Глава 12: Львиная голова

От лица Седрика

      Они прибыли ко двору Голденкреста, когда у королевы Розалии уже начались схватки.       Ее крики боли разносились по залам дворца, резкие и неумолимые, в то время как все делали вид, что занимаются своими делами.       Седрику показалось неправильным, что тишина между этими криками наступила внезапно.       Неестественно.       Двор Голденкреста, который он помнил с детства, был совсем не таким.       Коридоры, по которым он обычно бегал с Алариком и его светловолосыми младшими братьями, всегда были залиты солнечным светом, а их смех эхом отражался от стен, делая это место почти таким же уютным, как его собственный дом.       Теперь те же самые коридоры казались другими, они были серыми и пустыми.       Дождь хлестал по витражным окнам, превращая свет, который он помнил, во что-то холодное и безжизненное. Единственными звуками были перешептывания знати по углам и снующие мимо слуги с тазами, полотенцами и горячей водой, уже окрашенной в красный цвет.       Контраст был удушающим.       И это заставило Седрика с болью в груди осознать, как сильно все изменилось…       и как несчастна будет здесь его младшая сестра.       Он отбросил эту мысль, прежде чем она успела укорениться.       Вместо этого он направился в тронный зал.       Король восседал на своем золотом троне, а голова льва, вырезанная над ним, застыла в момент рычания.       Седрик всегда ненавидел этого льва.       Даже в детстве он чувствовал себя неуютно, как олень, стоящий слишком близко к чему-то, что может разорвать его на части.       Его голубые неуверенные глаза встретились со взглядом короля на другом конце зала.       Он был холодным, пустым и бесчувственным.       Седрик отвел взгляд первым.       Он перевел взгляд на Амару.       Ее глаза темно-зеленого цвета были единственным источником тепла во всем замке.       Даже сейчас.       Даже вот так.       Потому что никто не обращал внимания на крики.       На их лицах не было никаких эмоций, за исключением лица Амары.       И никто не обращал внимания на кровь, запятнавшую ее платье.       Она была повсюду.       Даже запуталась в золотистых локонах его будущей жены.       Он вспомнил, как она сразу же после прибытия побежала к матери, и с тех пор Седрик впервые увидел ее.       Выражение ее лица было полно боли, а глаза покраснели от слез.       Ее кожа была почти такой же бледной, как и прилипшая к ней ткань.       Амара стояла рядом с ним, сжав руки так сильно, что костяшки пальцев побелели.       Она не скрывала своей ненависти.       — Она умирает, — прошептала она. — А он даже не навестил ее.       ОНа никогда не смягчала своих слов, когда дело касалось ее отца.       — Жестокий придурок, — называла она его, когда никто другой не слышал.       Мужчина, который использовал любовь ее матери как поводок.       А может быть, — с горечью подумал Седрик, — королева Розалия просто считала своим долгом терпеть.       Но на этот раз все было по-другому.       Ребенок лежал неправильно.       Он сам слышал это от акушерок, которые шептались в коридорах сдавленными от страха голосами.              И кровь…       Однако король даже не пошевелился.       — С ней все будет в порядке, — сказал он, пренебрежительно махнув рукой. — Она рожала уже двенадцать раз. Амара, иди переоденься.       Седрик сжал челюсти.       — Она умирает, отец. Она…       — Амара.       Это слово пронзило ее насквозь.       — Ты старшая дочь. Ты должна сохранять самообладание ради своих братьев и сестер.       Пауза.       — Почему ты не можешь быть похожа на своего брата?       Седрик замер.       Потому что он видел Аларика.       И Аларик был совсем не спокоен.       — Принц Седрик, — продолжил король, обращая на него внимания, как будто за стенами зала ничего не происходило. — Я приношу извинения за то, что ваш визит… несвоевременный.       Седрик ничего не ответил.       — Уверен, что настроение Амары улучшится, когда все это закончится, — беззаботно продолжил король. — После свадьбы Аларика и Офелии мы сможем начать планировать и вашу свадьбу.       На мгновение…              Седрик просто уставился на него, не веря своим ушам.       Холодный, нарастающий гнев.       Как он мог говорить о свадьбах… союзах и торжествах, когда его жена истекала кровью всего в нескольких комнатах от него?       Но Седрика готовили к подобному.       Поэтому он проглотил негодование.       Спрятал его.       И кивнул.       — Конечно, Ваше Величество, — спокойно сказал он. — Мой отец будет рад это услышать.       Седрик не стал дожиться официального окончания аудиенции.       Как только это позволили приличия, он вышел из тронного зала. Отголоски криков королевы все еще звучали в его голове.       Он нашел свою мать там, где всегда находил ее при незнакомых дворах — в тихой комнате, вдали от посторонних глаз.       