в комнате воцарилась тишина. Эрих притих, глядя на начальника и дожидаясь его действий. Корнелиус все также стоял у окна как громом пораженный. Он знал, что так произойдет, но надеялся, что не так быстро.

***

      В кабинете начальника криминальной полиции Артура Небе стоял тяжелый, удушливый запах крепкого табака и коньяка. Было темно, плотные шторы зашторены, не пропуская ни единой капли света во вне. Сам Небе, необычайно серьезный и тихий для своего обычного поведения, сидел за своим массивным дубовым столом на фоне многочисленных грамот и партийных фотографий. Начальник, увидев вошедшего Фалькенхайна, склонил голову, приветствуя старого друга, но не проронил ни слова. Но если раньше, когда Корнелиус бывал в кабинете начальника, он ощущал его авторитет, то в этот раз что-то изменилось.       В углу, оперевшись о каминную полку, стоял человек в безупречно подогнанном, вопиюще дорогом штатском костюме. Высокий, с острыми чертами лица, с партийным блестящим значком на лацкане. Корнелиус знал этого человека по газетным вырезкам и партийным выходам. Видел его лицо и заголовки. Ханс Гросман — тот самый беспринципный, внимательный и исполнительный до мозга костей человек, которого Йозеф Геббельс подбирал чуть ли не лично, чтобы в дальнейшем контролировать работу государственных аппаратов. И вот он пришел к ним.       Корнелиус и Эрих прошли в центр комнаты и выпрямились. Они были похожи на двух провинившихся школьников, которых вызвали к директору.       Только когда дверь за ними закрылась Гросман удостоил их своим вниманием. Его холодный взгляд без особого интереса скользнул по Динеру и зафиксировался на Фалькенхайне. Корнелиус не шелохнулся, прекрасно понимая — все внимание сконцентрировано на нем не просто так. Он главный ведущий этого расследования и все претензии падут на него.       — Итак, криминалькомиссар Корнелиус Фалькенхайн, — Гросман заговорил тихо, спокойно, но Корнелиус прекрасно понимал, что этот голос лишь часть рабочего этикета, который необходимо соблюдать. Даже так Корнелиусу казалось, что он слышит яд, сочащийся в каждом слове этого человека. — Я ознакомился с вашими…взысканиями. Третьи сутки ваши коллеги дергают с рабочих мест служащих нашей имперской железной дороги и задают им много вопросов. Вы переполошили весь Лихтенберг и подрываете работу на оборонно транспортном объекте.       Корнелиус почувствовал, как все его существо напрягается под взглядом Ханса. Не от страха, а скорее из-за недовольства.       — Герр советник, мы действуем исключительно из собранных нами улик. И они указывают на обслуживающие бригады S-Bahn. Мы устраиваем допросы исключительно для продвижения следствия…       — Избавьте меня от своих оправданий, Фалькенсхайн! — Гросман резко выпрямился и в его голосе проступило предостережение. — Нам плевать на ваши улики и необходимость. Нас интересует высшая государственная необходимость. Прямо сейчас наши солдаты нуждаются в поддержке во Франции, а немецкие женщины в тылу доблестно стоят у станков по двенадцать часов. И именно от наших железнодорожников зависит, получат ли наши солдаты подкрепление или нет. Поэтому министерство пропаганды не может позволить какому-то сыщику из Крипо, возомнившего себя Шерлоком Холмсом, вбивать клин между партией и рабочим классом. В нашем национал-социалистическом обществе не было и не может быть никакого серийного убийцы или насильника немца. Немецкий рабочий попросту не способен опуститься до такого.       Эрих Динер, молча стоявший рядом с Корнелиусом, шумно вздохнул и сильнее потупил взгляд. Гросман смерил парня оценивающим взглядом, после чего снова взглянул на Корнелиуса, который — к великому раздражению советника — не выглядел таким испуганным, каким хотелось бы. Мужчина шагнул ближе к следователю.       — Вы не там ищите, комиссар. И сами это прекрасно понимаете, — Гросман оказался совсем близко с Фалькенхайном и понизил голос. От него пахало дорогим одеколоном и качественным табаком. — В Берлине сейчас находятся десятки тысяч иностранных рабочих. Поляки, французы, злокачественные марксистские элементы, расово неполноценные категории людей, которых мы привезли сюда трудиться на благо Рейха. Почему бы вам не пойти и не поискать там? Вот ваша целевая аудитория, Корнелиус. Любой из этих недочеловеков мог устроить эти нападения с целью выместить свою злобу на беззащитных немецких женщин. Еврей, выбравшийся из гетто, польский мятежник, французский чернорабочий — вот кто ваш убийца.       — Но в ходе расследования было выявлено…— начал было с запалом Корнелиус, но надтреснутый кашель Артура Небе за столом заставил подчиненного замолчать, стиснув зубы. Гросман горько, снисходительно усмехнулся.       — Как вы, оказывается, печетесь о справедливости, Фалькенхайн. — Он заложил руки за спину и принялся медленно расхаживать по кабинету, пока каждому его шагу вторил суровый голос:       — Слушайте меня внимательно, Фалькенхайн. Какие бы карты не были у вас на руках и какие бы цели вы не преследовали, мои слова не являются просьбой. Это приказ сверху. К завтрашнему дню все допросы сотрудников Рейхсбана должны быть прекращены. Больше никаких застоев на железной дороге. Никаких проблем в движении поездов. Система нашего Великого Рейха должна работать безупречно. Все силы вашего отделения должны быть переброшены на прочесывание трудовых лагерей для иностранцев. Вам просто необходимо найти подозреваемого среди них. И вы заставите его признаться в убийствах. Тогда все встанет на свои места: расовый враг совершает бесчеловечные действия, подрывая тем самым дух великой империи.       Советник остановился прямо напротив Корнелиуса — который стоял, не шелохнувшись и не отведя взгляда. Ханс по одному только виду Корнелиуса понял, что такие увещевания ничуть не переубедили следователя. И тогда он понизил голос до шепота. И то, что Гросман сказал, заставило спину Корнелиуса покрыться холодным потом:       — Вы ведь умный человек, Корнелиус. Успешный следователь, долго работаете в Крипо, многое повидали. У вас прекрасный дом у Тиргартена. Очаровательная жена Ирена, которая, если я правильно помню, служит в Женской криминальной полиции. Вместе с ней у вас растет прекрасный маленький сын Теодор. Подумайте о них. Вы же сами прекрасно понимаете, как чутко наше справедливое руководство реагирует на…сбои в системе. И если Крипо начнет упрямиться, излишне своевольничать и саботировать партийные директивы, нам в министерстве внутренних дел придется всерьез задуматься о том, чтобы провести чистку. И начнется она с вас. И вы, разумеется, можете представить. Что произойдет. Ваша жена потеряет место в WKP в первый же день, а вы…Вы отправитесь на фронт, к границе с Советским союзом. В лучшем случае, — советник смерил следователя тяжелым взглядом, его губы изогнулись в хищном оскале, когда он увидел, как сильно Фалькенхайн стиснул зубы. — Надеюсь, мы поняли друг друга?       Как только Ханс закончил говорить в кабинете воцарилась давящая, мертвая тишина. Корнелиус все также продолжал смотреть в ледяные глаза партийного чиновника, но теперь отчетливо чувствовал, как на него опустилась тяжелая тень высшего руководства. Осознание того, в какую яму он попал и вся серьезность угрозы теперь давили с новой силой. Им было плевать на истину. Было плевать на то, кто настоящий убийца и на что он еще способен. Им просто нужно было закрыть это дело, не пропустив лишних слухов в народ, и создать красивый заголовок «Фелькишер Беобахтер» о отличной работе государственного аппарата по поимке расово неполноценного элемента. И Корнелиус вел это дело только до тех пор, пока был полезен партии и следовал инструкциям. Фалькенхайн сжал зубы сильнее, стараясь не показать на лице ни одной лишней эмоции. Он чувствовал, как его все быстрее и быстрее загоняют в угол.       — Все понятно, Герр советник, — глухо, бесцветным голосом ответил Корнелиус. — Приказ будет исполнен. Мы перенаправим все наши силы на проверку трудовых лагерей.       — Вот и отлично, Фалькенхайн. Рад, что наши мнения сошлись в общем решении этого вопроса, — Гросман удовлетворенно кивнул, растянув губы в тонкой довольной дьявольской ухмылке. Кивнув, Ханс взял со стола Небе свою фетровую шляпу и направился к выходу. Только у самой двери он обернулся, наконец-то обратив внимание на безмолвно стоящего Эриха.       — Штурмфюрер Динер, — Эрих аж вздрогнул, выпрямившись, — прошу вас, присмотрите за своим начальником. Я советую направить его…колоссальный и крайне необходимый опыт в…правильное русло. Хайл Гитлер.       Корнелиус и Эрих вышли в коридор управления молча. Динер был бледным, как смерть. Корнелиус молча, быстрым движением отошел к приоткрытой щели в окне и тут же достал портсигар. Его движения были резкими, импульсивными когда он закурил сигарету, глубоко затянувшись. Он был напряжен как струна.       — Герр криминалькомиссар…— тихо, едва слышно, аккуратно произнес Эрих. — Что прикажете делать теперь?       Корнелиус долго молчал, пуская струйки табачного дыма в щелочку окна. Внутри него одновременно боролись и страх за жену и сына и злость на систему.       — Делать то, что приказано, Эрих, — тихо, сухо ответил Корнелиус, не поворачиваясь к напарнику. — Мы сегодня же прекращаем допросы железнодорожников и распускаем всех приглашенных подозреваемых. Завтра мы отправим группы розыска во все трудовые лагеря для иностранцев.       Корнелиус наконец повернулся к Эриху и взглянул ему в глаза. Они оба без слов понимали, что поимка расово неполноценного человека удовлетворит потребности партии, но никак не решит проблему.       Домой Корнелиус вернулся в десятом часу вечера, решив, что работа на сегодня завершена. Дорога на подземке U-Bahn в этот раз была слишком долгой и напряженной. После трех суток изнурительных, пустых допросов и последовавшего за ним выговора в кабинете Небе, Фалькенхайн чувствовал себя полностью выжатым и опустошенным. Он сидел на своем месте, тупо уставившись в окно поезда. Люди вокруг сидели молча, закутавшись в высокие воротники пальто и потупив взгляд на носки ботинок. Их взгляды, которые следователь изредка ловил на себе, казались ему затравленными и обвиняющими. Будто каждый пассажир уже знал, что «убийца с S-Bahn» бродит на свободе из-за промедления Корнелиуса. Эта паранойя была совершенно безосновательна, но усталый мозг Корнелиуса слишком много надумывал.       Корнелиус пешком поднялся на этаж, потому что лифт опять не работал, и подошел к двери квартиры. Он осторожно повернул ключ в замке, боясь поднять шум в квартире. Но стоило ему открыть дверь, зайти в прихожую, как из глубины коридора донесся знакомый топот маленьких босых ножек.       — Папа! — пятилетний Теодор выскочил из гостиной и понесся по коридору, по пути едва не сбив вешалку для шляп. — Папа вернулся!       Мальчик был одет в мягкую пижаму, в одной его руке был зажат плюшевый мишка, а в другой — деревянный меч, который Корнелиус сам выточил для него прошлым летом, когда они ездили загород к бабушке. На худеньком лице Тео сияла такая искренняя, ничем не прикрытая радость, что на мгновение Корнелиус позволил себе забыть о работе, о допросах и о выговоре в кабинете Небе.       — Тише, тише, разбойник, — Корнелиус устало, но мягко улыбнулся и поспешно присел на корточки прямо у двери. Тео с разбегу врезался в широкую грудь мужчины и уткнулся носом в жесткое сукно отцовского пальто, тщетно пытаясь обнять его большую фигуру своими маленькими ручками. Корнелиус крепко обнял сына, зарывшись лицом в его пушистые, пышные темные волосы, пахнущие детским мылом после дневного купания. В этот момент все перестало существовать — угрозы Геббельса, допросы Крипо, опасность и даже война — отошли на второй план. Осталось только одно, самое важное — семья.       