3|| Алкогольная интоксикация.

      Когда этот поцелуй наконец разомкнулся, они не отпрянули друг от друга. Нить, натянутая между ними, не лопнула - она превратилась в раскалённый провод. Гань Юй прерывисто дышала, глядя на потемневшие, почти чёрные в полумраке глаза Сяо, и в её сознании, всегда столь упорядоченном, не осталось ни одной связной мысли. Только его рваное дыхание на губах и обжигающий холод пальцев, скользнувших по бедру под платье. Сяо не стал ничего объяснять. Он резко поднялся со стула, увлекая девушку за собой. Его хватка на запястье была крепкой, но не причиняющей боли - это было безмолвное требование, на которое она ответила без малейшего колебания. Оставив туфли у барной стойки, Гань Юй ступала босыми ногами по прохладному паркету, чувствуя себя невесомой, ведомой лишь первобытным инстинктом самосохранения, который сейчас требовал парадоксального: полностью сгореть в этом огне. Они пересекли пустые, тонущие в полумраке коридоры административного крыла. Отель спал, убаюканный шумом далёкого банкета, и это пространство казалось им вымершим, принадлежащим только их безумию. Дверь его кабинета открылась с тихим вздохом. Хардман практически втянул девушку внутрь, и в ту же секунду рука нащупала замок.

Щелчок.

Этот глухой, металлический звук отрезал их от остального мира, от правил, от должностей, от условностей и долга. Это была точка невозврата. Безупречный менеджер Мэйер и ледяной гений Хардман остались там, за тяжёлой дубовой дверью. Здесь были только они - искусанные губы, сорванное дыхание и непреодолимое желание разрушить друг друга до основания. Кабинет тонул в густых тенях, разбавляемых лишь слабым светом уличных фонарей Эйшвела, мерцающим в огромной панорамном окне. Парень прижал её спиной к запертой двери. Ладони мгновенно взлетели к чужому лицу, пальцы запутались в волосах, безжалостно руша остатки аккуратной причёски, пока его губы вновь нашли её - теперь уже с дикой, голодной требовательностью. Гань Юй застонала, подаваясь навстречу, полностью отдаваясь этому сладкому разрушению. Её руки лихорадочно скользнули под пиджак, стягивая его с широких плеч и позволяя дорогой ткани бесформенной грудой упасть на пол. Она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как бешено бьётся сердце юноши под тонкой тканью футболки. Каждое движение было наполнено яростным, накопившимся за месяцы напряжением. Они двигались вслепую, ведомые жаром тел. Сяо подхватил её под бёдра, приподнимая, и она послушно обхватила его талию ногами, утыкаясь носом в изгиб шеи, вдыхая запах, пьянея сильнее, чем от любого джина. Он сделал несколько шагов назад, увлекая её за собой в глубь кабинета, пока бедро девушки не упёрлось в край того самого тяжёлого дубового стола, который вчера содрогался от его ярости. Сегодня этот стол должен был принять совсем другую бурю.       Сяо бережно опустил тело на полированную поверхность, заваленную какими-то забытыми отчётами. Бумага жалобно зашуршала под ней, но ни один из них не обратил на это внимания. Его пальцы, дрожащие от нетерпения, потянулись к застёжкам тёмно-синего платья. Гань Юй, приподнявшись, сама помогала ему избавиться от одежды, сбрасывая с себя слои той брони, которую так тщательно выстраивала годами.

Прямо сейчас, в самом сердце офисного плена, они готовились совершить самый прекрасный и запретный грех в своей жизни.

      Преграда в виде тёмной ткани платья скользнула вниз, бесшумным шёлковым водопадом опав на разбросанные по полу бумаги. В полумраке кабинета её кожа казалась почти прозрачной, светящейся изнутри, словно лепестки глазурной лилии под бледным лунным светом. Гань Юй, всегда застёгнутая на все пуговицы, теперь стояла перед ним абсолютно обезоруженной, лишённой привычной брони. И в этой навязанной наготе не было стыда - лишь чистое, звенящее откровение. Сяо замер на долю секунды, дыхание перехватило. Этот грубый, резкий юноша, привыкший крушить всё на своём пути, смотрел на неё с благоговением, граничащим с религиозным трепетом. Ладони, горячие и властные, легли на мягкую талию, оглаживая изгибы тела с той осторожностью, с какой реставратор касается бесценного фарфора. Холод полированного дубового стола под её бёдрами контрастировал с обжигающим жаром его тела. Когда Сяо прижался к ней, избавляясь от остатков собственной одежды, девушка невольно вскинула голову, закусив губу до крови, чтобы сдержать рвущийся наружу стон. Пальцы впились в его крепкие плечи, очерчивая рельеф лопаток, заставляя содрогнуться от этого безмолвного призыва. – Гань Юй... - голос, обычно холодный и язвительный, сейчас звучал хрипло, надтреснуто, как шёпот ветра в пустыне. Он произносил её имя так, словно оно было единственным заклинанием, способным удержать его от падения в бездну.

– Сяо... пожалуйста, - сорвалось с её губ. Это не была просьба о пощаде - это была жажда окончательного, бесповоротного падения.