Королева Серафина стояла у окна, перебирая пальцами листья небольшого растения в горшке, которое кто-то поставил туда дял украшения. Оно выглядело полузасохшим.       Как уместно.       — Тебе здесь не нравится, — сказала она, не поворачиваясь к нему лицом.       Это был не вопрос.       Седрик закрыл за собой дверь.       — Нет, — признался он.       Это слово прозвучало резче, чем он планировал.       Серафина взглянула на него, изучая его лицо.       — Тут не так, как ты запомнил с детства? — Тихо спросила она.       Седрик невесело вздохнул.       — Все поменялось, — ответил он, садясь на стул рядом с ней.       Еще один крик слабым эхом отразился от стен.              Они оба услышали его.       Ни один из них не отреагировал.       — Это неправильно, — сказал он через мгновение. — Они притворяются, что ничего не происходит.       Серафина перевела взгляд на растение.       — Именно так выживают дворы, — ответила она. — Игнорируя то, что доставляет неудобства.       Седрик сжал челюсти.       — Она умирает.       — Я знаю.       — А он сидит там, — продолжил Седрик, понизив голос. — И говорит о свадьбах.       — Его жена — не что иное, как шахматная фигура, которую он передвигает в последний раз, — тихо сказала она, поглаживая растение.       Оно стало выглядеть лучше, чем несколько секунд назад.       — А что насчет нас? — Спросил он.       — Мы — самые важные фигуры, — серьезно ответила она.       Листья растения снова распустились. Седрик посмотрел матери в глаза с новым пониманием.       — Мама…       — Что?       Она отпустила растение, и оно снова стало полумертвым.       — Офелию отправят сюда, ей придется жить с ним…       Серафина ответила не сразу.       Дождь тихо барабанил по витражному стеклу.       — Ее воспитывали, чтобы она могла вынести все. Аларик безумно влюблен в нее и никому не позволит прикоснуться к ней, — сказала она наконец.       Седрик чуть не рассмеялся.       — Она не выживет в этом месте.              Между ними повисло молчание.       Выражение лица Серафины не изменилось. Но что-то в ее глазах потемнело.       — Она должна стать королевой дома Голденкрест, иначе никогда не будет мира.       Сын кивнул, бессильный перед грандиозным планом событий, в то время как его мать чувствовала себя побежденной из-за того, что не могла уберечь свою собственную дочь от всей этой жестокости.

***

      Когда они пришли, в обеденном зале было уже накрыто.       Длинный стол был уставлен золотыми тарелками, на кроваво-красной скатерти были вышиты львиные головы, а свечи освещали темную комнату.       Все было безукоризненно отполировано до блеска.       Король сидел во главе стола, невозмутимый, как всегда, в то время как кресло рядом с инм пустовало.       Как будто его владелец не истекал кровью в покоях наверху.       Как будто всего несколько мгновений назад стены не отзывались эхом от криков.       Седрик занял свое место рядом с матерью, обнаружив, что и место рядом с ним пустеет. Амары не было.       Слуги начали разливать вино.       Приносить блюда.       Разговор попытался завязаться, но безуспешно.       Двери внезапно распахнулись, и на пороге обеденного зала появилась старшая принцесса.       Она совсем не изменилась.       На ее платье все еще были темно-красные пятна, ткань стала жесткой в тех местах, где запекалась кровь. На ее руках были следы пальцев, а кожа под ними была бледной.       Даже волосы все еще были в беспорядке.       По комнате пробежала дрожь.       Шок.       Неодобрение.       Страх.       Она все равно вошла.       Каждый шаг отдавался слишком громким эхом.       Лицо короля помрачнело.       — Амора, — сказала он тихим, предостерегающим голосом. — Иди и переоденься.       Она не остановилась.       Не поклонилась.       Даже не выглядела пристыженной.       — Нет.       Это слово ударило по столу, как лезвие ножа.       Воцарилась полная тишина.       — Ты не будешь сидеть за моим столом в таком виде, — продолжил король, на этот раз более резким тоном.       Амора добралась до своего места.       Отодвинула стул.              Села.       — Буду, — спокойно ответила она.       Седрик почувствовал, как что-то изменилось в воздухе — резкое, наэлектризованное.       Его сердце колотилось слишком громко, слишком быстро.       Из-за нее. Из-за девочки, которую он всегда знал как умную, добрую, послушную, и которая сейчас сидела перед своим отцом, вся в крови, отказываясь подчиняться.       Ее воспитывали, чтобы она слушалась и терпела…       И вот она восстает против всего этого.       Это было не безрассудство, а вызов.       — Ты позоришь этот двор.       Амара, наконец, посмотрела на своего отца, и в ее взгляде отразилось отвращение.       — Нет, — сказала она. — Этот двор позорит сам себя.       Все дружно вздохнули.       Никто не пошевелился.       Никто не произнес ни слова.       — Ты сидишь здесь, — продолжала она ровным голосом. — Пока твоя жена истекает кровью. Пока твои дети слушают ее крики.       