Глава 35: Татуин

Утро наступило быстро, принеся с собой решимость, которая копилась все последние дни. Мы с Коулом шли к окраине Мос-Эспы, туда, где за изъеденными ветром дюнами притаился склад Нуури. Три недели в мастерской превратились в однообразный цикл: рассвет, паяльник, запах гари, сумерки. Четырнадцать сложных заказов — навигационные матрицы, генераторы щитов, два блока управления тягой — плюс обычная текучка по мелочи. Десять процентов от каждого такого «сложного» капали в нашу копилку, и к концу третьей недели я перестал удивляться, как быстро цифры складываются во что-то весомое. Грикк, заметив мой интерес к деньгам, лишь хмыкал и не задавал вопросов. На Татуине жадность до работы считалась единственной добродетелью. Тяжесть кошеля с пеггатами на поясе приятно оттягивала ремень: две тысячи четыреста — весомая сумма. Склад представлял собой приземистое, вросшее в песок здание, обнесенное забором из обгоревших кусков обшивки и погнутых лонжеронов. Внутри царил плотный, густой хаос. Воздух был пропитан запахом старого масла и перегретого металла. Тесные коридоры петляли между горами двигателей и грудами навигационных блоков, освещенных лишь мерцанием умирающих ламп. Хозяин появился из тени так тихо, словно сам был частью этой свалки. Нуури выглядел как высушенный на солнце плод: крошечный, сморщенный, с кожей цвета старого пергамента. Его пальцы, неестественно длинные и узловатые, постоянно находились в движении, а быстрые глаза за линзами очков фиксировали каждое наше движение. Он ориентировался в этом нагромождении хлама с пугающей легкостью, безошибочно выуживая нужные контуры из темноты. Я озвучил запрос. Нуури слушал, склонив голову, а затем тихо, но твердо произнес: — Три тысячи двести пеггатов. Только по предоплате. Разрыв в восемьсот пеггатов был пропастью. Я заметил на стеллаже полуразобранный фильтрующий блок системы жизнеобеспечения с треснувшим корпусом и предложил: — У меня есть две четыреста. Остальное могу отработать — починю пару единиц с твоего склада. Нуури посмотрел на мои руки, затем мне в лицо. В его взгляде не было злости, только сухой профессиональный расчет. — Ты для меня — человек без имени и с незнакомыми руками. Я не торгую на доверии, парень. Переубеждать его не было смысла. Я молча кивнул, принимая это как новые вводные данные. Коул уже развернулся к выходу, понимая ситуацию без слов. Мы вышли в обжигающее марево пустыни. Это не был провал, просто стало ясно: нам нужен тот, чьему слову Нуури поверит. Путь обратно через дюны занял меньше времени, чем я ожидал. Коул шагал уверенно, не сбавляя темпа, и я без лишних слов понимал, куда он нас ведет — в лабиринте Мос-Эспы оставался лишь один разумный, способный поручиться за наши руки. К вечеру мы уже стояли в мастерской Грикка. Мастер, как обычно, возился с каким-то обгоревшим блоком, но, завидев нас, отложил инструмент. Коул не стал тратить время на приветствия. — Нам нужен Нуури, — сразу перешел он к делу. — Ты его знаешь. Он не хочет иметь с нами дел, потому что видит в нас чужаков. Нам нужна деталь, а ему — гарантии. Грикк прищурился, вытирая замасленные пальцы о ветошь. Он долго молчал, взвешивая выгоду. Для него я уже был не просто помощником, а «своим механиком» — маркой качества, которую он мог выгодно перепродать старому старьевщику. — Нуури — тертый калач. Слово за вас замолвить я могу, но это будет стоить денег. За посредничество возьму пятнадцать процентов. Коул даже не моргнул. Я заметил, как он едва заметно качнул головой — жест был сухим, почти механическим, отсекающим лишние эмоции. — Десять, — ровно произнес он. — Четырнадцать, и я лично провожу вас к нему завтра утром, — Грикк подался вперед. — Двенадцать, — Коул выдержал паузу, которая была красноречивее любых доводов. — Больше не будет. Грикк усмехнулся, понимая, что приперт к стенке. Этот торг был лишен театральщины: двое профессионалов просто нащупали край возможного. — По рукам, — Грикк протянул широкую ладонь. — Двенадцать процентов. Завтра на рассвете будьте здесь. Рукопожатие закрепило сделку. Механизм посредничества