Часть 25

Клаус понял, что совершил ошибку еще на приёме. Не тогда, когда увидел Кэролайн в этом чёртовом платье, заставившем половину присутствующих мужчин забыть, о чём они вообще разговаривали. И даже не тогда, когда заметил, как Кай Паркер весь вечер крутится рядом с ней, ловя каждую её улыбку и явно наслаждаясь её вниманием. Нет. Настоящая ошибка случилась гораздо раньше. В тот момент, когда после их поцелуя он решил отступить. Когда убедил себя, что сможет держать дистанцию. Что сможет сделать вид, будто между ними ничего не изменилось. Что она останется просто аналитиком. Просто Форбс. Просто частью его команды. Какой же он был идиот. Элайджа что-то говорил со сцены. Кто-то поздравлял сотрудников. Звучала музыка. Люди смеялись, обсуждали перевод Кэролайн в головной штаб, строили прогнозы на её карьеру. А Клаус стоял с бокалом в руке и чувствовал только нарастающее раздражение. Он вернулся домой раньше, чем закончился вечер, но легче не стало. Тишина квартиры давила сильнее любого шума. Несколько раз он ловил себя на том, что берёт телефон, собираясь написать ей сообщение, и тут же откладывает его обратно. Несколько раз подходил к окну, смотрел на ночной город и пытался убедить себя, что всё это временно. Что он переживёт. Что люди постоянно уходят. Что он давно привык терять. Именно эта мысль и оказалась самой страшной. Потому что он действительно привык. Привык хоронить друзей. Привык терять тех, кто становился ему дорог. Привык просыпаться после операций и узнавать, что кого-то больше нет. Но сейчас всё было иначе. Он слишком отчётливо видел будущее. Видел пустое место за стеклом аналитического центра. Видел совещания без её язвительных комментариев. Видел операции, во время которых в гарнитуре будет звучать чей-то другой голос. Видел штаб без неё и впервые за очень долгое время понимал, что не хочет мириться с этой картиной. Когда Клаус наконец поднялся с кресла, он уже знал, что проиграл. Проиграл эту борьбу самому себе ещё несколько месяцев назад, просто не хотел признавать. Он сел в машину без всякого плана. Без подготовленных слов. Без понимания, что вообще собирается делать. Всю дорогу до её дома разум продолжал подсказывать, что это плохая идея. Что нужно развернуться. Вернуться домой. Проснуться утром и снова стать капитаном Майклсоном, который всегда всё контролирует. Но чем ближе становился её дом, тем яснее Клаус понимал одну простую вещь: контроля больше нет. Он припарковался неподалёку и остался сидеть в машине. Минуты тянулись мучительно медленно. Он сам не понимал, чего ждёт. Возможно, последнего повода уехать. Последнего аргумента в пользу здравого смысла. Но вместо этого появилась Кэролайн. Уставшая после длинного вечера с растрепавшимися волосами. С тем самым выражением лица, которое появлялось у неё всякий раз, когда что-то шло не по плану. Он сам не понял как вышел и пошел тихо за ней. Клаус наблюдал, как она поднимается к двери своей квартиры, как пытается попасть ключом в замок и недовольно хмурится. И неожиданно почувствовал, как уголки губ дрогнули в улыбке. Кэролайн наконец открыла дверь. Всего одно движение, один поворот ключа, но в этот момент Клаус вдруг увидел не дверь квартиры. Он увидел, как она уходит, увидел дни, недели и месяцы без неё. Что-то внутри оборвалось резко и окончательно. Последние остатки самообладания просто сгорели. Потому что внезапно стало совершенно неважно, насколько это безумно. Неважно, что она разозлится. Неважно, что потом придётся объяснять собственное поведение. Важным осталось только одно — он не готов её отпустить. Поэтому, когда Кэролайн потянула дверь на себя, даже не подозревая, что за ней наблюдают, Клаус уже двигался вперёд, окончательно перестав слушать голос разума.