Ее пальцы, вцепившиеся в край стола, слегка сжались.       — И ты просишь меня переодеться?       Король хлопнул ладонью по столу.              — Достаточно.       Но Амара не дрогнула.       — Если тебя беспокоит кровь, — тихо сказала она. — Возможно, тебе стоит пойти и посмотреть, откуда она течет.       Это было последней каплей.       На его лице промелькнула ярость, горячая и опасная.       Седрик напрягся, схватив Амару за руку.       Серафина, сидевшая рядом с ним, оставалась совершенно неподвижной.       — Стража, — произнес король, и его голос был таким холодным, что в комнате повисла тишина. — Отведите принцессу в подземелье.       Пауза.       — Она хочет вести себя как дикарка… — Его взгляд остановился на Амаре. — Значит, с ней будут обращаться как с дикаркой.       Двери открылись.       Раздались тяжелые шаги.       Седрик крепче сжал ее руку.       И впервые с тех пор, как он предстал перед двором, он не думал о последствиях.       — С моей будущей женой не будут обращаться как с преступницей.       Седрик поднялся на ноги одним быстрым движением, встав перед Амарой и стражей.       Защищая ее от опасности.       — Она не твоя жена. Пока она моя дочь, я могу воспитывать ее так, как считаю нужным. Отойди в сторону, мальчик.       Седрик не двинулся с места.       Амара стояла у него за спиной, она дышала неровно, ее непокорность все еще плескала через край, теперь уже в них обоих.       Король даже не взглянул на Седрика.       Он потянулся мимо него и схватил Амару за руку, заставив ее вскрикнуть от боли.       Седрик отреагировал мгновенно.       Его рука сомкнулась на запястье король, заставляя его ослабить хватку на принцессе.       Он не сводил глаз с короля.       По комнате пронесся вздох.       Никто не смел прикасаться к королю, если только не хотел остаться без рук.       Никто.       Воцарилась тишина — тяжелая, удушающая.       — Ваше Величество.       В голосе Серафины проскользнуло напряжение.       — Простите их, — тихо произнесла она, делая шаг вперед. — Они юны.       Ее взгляд метнулся к Седрику, затем к Амаре.       — Они не могут ясно мыслить, — продолжила она. — Не сегодня.       Пауза.       Она подождала, пока слова улягутся.       — Ваша дочь часами слушала, как страдает ее мать, — добавила она все тем же ровным тоном. — А мой сын… — Легкий вздох. — Еще не научился оставаться спокойным, когда что-то кажется несправедливым.       Серафина перевела взгляд на короля.       Бесстрашная.       — Не принимайте это за неповиновение вашему авторитету, — тихо сказала она. — Это страх. И усталость. И молодость.       Хватка Седрика ослабла — совсем немного.       Амара все еще стояла у него за спиной.       Серафина сделала последний шаг к нему.       — Позвольте мне увести их с ваших глаз, — сказала она, теперь почти нежно. — Пока не произошло того, чего быть не должно.       Это не просьба.       Это решение.       Выход для всех.              Воцарилось молчание.       Все взгляды устремились на короля.       — Уведи их, — сказал он.       — Но это, — добавил он, пристально глядя на Амару. — Еще не конец.       Амара не опустила глаз и не извинилась.       Серафина шагнула вперед, прежде чем можно было произнести еще хоть слово.       — Конечно, Ваше Величество, — спокойно ответила она.       Ее рука легко легла на плечо Седрика — ровно настолько, чтобы сдвинуть его с места.       Это был мягкий жест, означавший приказ скрыться.       Амара колебалась лишь долю секунды, прежде чем последовать за ним.       Они втроем вышли из зала, а взгляды всех присутствующих следили за ними, как лев за своей добычей.       Только когда двери за ними закрылись, атмосфера, наконец, изменилась.              Седрик резко выдохнул, и напряжение сразу покинула его тело.       Но не Амара.       Ее все еще трясло от ярости, которую она чувствовала внутри.              Серафина остановилась в коридоре и повернулась к ним лицом.       — Это, — тихо сказала она. — Было опасно близко к тому, чтобы все испортить.       Но в ее голосе не было гнева.       Ее взгляд задержался на Седрике.       — Нельзя хватать короля или бросать ему вызов перед его двором, — мгновение она молчала. — Даже если он этого заслуживает, — добавила она.       Ее внимание переключилось на Амару.       — А ты, — сказала она уже мягче. — Ты знаешь, что этот акт неповиновения только разозлит его.       Амара прерывисто вздохнула.       — Я не пыталась ничего доказать. Просто хотела посмотреть, не все ли ему равно…       — Знаю, — ответила Серафина. — Поэтому это и опасно. Во дворе нет места чувствам.       Между ними воцарилось молчание.       — Сейчас, — сказала она, понизив голос, чтобы слышали только дворе влюбленных. — Мы исправим то, что еще можно исправить.       Ее взгляд метнулся к верхним этажам, откуда доносились крики королевы.       — Пойдемте со мной, — сказала она, и в ее мягком голосе слышалась настойчивость.