сработал идеально, и хотя за это доверие нам пришлось заплатить, дверь на склад Нуури снова была приоткрыта. На следующее утро расклад сил изменился. В пыльном мареве дюн мы шли к складу уже втроем: Грикк вышагивал впереди с видом человека, который точно знает цену своего присутствия. Само присутствие мастера рядом со мной весило здесь больше, чем тугой кошель с пеггатами на моем поясе. Грикк переступил порог склада первым, по-хозяйски отодвинув заржавевшую секцию обшивки. Нуури уже ждал, невозмутимый и сухой, как сама пустыня. Грикк не стал тратить время на вежливые вступления. Он просто указал на меня подбородком и произнес три слова: — Мой механик. Хороший. Наступила пауза. Нуури не шелохнулся, он несколько секунд разглядывал меня так, словно видел впервые. Это не было одобрением — скорее, он заново калибровал свое отношение, вписывая меня в систему координат, где слово Грикка имело твердый номинал. Наконец старик едва заметно кивнул и заговорил уже напрямую со мной, а не через голову Коула. — Четыре узла с моего склада, — Нуури очертил длинным пальцем круг в воздухе, указывая на груды железа. — Приведешь в порядок — скину цену до двух тысяч. Но есть условие: будешь работать здесь, при мне. Покажешь, как именно чинишь. Знание тоже имеет свою цену. Я понял его мгновенно. Ему была нужна не просто работающая железка, а логика процесса, скрытая за моими действиями. Это условие не было обременением; в мире, где все разваливается, понимание того, почему вещь живет, ценилось выше самих деталей. — Договорились, — ответил я и протянул руку. Рукопожатие вышло сухим и коротким, как щелчок тумблера. Грикк тут же развернулся к выходу, потирая ладони. По его довольной физиономии было ясно: он уже мысленно пересчитывал свои двенадцать процентов, которые капнут ему просто за то, что он постоял рядом. Я не винил его. На Татуине это была самая честная форма сделки из всех возможных. Грикк ушел, оставив за собой шлейф самодовольного спокойствия, а мы с Нуури остались в гулком, пахнущем горелой изоляцией нутре склада. Старик не стал тратить время на церемонии. Он извлек из-под завалов первую единицу — навигационную матрицу со вскрытым корпусом и выгоревшими дорожками на плате — и молча указал на верстак. Работа началась. Следующие полтора дня превратились в монотонный цикл из яркого света лампы, тонкого писка тестера и въедливого запаха флюса. Я двигался методично, не позволяя усталости сбивать ритм. Сначала навигация, затем генератор щита — старая модель, капризная, требующая деликатной пайки. Нуури всё это время был рядом. Сначала он стоял поодаль, в тени стеллажей, но постепенно дистанция сокращалась. Он не просто смотрел — он записывал что-то в потрепанный датапад, фиксируя каждое мое движение. Затруднение возникло на стабилизаторе репульсоров. Блок упорно отказывался держать нагрузку, хотя по всем признакам был исправен. Я потратил три часа, перебирая каскады управления, пока не нашел микротрещину в шине питания, скрытую под слоем заводского лака. В тот момент, когда я вскрывал этот слой, Нуури подошел вплотную. Его узловатые пальцы замерли над датападом. — Почему ты не меняешь весь каскад? — тихо спросил он. — Это было бы быстрее. Я не поднял головы, аккуратно зачищая контакт. — Новый каскад здесь не приживется, зазоры по току другие. Проще восстановить родную линию, чем перекраивать всю схему. Нуури долго молчал, глядя на то, как ложится капля припоя. Потом он едва заметно кивнул и сделал новую пометку в своих записях. В этот миг я понял: лед тронулся. Я перестал быть для него просто «человеком с незнакомыми руками». Он увидел логику в моих действиях, а для него это было единственным мерилом качества. К вечеру второго дня фильтрующий блок системы жизнеобеспечения издал ровный, уверенный гул. Последняя единица была готова. Спина ныла, а глаза слезились от напряжения, но когда я выключил питание и отложил инструмент, в мастерской воцарилась иная тишина. Нуури закрыл свой датапад. Он всё еще не улыбался, но в его взгляде, скользнувшем по восстановленным узлам, читалось нечто большее, чем