***

— Вы совсем с ума сошли?! — Кэролайн дёрнулась вперёд, пытаясь освободиться. Сердце всё ещё бешено колотилось после испуга, а злость вспыхивала всё сильнее с каждой секундой. — Немедленно отпустите меня и убирайтесь из моей квартиры! Клаус смотрел на неё несколько секунд молча. Настолько пристально, что Кэролайн захотелось отвернуться. — Нет. — Что значит «нет»? Господи, какой же вы… Договорить она не успела. Клаус вдруг прижался к ней еще сильнее, сокращая между ними и без того небольшое расстояние. —Немедленно отпустите меня, вы не имеете права появляться здесь после всего, что... Клаус заткнул гневную Кэролайн одним поцелуем, прижав ее к себе еще сильнее. Кэролайн начала сопротивляться, пыталась оттолкнуть, но ничего не получилось. Она тихо застонала и ответила на поцелуй. Потому что злость, обида и все подготовленные слова внезапно столкнулись с чем-то гораздо более опасным. С чувствами, которые никуда не исчезли и которые она устала отрицать не меньше него, но обида снова взяла вверх и она отстранившись прошипела ему в губы. — Отпустите меня! Клаус не отпустил. Его пальцы всё ещё сжимали её запястья, не больно, но достаточно крепко, чтобы Кэролайн не смогла вырваться, и от этого её злость вспыхнула ещё ярче, почти вытеснив остатки испуга. Она смотрела на него снизу вверх, прижатая спиной к холодной стене собственной прихожей, и не могла поверить, что этот человек действительно стоит перед ней посреди ночи, тяжело дышит, смотрит так, будто только что нашёл её на краю пропасти, и при этом имеет наглость молчать. Внутри всё ещё бился страх резкий, животный, оставшийся от того мгновения, когда чужие руки втолкнули её в квартиру, но теперь к нему примешивалась обида, горячая и горькая. Он напугал её. Он ворвался в её пространство. Он снова решил всё за них обоих, как всегда, будто имел право приходить, исчезать, целовать, отталкивать и потом требовать ответа, когда сам же оставил после себя тишину. — Вы с ума сошли, — выдохнула она, уже не пытаясь звучать спокойно. — Вы хоть понимаете, что сейчас сделали? Я думала… Господи, Клаус, я думала, на меня напали! Что-то дрогнуло в его лице и Кэролайн это увидела. Потому что за последние месяцы научилась видеть в нём то, что он тщательно прятал от всех остальных: микроскопические трещины в броне, тени за холодным взглядом, мгновения, когда капитан Майклсон исчезал, а вместо него оставался человек, слишком долго живший с потерей. Он медленно разжал пальцы, отпуская её запястья, но не отступил. Между ними всё ещё не было расстояния. Его дыхание касалось её лица, его взгляд скользил по ней с такой напряжённой жадностью, будто он проверял, действительно ли она здесь, целая, живая, настоящая. И это почему-то злило её ещё сильнее. Потому что она хотела, чтобы он сказал что-нибудь нормальное, извинился, объяснил. Но Клаус Майклсон, конечно же, выбрал самый невозможный вариант. — Ты собираешься уйти? Кэролайн моргнула, сбитая с толку. — Что? — В головной штаб, — его голос был низким, глухим, почти хриплым. — Ты собираешься согласиться? Она несколько секунд просто смотрела на него. В голове всё смешалось: поздняя ночь, приём, взгляды Кая, поздравления, собственное растерянное сердце, первый поцелуй, который он потом назвал ошибкой, и вот теперь он стоял здесь, будто имел право спрашивать, будто сам не сделал всё, чтобы она почувствовала себя лишней в его жизни. — А вам какое дело? — тихо спросила она, и в этот раз злость в её голосе была уже не громкой, а опасно спокойной. Клаус резко отвёл взгляд, будто её слова ударили сильнее, чем он ожидал. На его скулах дрогнули желваки, пальцы сжались в кулаки, но он не стал спорить. И именно это молчание вдруг стало для Кэролайн ответом. Он помнил и возможно, даже мучился этим так же, как она, только в отличие от неё умел превращать боль в холодность, страх в грубость, желание в приказ. Она усмехнулась без радости и попыталась оттолкнуть его ладонью в грудь, но он перехватил её руку уже мягче, почти осторожно, словно боялся сделать больно. — Нет, — сказала она, качнув головой. — Нет, так не будет. Вы не можете появляться у меня ночью, пугать меня до смерти, а потом спрашивать, ухожу ли я, будто у