Из кухни, вытирая руки полотенцем, вышла Ирена. Ее волосы были безупречно уложены — она только пару часов назад вернулась со службы, а Теодор был у бабушки с дедушкой, что жили этажом выше и всегда были рады принять внука. Увидев мужа так рано, Ирена удивленно приподняла тонкие брови, но в ту же секунду ее губы растянулись в нежной улыбке, когда она увидела сына.       — Корни, ты сеголня рано, — тихо сказала она, подходя к мужу и сыну. Корнелиус поднялся на ноги, крепко держа Тео на руках. После шагнул к жене и поцеловал ее в губы — нежно, долго, ощущая, как все напряжение, накопленное за неделю, тает от ощущения любви и безопасности. Ирена ответила на поцелуй, мягко зарывшись пальцами в волосы мужа. После, отстранившись, она посмотрела на сына, чмокнула его в макушку и потрепала по волосам.       — Теодор, иди ка в гостиную, папе нужно раздеться, — с напускной строгостью скомандовала Ирена, забирая у мужа тяжелое пальто.       — Нееет, папа обещал рассказать о своих приключениях, — запротестовал мальчик, сильнее цепляясь за шею отца. Он немного отстранился и заглянул в глаза Корнелиусу, — Папа, ты ведь поймал того дядю, который делает плохие дела на вокзале? Ты говорил, что поймаешь его и посадишь в самую темную тюрьму!       Корнелиус вздохнул и прошел по коридору в гостиную, крепко держа сына на руках. Там он сел в кресло у камина и усадил Теодора к себе на колени. Он аккуратно забрал у него деревянный меч и осмотрел «оружие» на предмет сколов и трещин. Корнелиус всегда так делал, приобщая себя к играм сына, будто он был главным «оружейником». Любовь, забота и внимание к Теодору были для Корнелиуса естественным — работа требовала от него внимания и строгости, не позволяла лишних эмоций, и всю любовь он берег для сына и жены.       — Когда этот негодяй попадется, я точно отправлю его в самую темную тюрьму, Тео. Обещаю, — Корнелиус потрепал мальчика по волосам, заставив того звонко рассмеяться. — Но ты должен понимать, Тео, что такие злые дяди бывают очень хитрыми. Они умеют прятаться в темноте, казаться очень добрыми, и чтобы их перехитрить, я и мои рыцари должны проявить много терпения и смекалки. Иногда приходится долго-долг сидеть на одном месте.       — И ты не скучаешь от этого, папа? Просто сидеть и ничего не делать? — Тео со всем вниманием смотрел на отца, теребя воротничок своей детской пижамы. Корнелиус снисходительно улыбнулся и, откинувшись на спинку кресла, устало прикрыл глаза.       — Нет, мальчик мой, я не скучаю. Даже если я сижу на месте, я всегда занимаюсь делами. Ищу следы других злодеев или работаю с очень важными документами.       — А у тебя есть настоящий пистолет? Мама говорила, что есть, потому что ты должен защищать нас, — Теодор уставился на отца во все глаза. Для него Корнелиус не был уставшим чиновником из Крипо, который каждый день сталкивался с трудностями и несправедливостями системы, вынужденный работать не покладая рук. Для мальчика он был героем, храбрым и сильным. Настоящим, непобедимым защитником Берлина и их дома, который каждый день уходит бороться со злом. — Ты стрелял в разбойников?       — Обошлось без стрельбы, — Корнелиус слабо усмехнулся, открывая глаза и глядя в потолок. Детская чиста вера воодушевляла лучше всяких медалей или премий. Каждый раз когда Теодор так искренне интересовался его делом, Корнелиус чувствовал, что его работа еще имеет смысл. Именно та работа следователя, которая была испокон веков — искать преступников и очищать мир от зла. И если его пятилетний сын действительно верил, что его отец герой и защитник, значит, Корнелиус просто не имеет права быть кем-то другим. Значит он должен продолжать, чтобы сохранить семью и эту детскую веру. Чтобы Теодор мог знать, что его отец всегда защитит его.       — Настоящие сыщики побеждают умом и смекалкой, а не грубой силой. Помнишь, что я говорил тебе? Самое главное и верное твое оружие — вот здесь.       Он мягко постучал указательным пальцем по лбу мальчика. Тео серьезно и активно закивал, впитывая все настояния отца.       — Так, юный рыцарь, время почти одиннадцать, а ты еще не в постеле, — в гостиную вошла Ирена, неся на подносе горячий жидковатый суп и две чашки мятного чая. — Живее в кровать. Папа очень устал, спасая мир от злодеев, ему нужно поесть.       Тео недовольно надул губки, но все же неохотно забрал свой рыцарский меч и, крепко обняв Корнелиуса, зашептал ему в самое ухо:       — Папа, я знаю, что ты самый лучший. Самый умный, сильный и храбрый. И я знаю, что ты поймаешь всех-всех злодеев.       Корнелиус улыбнулся, обнял сына и поцеловал в макушку.       — Я не был бы таким сильным, если бы не вы с мамой. Вы моя самая главная сила.       Когда дверь детской закрылась, квартира погрузилась в тишину. И именно в тот момент все тревожные и злые мысли вернулись. Корнелиус снова откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, тяжело вздыхая. Ирена поставила поднос на низкий столик, присела на край подлокотника и уложила голову ему на плечо. От нее пахало духами, которые успокаивали Корнелиуса как никогда лучше.       — Рассказывай, Корни, — тихо попросила она, запуская пальцы в его черные волосы на затылке. — Что произошло сегодня на «Алексе»? Ты три дня подряд проводил допросы, переполошил половину Крипо. Но произошло что-то еще, на тебе сегодня лица не было.       — К Небе приезжал представитель Геббельса, — не открывая глаз, глухо и устало произнес Корнелиус, обнимая жену за стройную талию обеими руками и зарываясь носом куда-то в район ее груди. — Меня и Эриха вызвали и достаточно красноречиво дали понять, что нам нужно официально закрыть дело по допросу железнодорожникам. Партия требует найти убийцу среди не граждан Третьего Рейха, иностранца в трудовом лагере или еврея, сбежавшего из гетто. Просто найти какого-то оборванца практически на улице, уломать его взять вину на себя и закрыть папку с делом.       Ирена ненадолго замерла. Ее рука на его волосах замерла. Будучи сотрудницей полиции, она прекрасно знала, почему этот приказ появился. И знала, что он означает. За ходом дела будут следить с особым вниманием.       — А если ты откажешься? — спросила она тихо, хотя прекрасно знала риски.       — Представитель министерства пропаганды понятно намекнул, что ты вылетишь с работы быстрее всего. А мы с Тео…— Корнелиус распахнул глаза и посмотрел на жену с глубокой, болезненной нежностью. Его пальцы сильнее сжались на женской талии. — Я боюсь за вас, Ирена. На себя мне плевать. Но если они тронут вас… Ирена не дала ему договорить и взяла его лицо в свои руки, крепко сжала, заставив смотреть на себя. В ее карих глазах не было страха — только та самая непреклонная, гордая сила и упрямость, которая полюбилась Корнелиусу еще очень давно.       — Послушай меня, Корнелиус Фалькенхайн, — твердо произнесла она, поглаживая пальцами его колючие от отросшей щетины щеки. — Твой сын каждый вечер засыпает, точно зная, что его отец — честный и справедливый человек, ищущий правду. Ты самый умный, самый храбрый и смелый мужчина из всех, кого я знаю. И я тебя знаю, Корнелиус. И я уверена, что ты не сдашься, что ты найдешь способ. Мы не будем сидеть сложа руки и смотреть, как этот ублюдок безнаказанно ходит по земле. Я не позволю этой системе загубить твой талант и жажду правды, — она поцеловала его в уголок губ, улыбаясь своей нежной улыбкой. — Мы найдем способ. Выдайте властям то, что они хотят. И пока они будут ослеплены, мы сможем действовать за их спинами. И мы поймаем его, Корни. Нам просто нужно быть умнее.