простое удовлетворение заказчика. Это было признание мастера, увидевшего работу другого мастера. Настало время забирать то, ради чего всё это затевалось. Тишина после выключения последнего блока была почти осязаемой. Нуури не стал тратить время на дополнительные проверки — он видел каждое мое движение последние полтора дня. Старик молча повернулся и ушел вглубь склада, скрывшись за горой ржавых теплообменников. Вернулся он быстро, держа в руках увесистый сверток, обернутый в промасленную ветошь. Он положил его на верстак и развернул. Мотиватор блеснул в свете ламп матовым серым боком. Я взял его — деталь оказалась неожиданно тяжелой для своих размеров, с идеально чистыми контактными группами и заводской маркировкой, которая еще не успела стереться. Я внимательно осмотрел порты совместимости: всё было в порядке, состояние — почти идеальное для таких мест. Удерживая деталь, я на секунду замер. Это был конец долгого пути по свалкам Мос-Эспы и начало чего-то совсем иного, куда более опасного. Но рефлексировать было некогда. Нуури уже начал собирать свои инструменты, собираясь уходить вглубь своих владений. У самого края тени он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Если снова принесешь что-то стоящее на обмен или захочешь подзаработать руками — заходи. С тобой работать можно. Для него это было высшей формой признания. Я коротко кивнул его спине. Коул подошел ближе, взял мотиватор из моих рук, быстро сверил серийный номер с данными в своем датападе и удовлетворенно кивнул. Он не сказал ни слова, но в этом жесте было всё: работа принята, цель достигнута. Мы молча направились к выходу, оставив Нуури в его железном королевстве. Деталь была у нас, и теперь ничто не удерживало нас в этом пыльном городе. Пора было возвращаться на корабль. Мы вернулись на корабль, когда солнце уже коснулось горизонта, окрасив пески в цвет запекшейся крови. Оплату — честные две тысячи пеггатов вместе с двенадцатью процентами для Грикка — мы оставили Нуури еще на складе, так что этот счет был закрыт. Теперь тяжелый, пахнущий заводской смазкой мотиватор лежал на верстаке, и я не собирался ждать утра. Нужно было ставить его сейчас, слишком уж долгожданным было наше приобретение. В двигательном отсеке было тесно и душно. Я втиснулся между переборками, работая в крайне неудобном положении, когда затылок упирается в холодный металл, а локти постоянно задевают выступы рамы. Коул устроился рядом, на низком ящике. Он не лез с советами и не пытался помочь руками — он просто был здесь, в этой густой, рабочей тишине. Мы оба вымотались за последние полтора дня, и эта усталость ощущалась как налитые свинцом мышцы, но она не была в тягость. Через Силу я чувствовал, как корабль отгораживает нас от безразличного зноя Татуину, создавая маленькое, защищенное укрытие. Коул подал мне узкий калибровочный ключ за секунду до того, как я успел о нем подумать. Эта слаженность, ставшая почти инстинктивной, не требовала слов. Я затянул последний крепеж, вытер замасленные руки о ветошь и, не меняя позы, поднял глаза на Коула. В тусклом свете дежурных ламп его лицо казалось высеченным из камня. Я знал, что сейчас спрошу его о том, что не давало мне покоя с той самой стычки. — Коул, — тихо позвал я. — Скажи, чувствовал злость на них тогда? Там, в переулке. Я ждал ответа, не отрываясь от работы. Пальцы в маслянистой жиже нащупывали пазы для контактов мотиватора, а в тесном отсеке слышалось только наше дыхание и далекий свист ветра в дюнах за бортом. Я не пытался подбирать слова или смягчать тон. После переулка и двух дней на складе Нуури между нами не осталось места для излишних реверансов. — Ты стал злее, Коул, — произнес я, проверяя плотность посадки детали. — С тех пор, как мы на Татуине. Это из-за меча? Коул не пошевелился. Он продолжал сидеть на ящике, глядя куда-то мимо переборок. Пауза затянулась, становясь почти осязаемой, тяжелой, как свинец в моих руках. Я не торопил его, продолжая методично затягивать фиксаторы. — Меч — это не просто оружие, Марк, — наконец тихо заговорил он. Голос его был сухим, лишенным всякого