вас есть на это право. Вы сами оттолкнули меня, Клаус. Сами сделал вид, что ничего не было. Он медленно поднял глаза. — Я пытался. — Что? — Сделать вид, что ничего не было. Эти слова прозвучали почти грубо, но под грубостью было что-то совсем другое. Кэролайн почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось. Она хотела ответить. Хотела снова назвать его идиотом, невозможным, невыносимым, самым упрямым человеком на свете. Хотела сказать, что он не имеет права ломать её сердце, а потом приходить так, будто сам от этого страдает. Но Клаус смотрел на неё с таким отчаянием, что слова застряли в горле. — И как? — спросила она еле слышно. — Получилось? Он усмехнулся. Коротко, без веселья. — Нет. Её сердце ударило сильнее. Она ненавидела себя за то, как сильно ждала именно этого ответа. Ненавидела то облегчение, которое тут же обожгло грудь, будто всё это время она стояла на морозе и только сейчас поняла, насколько замёрзла. Клаус сделал едва заметное движение ближе, и Кэролайн должна была отступить, должна была напомнить себе, что злится, что он напугал её, что он не имеет права так легко возвращаться туда, откуда сам ушёл. Но стена была за спиной, а он перед ней, живой, тёплый, настоящий, с этим тёмным взглядом, в котором впервые не осталось места ни насмешке, ни привычному контролю. — Ты сведёшь меня с ума, Форбс, — выдохнул он, и это прозвучало почти обвинением. Он поцеловал её прежде, чем она успела сказать что-то ещё. Этот поцелуй был другим — жадным, долгим, полным той сдерживаемой недели за неделей боли, которую они оба прятали за спорами, взглядами, колкостями и отчётами. Кэролайн сначала замерла, вся ещё наполненная возмущением, но Клаус не давил, не торопил, не требовал. Он будто одновременно целовал её и просил простить, держал крепко и боялся, что она сейчас оттолкнёт. И именно это сломало её сопротивление быстрее, чем любая страсть. — Я всё ещё злюсь, — прошептала она, отрываясь от его губ на один короткий вдох. — Злись, — хрипло ответил он и снова потянулся к ней. — Очень злюсь. — Я знаю. — Вы невозможный. — Я знаю. — И самовлюблённый. — Хорошо. — И идиот. На этот раз он почти улыбнулся, но улыбка исчезла, когда она сама вцепилась пальцами в его рубашку и притянула его обратно. Клаус на секунду застыл, будто не ожидал, что она ответит ему так открыто, без прежней осторожности, без попытки спрятаться за сарказмом. А потом его руки легли ей на талию, осторожнее, чем раньше, и Кэролайн вдруг почувствовала, как вся её злость начинает меняться, растворяться в чём-то горячем, болезненном и слишком честном. Она злилась на него. Безумно. За каждый день молчания после поцелуя, за каждое холодное слово, за то, что он заставил её чувствовать себя глупой, будто она одна придала значение тому, что между ними произошло. Но вместе с этой злостью было и другое: облегчение от того, что он всё-таки пришёл, страх от того, как сильно ей хотелось, чтобы он остался, обида, которую он сейчас будто вытягивал из неё каждым поцелуем, каждым сбившимся вдохом, каждым неровным прикосновением. Они целовались в прихожей долго, неловко задевая стену, дверь, край тумбы, будто оба совсем забыли, где находятся. Клаус то отстранялся на мгновение, чтобы посмотреть на неё, словно всё ещё не верил, что она отвечает, то снова притягивал к себе, не позволяя расстоянию появиться больше чем на пару сантиметров. Кэролайн чувствовала, как его пальцы дрожат на её талии, и это окончательно выбивало почву из-под ног. Никлаус Майклсон не должен был дрожать. Он был человеком, который отдавал приказы под огнём, входил первым туда, куда другие боялись смотреть, держал себя так, будто страх — это слабость, выдуманная для всех остальных. — Я пытался не думать об этом, — сказал он между поцелуями, почти у её губ. — О тебе, о том вечере, о том, как ты смотрела на меня после. — Плохо пытался, — прошептала она. — Ужасно. Он коротко, хрипло усмехнулся и снова поцеловал её, а Кэролайн вдруг поняла, что больше не хочет останавливаться на этом пороге между обидой и желанием. Она сама потянула его глубже в квартиру, и в этом жесте было больше ответа, чем в любых словах. Клаус понял. Его взгляд стал темнее, но в нём всё