Они растворились в ритме, который не подчинялся никаким правилам. Каждое прикосновение было одновременно требовательным и отчаянно нежным. Он целовал её ключицы, спускаясь ниже, оставляя на нежной коже невидимые, но пылающие клейма своего присутствия. Гань Юй плавилась под ним, теряя ощущение пространства и времени. Все выверенные графики, отчёты, страх ошибиться - всё это сгорело, оставив лишь чистый, первобытный инстинкт. Она больше не боялась быть слабой, потому что в его руках слабость становилась силой. Через секунду последний рубеж стыда - тонкая полоска ткани - нижнеё бельё, оказалось в порыве отброшена на диван. Казалось, что он куда больше подходил для их утех, но Хардман хотел взять её прямо здесь и сейчас. Без времени на подумать. На собственном столе, за которым в дорогой оконной раме сияли отблески ночной жизни Эйшвела. Он не стал искать оправданий. Сяо взял не словами, а жестом - быстрым, непреклонным, словно отрезавший все пути назад. В ящике стола показалась маленькая упаковка - презерватив; он разорвал её зубами, оставив бумаги с отчётами на столе теми же свидетелями, что и всегда, и натянул его на налитое кровью достоинство. Первый толчок был как разряд: грубый, решительный, снова и снова срывающийся с места, будто в нём собиралось всё напряжение года недосказанности, сдерживаемого крика и неиспользованных возможностей. Гань Юй прогнулась от волны, где боль и наслаждение шли вперемешку, а её руки инстинктивно цеплялись за кромку стола, пытаясь удержаться в хрупком моменте, который пару часов назад казался далекой небылицей. Когда волна наивысшего удовольствия наконец накрыла их, заставив Гань Юй спрятать крик в его плече, а Сяо - судорожно прижать её к себе, мир вокруг замер.       Тишина, вернувшаяся в просторный кабинет, больше не была душной или угрожающей. Она опустилась мягким, невесомым саваном, укрывая от остального мира и защищая то хрупкое, почти сакральное мгновение, что родилось в темноте. Девушка лежала, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, чувствуя, как постепенно выравнивается дыхание. Холод тяжёлого дубового стола под её спиной медленно отступал, вытесняемый жаром мужского тела. Сяо не отпускал - сильные руки по-прежнему крепко, почти судорожно прижимали Гань Юй к себе, словно он боялся, что стоит ослабить хватку, и эта хрупкая синеглазая иллюзия растворится в воздухе, оставив его наедине с вечным холодом. – Ты сумасшедшая, Мэйер, - негромко, с хриплой усмешкой нарушил тишину он. Голос звучал так мягко, что девушка невольно вздрогнула - она никогда не слышала его таким. – Прийти сюда вчера, читать мне нотации... а теперь лежать на моём столе среди отчётов о прибыли казино.

– Это был... самый неэффективный тайм-менеджмент в моей жизни, - тихо отозвалась она, Гань Юй открыла глаза, встречаясь с его взглядом. – Но не самый худший.

      Сон настиг их внезапно, прямо там, на узком кожаном диване, который никогда не предназначался для двоих. Первые лучи рассвета в Эйшвеле всегда были холодными, цвета разбавленного молока. Когда Гань Юй открыла глаза, кабинет уже не казался тем сакральным убежищем, каким был ночью. Это снова было рабочее место - со следами недавнего хаоса, разбросанными отчетами и тяжелым запахом остывшего кофе. Она замерла, глядя на спящего Сяо. Без своей колючей брони и ядовитых усмешек он выглядел почти уязвимым - просто молодой человек, чей гений выпил из него все соки. Внутри что-то болезненно сжалось. Страх, липкий и расчетливый, привычно постучал в виски: что она наделала? Как допустила этот сбой в системе? Девушка выбиралась из его объятий медленно, по миллиметру, затаив дыхание. Каждый шорох ткани казался громом. Собрав свои вещи - она чувствовала себя воровкой в собственном храме. И даже не позволила себе обернуться. Если бы посмотрела на него еще раз, решимость вернуться в роль «идеального менеджера» могла бы рассыпаться в пыль. Коридоры отеля в пять утра были призрачно пусты. Гань Юй добралась до своей квартиры в жилом крыле - той самой «золотой клетки» для долгосрочных резидентов, которую она называла домом. Приняв ледяной душ, словно пытаясь смыть с кожи жар рук и запах его парфюма, девушка надела свежую, накрахмаленную одежду. Затянула волосы в тугой узел. Нанесла макияж, скрывая тени под глазами. Ровно в восемь утра она стояла перед зеркалом. Стеклянный взгляд, прямая спина. Механизм был починен. Или, по крайней мере, так казалось.       Двери лифта открылись на этаже с тихим, вежливым звоном. Сяо уже стоял внутри. Он выглядел как обычно: помятая рубашка, черные брюки, телефон в руке, взгляд устремлен в зеркальную стену. Ни одна складка на одежде, ни один мускул на лице не выдавали того, что еще несколько часов назад он шептал её имя, зарываясь лицом в волосы. Гань Юй вошла в кабину, сохраняя дистанцию в положенные тридцать сантиметров. – Доброе утро, мистер Хардман, - её голос был ровным, лишенным всяких эмоций, как и полагалось менеджеру.

– Доброе утро, мисс Мэйер, - отозвался он. Голос был сухим, но Гань Юй уловила едва заметную усмешку.

Они ехали вниз в абсолютной тишине. Металлические стены лифта отражали двух идеальных сотрудников, незнакомцев, чьи жизни были расчерчены по линейке. Но в замкнутом пространстве кабины воздух казался наэлектризованным.