надрыва, словно он читал лекцию. — Кристалл внутри него резонирует с душой того, кто его носит. Это живая связь. Когда его нет… это не просто потеря вещи. Как будто из тебя вырвали кусок чего-то важного. И эта пустота не снаружи. Я замер на мгновение, переваривая услышанное. Коул ответил прямо, без обычных для него загадок или уходов в сторону, и эта искренность весила больше, чем любые наставления. Он не жаловался — он описывал травму от расставания с чем-то, что было его частью десятилетиями. Я снова надавил на ключ, загоняя крепеж на место. В этой тесноте и полумраке его слова прозвучали как окончательный диагноз. Пустота внутри требовала заполнения, и теперь я понимал, почему гнев так легко находил в нем прибежище. Я затянул последний винт на кожухе и потянулся за тестером. Пауза в разговоре казалась окончательной, но Коул заговорил снова — не потому, что я ждал продолжения, а потому, что он сам решил договорить. Его голос звучал глухо, почти в сторону, будто он обращался к теням в углу отсека, а не ко мне. — Кристалл я нашёл на Илуме, — произнёс он. — Мне тогда было семнадцать. Моя первая миссия после того, как меня признали рыцарем. Трое суток в ледяных пещерах, без сна и еды, пока снаружи выла метель. Я уже решил, что уеду ни с чем, когда он отозвался — там, в самой глубине, под слоем вечного льда. Я замер, сжимая в руке щуп прибора. Двадцать два года. Этот предмет был с ним дольше, чем я живу на свете. Для человека, чья жизнь состоит из перелётов и стычек, такая вещь перестаёт быть инструментом. Она становится единственной константой в хаосе Галактики. — Он прошёл со мной очень много, — продолжал Коул так же ровно, без тени жалости к себе. — От самого первого боя до того последнего, над той безымянной планетой, которую ты научил меня называть Землёй. А потом… потом наёмник хатта просто сорвал его у меня с пояса. Бросил в ящик к остальному хламу, как обычный трофей. Я осторожно коснулся щупом контактов, глядя на прыгающие цифры на дисплее, но видел лишь этот ящик и чужую руку, обрывающую связь длиной в два десятилетия. Это не было потерей ценного имущества. Это было осквернением того пути, который Коул проделал от ледяных пещер Илума до орбиты моей родины. Слова сочувствия здесь были бы неуместны, почти оскорбительны. Я просто вернулся к работе, стараясь дышать тише. В тесном отсеке снова воцарилось молчание, но теперь оно было иным — плотным и горьким, как дым от костра, который некому было тушить. Коул всё так же сидел на ящике, и в его неподвижности чувствовалась усталость, которую не вылечить сном. Мы получили мотиватор, но я впервые по-настоящему осознал, какую цену Коул заплатил за то, чтобы мы сейчас сидели в этом ржавом чреве корабля. История затихла, растворившись в гуле вентиляции, но в тесном отсеке она всё еще ощущалась как наэлектризованный воздух перед грозой. — Мы добудем кристалл, — произнес я, не поднимая головы. Голос звучал глухо, но твердо. — Найдем старый, заберем у кого-нибудь или ты выследишь новый. Выходы есть, Коул. Просто не сегодня. Он долго молчал, и в этой паузе не было тяжести. Я чувствовал, что мой сухой, почти технический расклад его вполне устраивает. Ему не нужна была жалость, ему требовалось признание факта: проблема существует, и у неё будет решение. — Я знаю, — наконец отозвался он. И после секундного колебания добавил: — Просто… ты спросил. В этой короткой фразе крылось больше доверия, чем во всех наших предыдущих беседах. Я понял, что Коул не привык отвечать на такие вопросы — и уж точно не привык, чтобы их задавали. Это было редкое, почти случайное открытие заслонки, за которой скрывалось нечто живое. Я ничего не ответил. Это и было моим ответом на его откровенность. Я просто вернулся к мотиватору, прилаживая последнюю шину питания. Коул тут же протянул мне нужный ключ, точно угадав момент. Тишина в отсеке изменилась. Она перестала быть просто отсутствием звуков и стала плотной, надежной, как хорошо пригнанная деталь. Мы продолжали работать бок о бок, и в этом слаженном движении рук в полумраке было больше смысла, чем в любых