ещё оставался вопрос — тихий, почти несвойственный ему. Он ждал. — Кэролайн, — произнёс он низко. Она посмотрела ему в глаза. — Не заставляйте меня сейчас говорить что-то разумное. Они медленно двигались по квартире почти не замечая этого. Сначала исчезла прихожая. Потом коридор. Где-то позади осталась брошенная сумочка, туфли, распахнутая дверь спальни. Мир сузился до нескольких шагов, до переплетённых пальцев, до взглядов, которые говорили больше любых слов. Когда край кровати коснулся её ног, Кэролайн только тогда осознала, где они находятся. Клаус остановился. Не сделал ни одного движения вперёд, не потянул её за собой, не нарушил эту хрупкую грань между желанием и выбором. Он просто смотрел на неё. И в нем была какая-то почти мальчишеская неуверенность, которую она никогда раньше в нём не видела. Будто он впервые за долгое время позволил себе хотеть чего-то для себя. Кэролайн медленно подняла руки к его груди. Пальцы скользнули к воротнику рубашки. На секунду она даже улыбнулась, заметив, как Клаус замер. Пуговица за пуговицей, медленно, не торопясь. Будто вместе с этой рубашкой между ними исчезали последние недели недосказанности, обид и страха. Клаус не сводил с неё взгляда. Когда её пальцы остановились, он осторожно перехватил её ладонь и на мгновение прижал к своим губам. Затем его взгляд скользнул ниже, к её платью, и в глазах появилось желание, очень бешеное, которое он пытался почему-то сдержать. Его ладонь медленно поднялась к её щеке. — Ты уверена? — спросил он тихо. Кэролайн вместо ответа просто притянула его ближе. Клаус прикрыл глаза и коротко выдохнул, словно последние остатки самообладания окончательно покинули его. Его пальцы скользнули к её плечам, задержались на мгновение, будто давая ей последний шанс передумать, а затем так же неспешно помогли избавиться от платья. Он начал целовать ее так, что у Кэролайн поплыл мир под ногами. Клаус аккуратно уложил ее на кровать и склонился к ней, и мир вокруг словно перестал существовать. Остались только горячие поцелуи, сбившееся дыхание и дрожь, пробегающая по коже от каждого прикосновения. Кэролайн тихо выдохнула его имя, запуская пальцы в его волосы, а Клаус понял, что окончательно проиграл эту борьбу. Слишком долго они притворялись, что между ними ничего нет. Слишком долго пытались держать дистанцию. Теперь же между ними осталась только та самая страсть, которую оба безуспешно пытались игнорировать. Позже, когда квартира окончательно погрузилась в тишину, Кэролайн лежала рядом с ним и смотрела в темноту, чувствуя странную смесь покоя и тревоги. Покой — потому что впервые за долгое время ей не нужно было притворяться, что она ничего не чувствует. Тревогу — потому что всё, что произошло между ними, не отменяло завтрашнего дня. Не отменяло предложения от верхушки. Не отменяло того, что её жизнь действительно могла измениться. Клаус молчал рядом слишком долго, и она почти физически ощущала, как мысли снова начинают собираться в нём тяжёлыми, опасными узлами. Он не умел просто быть счастливым. Даже сейчас, после всего, его страх не исчез. — Ты правда собираешься уйти? — спросил он наконец. Кэролайн закрыла глаза. Она знала, что этот вопрос вернётся. Знала ещё в тот момент, когда он появился у её двери. И всё равно услышать его сейчас, в этой тишине, оказалось больно. Потому что теперь это был уже не вопрос капитана, который не хочет терять сильного координатора. Это был вопрос мужчины, который только что позволил себе слишком многое почувствовать и теперь боялся, что сделал это слишком поздно. Это был вопрос мужчины, который боялся потерять любимую. — Да, — тихо ответила она. Клаус не сразу отреагировал, но она почувствовала, как его тело рядом с ней едва заметно напряглось. — Ты переедешь в другой город? — Да. Тишина стала тяжелее. Кэролайн повернулась к нему и увидела, что он смотрит в потолок, сжав челюсть так сильно, будто пытался удержать внутри всё, что могло сорваться наружу. Ей вдруг стало почти невыносимо от этой его попытки снова спрятаться. После всего, что произошло, он всё ещё пытался быть каменным. Всё ещё пытался не показать, насколько это его ранит. — Клаус… — Это правильно, — сказал он глухо. Она нахмурилась. — Что? — Повышение, другой город, новые возможности. Это правильно. Кэролайн медленно приподнялась на локте. — Тогда почему вы говорите так, будто это приговор? Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего живого. — Потому что я эгоист, любовь моя. Слова сорвались тихо, почти устало, и от этого ударили сильнее. Кэролайн замерла. Любовь моя. Он сказал это так, будто даже не заметил, как выдал себя. Просто защита дала трещину, и правда просочилась наружу сама. Клаус повернул голову и посмотрел на неё, и в его взгляде было столько сдержанной боли. — Я знаю, что должен сказать тебе согласиться, — продолжил он. — Знаю, что должен быть благородным, разумным, правильным. Должен сказать, что ты заслужила это место, что головной штаб не делает такие предложения случайным людям, что ты не обязана оставаться здесь из-за нас. Из-за меня. Я всё это знаю. — Но? Он долго молчал. — Но я не хочу, чтобы ты уезжала. Кэролайн почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Вот оно честное, почти беззащитное признание от человека, которому такие слова давались труднее, чем войти под огонь. — Почему? — спросила она тихо, хотя, возможно, уже знала ответ. Клаус посмотрел на неё так, будто этот вопрос был жестоким. Будто она заставляла его назвать вслух то, от чего он сам так долго бежал. — Потому что я только начал снова дышать рядом с тобой. Кэролайн не ответила сразу. Внутри всё перевернулось так резко, что стало почти больно. Она вспомнила их первое знакомство, его холодное «а я нет», бесконечные споры, операции, отчёты, тот первый поцелуй, после которого он отступил и оставил её одну с чувством, будто она ошиблась в них обоих. Вспомнила, как злилась, как пыталась убедить себя, что ей всё равно, как ловила его взгляд в штабе и тут же отворачивалась, потому что не хотела быть той, кто ждёт. И теперь он лежал рядом с ней, наконец говоря то, что должен был сказать раньше, но не смог, потому что страх у него всегда превращался в жестокость раньше, чем в просьбу. — Вы понимаете, что это нечестно? — прошептала она. — Да. — Вы не можете сначала оттолкнуть меня, а потом просить остаться. — Знаю. — Не можете появляться в моей жизни только тогда, когда боитесь потерять. — Знаю. — И я не могу отказаться от будущего только потому, что вы наконец решили признаться, что вам не всё равно. Клаус закрыл глаза. На секунду ей показалось, что он сейчас снова отстранится, снова спрячется за холодностью, скажет что-нибудь правильное и разрушительное. Но вместо этого он просто взял её руку и поднёс к губам. — Я не прошу тебя отказаться, — сказал он тихо. — Я просто впервые говорю правду. И тут Кэролайн вдруг поняла: теперь всё стало сложнее. До этой ночи она могла злиться на него. Могла думать, что он сам всё испортил. Могла выбрать повышение и сказать себе, что уезжает не от него, а к своей карьере, но теперь он был рядом. Кэролайн прижалась к нему, и Клаус сразу обнял её, будто делал это инстинктивно, даже не спрашивая разрешения. — Я ещё ничего не решила окончательно, — сказала она в темноту. Его рука на её талии едва заметно сжалась. — Но ты хочешь сказать да. Кэролайн молчала так долго, что это само стало ответом. — Да, — наконец призналась она. — Часть меня хочет. Клаус выдохнул медленно, тяжело, будто принимал удар, к которому всё равно не был готов. — А другая часть? Она повернула голову и посмотрела на него. — Другая часть лежит сейчас здесь с тобой и ненавидит тебя за то, что ты все усложнил. Он тихо усмехнулся, но в его глазах оставалась грусть. — Только за это? Кэролайн коснулась пальцами его лица, провела по линии скулы, чувствуя, как он замирает от простого, почти нежного прикосновения. — Нет, — прошептала она. — Не только. Клаус ничего не ответил. Просто наклонился и снова поцеловал её уже не отчаянно, не как человек, который пытается удержать, а медленно, почти бережно, словно благодарил за эти несколько честных слов. И Кэролайн ответила ему так же, понимая, что утром всё не станет проще. Возможно, станет даже сложнее. Но сейчас она позволила себе не думать о другом городе, о штабе, о выборе и последствиях. Сейчас она позволила себе просто остаться рядом с ним. Хотя бы до утра.