4. «Там, где гаснут фонари»

Они сидели на капоте её Cayman. Ноги свесили вниз, почти касаясь асфальта. Его Porsche остался стоять в десяти метрах — зелёный, яркий, теперь чужой на этой призрачной трассе. Они устроились на сером карбоне, и Эва впервые за две ночи не прятала лицо.     Кими смотрел на неё так, будто пытался наверстать шесть лет за шесть минут.     — Ты стала другой, — сказал он.     — Я стала старше, Андреа. Это называется «взросление».     — Я не про возраст.     Она повернулась к нему. Лунный свет падал на её лицо — скулы стали острее, чем в детстве, под глазами залегла тень от недосыпа, а в голубых глазах появилась та самая искра, которой раньше не было. Искра человека, который видел слишком много и всё равно не сломался.     — Ты про что тогда?     — Ты раньше смеялась. По-настоящему. А теперь… — он запнулся, подбирая слово, — теперь ты смеёшься только тогда, когда хочешь что-то скрыть.     Эва замерла. Она не ожидала, что он это заметит. Что он вообще смотрит так глубоко.     — Откуда ты…     — Я гонщик, — перебил Кими. — Я вижу то, что другие пропускают. Линию на асфальте. Изменение темпа за полсекунды до поворота. И лицо человека, который врёт, когда говорит «всё нормально».     Она хотела съязвить. Сказать что-то колкое, отодвинуть его обратно на безопасное расстояние. Но не смогла.     Потому что он был прав.     — Ты уехал в июле, — сказала Эва, глядя прямо перед собой. На трассу, на фонари, куда угодно, только не на него. — Я помню день. Жара была такая, что асфальт плавился. Ты подошёл ко мне после заезда, сказал: «Я вернусь через месяц, не скучай». И уехал. — Кими молчал. — Я ждала месяц, — продолжала она. — Потом два. Потом полгода. Я каждый день проверяла новости — вдруг ты где-то засветишься, вдруг напишешь. Но ты не писал.     — Я потерял телефон, — тихо сказал Кими. — Потом другой. Потом…     — Ты потерял меня, — перебила Эва. — Не телефон. Не контакты. Меня.     Она наконец повернулась к нему. Глаза блестели, но слёз не было — она выплакала их давно, в первые два года.     — Я знаю, что ты не специально, Кими. Я знаю, что жизнь закрутила, что у тебя были гонки, контракты, давление. Я всё понимаю.     — Тогда почему ты злишься? — спросил он тихо.     — Потому что понимание не отменяет боли, — она выдохнула, медленно, с каким-то надрывом. — Я шесть лет смотрела на тебя с экрана. Ты улыбался, обнимал моделей, стоял на подиумах. А я… я работала в баре, копила на машину, училась обгонять тех, кто говорил, что «девушкам не место на трассе». И каждый раз, когда я выигрывала, я поворачивалась туда, где должны были стоять трибуны. И представляла, что ты смотришь.     Кими опустил голову.     — Я смотрел, — сказал он еле слышно.     — Что?     — Я смотрел. Не специально. Но… когда я видел гонку, где была девушка, я всегда останавливался. Хотя бы на секунду. Я не знал, что это ты. Но что-то внутри… — он коснулся рукой груди, — здесь что-то щёлкало. Я думал, это просто интерес.     — А теперь? — спросила Эва.     Он поднял голову. Посмотрел ей в глаза.     — А теперь я знаю, что это было.     Некоторое время они молчали. Ветер доносил запах полыни с полей за трассой. Где-то ухала сова. Эва вдруг подумала, что это самый тихий разговор в её жизни — и самый громкий.     — Расскажи, — попросил Кими. — Всё. Как ты жила. Почему ты здесь.     Она усмехнулась — той самой усмешкой, которую он уже выучил. Горькой и светлой одновременно.     — Я уехала из Италии через два года после тебя. Не могла больше смотреть на трассу, где мы гоняли. Переехала сюда, поступила на автомеханика — думала, что смогу забыть. Не смогла. Работала в гараже, потом в баре, потом гоняла по ночам, потому что днём это было незаконно. Купила Cayman — не на зарплату официантки, не спрашивай как.     — Как? — спросил Кими.     — Сказала же — не спрашивай, — она толкнула его плечом, усмехаясь, — ладно. Выиграла в подпольной гонке. Ставка была не деньгами — машиной. Я рискнула и выиграла.     — Умница, — сказал Кими тихо, и в голосе его не было иронии. Только уважение. Даже восхищение.     — Да я дура, — Эва покачала головой. — Умные люди не гоняют по ночам на закрытых трассах, рискуя жизнью. Умные люди спят в это время.     — Умные люди не становятся чемпионами.     — Я не чемпион.     — Будешь, — Кими повернулся к ней всем корпусом. — Я видел твою технику на втором повороте. Ты вошла в шикану на скорости, на которой я не рискнул бы. Ты лучше меня, Эва. — Она фыркнула.     — Лучше, но без контракта, без команды, без спонсоров. Просто девушка, которая разливает кофе днём и обгоняет звёзд по ночам.     — Пока только одну звезду, — поправил Кими.     — Семью десятыми, — напомнила она с улыбкой.     Он улыбнулся в ответ. Настоящей улыбкой — той, что заставляла девчонок сохнуть по нему на картинговой трассе. Только сейчас эта улыбка была только для неё.     — Знаешь, о чём я жалею больше всего? — спросил Кими неожиданно.     Она покачала головой.     — Я жалею не о том, что уехал. И не о том, что потерял контакт. А о том, что мне потребовалось шесть лет и одна ночная гонка, чтобы понять: самое важное всегда было не на подиуме.     Эва замерла. Он говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду.     — Когда я выигрываю кубки, — продолжал Кими, — я смотрю в зал и не вижу ни одного лица. Только вспышки камер. Когда я гонял с тобой сегодня — я видел каждую чёртову чёрточку на твоей машине. Я будто чувствовал твоё дыхание через два метра асфальта. Я…     Он замолчал, словно испугался собственных слов.     — Я скучал по тебе, — закончил он. — Даже когда не помнил твоего имени. Я скучал по кому-то, кого даже не мог назвать.     Эва не знала, что ответить. Внутри всё дрожало — как на старте, когда двигатель только начинает набирать обороты. Она хотела сказать что-то едкое, защитное, вернуть их на безопасную территорию шуток и подколов. Но вместо этого её рука сама легла поверх его ладони, лежащей на капоте.     — Ты дурак, Андреа Кими Антонелли, — сказала она.     — Знаю.     — Настоящий дурак.     — Знаю.     — Уехал и забыл. А я…     — А ты осталась, — закончил он за неё. — Ты всегда оставалась. Даже когда я уезжал. Ты была там. В каждом повороте. В каждом торможении перед шиканой. Я просто не знал. — Она сжала его пальцы. Он ответил. — А ещё ты так и называешь меня Андреа. Единственная, кто зовет меня по первому имени.     Вдалеке загорелся первый свет — ещё не рассвет, просто город просыпается где-то за горизонтом.     — Скоро утро, — сказала Эва.     — Да.     — Мне на работу в одиннадцать.     — А мне на фотосессию в девять.     Они переглянулись и рассмеялись — оба, одновременно, словно шесть лет ожидания растворились в этом смехе.     — Это неправильно, — сказала Эва, — мы должны ненавидеть друг друга.     — Должны, — согласился Кими.     — Ты меня бросил.     — Ты меня простила.     — Я не говорила, что простила.     — Твои пальцы говорят, — он кивнул на их переплетённые руки.     Эва отдёрнула ладонь, сделала вид, что злится, но в глазах уже плясали чёртики.     — Ничего ты не понимаешь, Антонелли.     — Ничего, — согласился он. — Научусь.     Он спрыгнул с капота, потянулся и посмотрел на неё снизу вверх — мальчишка, который вырос в чемпиона, но где-то внутри остался тем самым двенадцатилетним картингистом.     — Завтра — нет, уже сегодня, — поправился он, — вечером. Та же трасса. Реванш.     — На каких условиях? — спросила она, тоже спрыгивая и отряхивая джинсы.     — На моих, — улыбнулся Кими.     — А какие твои?     — Те, которые я придумаю к вечеру.     Она закатила глаза, но улыбнулась.     — Ты не изменился.     — Ты тоже. И слава богу.     Они пошли к своим машинам — разные, но теперь почему-то рядом.     Зелёный и серый Porsche.Кими и Эва. Шесть лет разлуки и одна ночь, которая всё изменила.     Перед тем как сесть в машину, она обернулась.     — Кими.     — М?     — Тот шлем. Который ты забрал. Он всё ещё у тебя?     Он замер.     — Да, — сказал после паузы. — Лежит в гараже. Я его никогда не выбрасывал.     — Привези завтра, — сказала она. — Я хочу его забрать. Не подарок, не просьбу. А… нить. Чтобы помнить.     — Помнить о чём?     — Что даже если теряешь кого-то, это не навсегда. Иногда они возвращаются. И иногда — прощают.     Она села в Cayman, завела мотор и выехала с пит-лейн, не дожидаясь его ответа.     Кими стоял, смотрел, как тают в темноте оранжевые суппорты, и чувствовал то, чего не чувствовал ни после одной победы.     Он чувствовал, что гонка только начинается.     — До вечера, Эва, — прошептал он.     Мотор Porsche ожил, жёлтые фары разрезали темноту, и трасса снова опустела.