клятвах. Мотиватор встал на место, и вместе с ним что-то важное встало на место в наших отношениях. Работа над мотиватором требовала терпения. Пока я методично зачищал контакты, мысли невольно возвращались к нашим вылазкам в пустыню. Эти тренировки за пределами Мос-Эспы за последние три недели стали такой же привычной рутиной, как и ремонт дроидов, но каждое утро в песках ощущалось как новая битва. Все начиналось еще до первого солнца. Коул поднимал меня, когда в каюте было темно и прохладно, и мы уходили прочь от города, пока песок под ногами не становился единственным, что осталось от мира. В то утро, которое запомнилось мне острее других, первое солнце едва показалось над зубчатыми дюнами, заливая пространство бледным, еще не обжигающим светом. Коул остановился среди этого безбрежного ничего и обернулся. — На Элсаре Сила была повсюду, она сама текла тебе в руки, — произнес он, глядя на просыпающийся горизонт. — Здесь всё иначе. Пустыня скупа. Если сумеешь нащупать ток жизни в этом мертвом камне, сможешь чувствовать его где угодно. Я закрыл глаза и потянулся вовне, пытаясь поймать привычный отклик. Но вместо полноводной реки, к которой я привык в лесах, наткнулся на глухую, выжженную тишину. Сила не исчезла, нет, но она пряталась глубоко, словно скудная вода на дне пересохшего колодца. Пустыня не была пустой — она просто говорила на другом языке, сухом и жестком, который я еще не умел разбирать. Коул не торопил. Он просто стоял рядом, превратившись в неподвижное изваяние, и ждал, пока я перестану искать легких путей. Пальцы нащупали шероховатость камня, а сознание — тонкую, едва различимую нить тепла где-то в самой глубине песков. Это не было разочарованием, скорее — калибровкой. Я учился слышать шепот там, где раньше слышал только тишину. Подсветка тестера мигнула зеленым, подтверждая, что первая цепь питания принята. Пальцы машинально тянулись к следующему жгуту проводов, а мысли, не встречая сопротивления, уходили еще глубже в воспоминания о тех неделях. Пустыня не отпускала — она пропитала кожу мелкой пылью и осела в мышцах памятью о бесконечном сопротивлении. В тот полдень солнце уже не просто светило, оно било в затылок, выжигая остатки терпения. Коул привел меня к россыпи валунов у подножия каменистого плато. Один из камней, величиной с добрый сундук, наполовину ушел в спекшийся песок. — Попробуй еще раз, — скомандовал он. Его голос в неподвижном воздухе казался сухим, как треск ломающейся ветки. — Не пытайся черпать Силу извне. В этом месте ее слишком мало, чтобы она сделала работу за тебя. Я сосредоточился, чувствуя, как пот заливает глаза. На Элсаре достаточно было просто открыться, и мир сам подхватывал твое намерение. Здесь же я раз за разом упирался в невидимую глухую стену. В висках стучало, перед глазами плыли багровые круги, а валун даже не дрогнул. Казалось, планета удерживает его мертвой хваткой, смеясь над моими попытками. — Ты ищешь опору в песке, — заметил Коул, подходя ближе. — А должен искать в себе. Ты не сосуд, который нужно наполнить. Ты — источник. Сила не здесь, она в тебе. И пока ты этого не поймешь, камень не сдвинется. Я стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. Это было физически больно — продавливать эту внутреннюю преграду, тянуться к тому скудному отклику, который давал Татуин. Я перестал думать о камне как о внешнем объекте. Я пытался нащупать связь между жаром в своей груди и тяжестью этого куска скалы. Стена не рухнула — она медленно, с неохотой подалась. Валун не взлетел вверх, он просто дернулся, вырываясь из плена песка, и тяжело провернулся в сторону. Это не был триумф. Не было ни радости, ни вспышки озарения — только дикая усталость и ощущение, что я наконец-то сделал то, что должен был. — Получилось, — выдохнул я, вытирая лицо грязным рукавом. Коул едва заметно кивнул. В его взгляде не было похвалы, только сухая констатация факта: урок принят телесно, через пот и хруст в суставах. Я тряхнул головой, возвращаясь в тесноту двигательного отсека. Мотиватор был почти установлен. Еще пара соединений, и мы проверим, стоили ли все эти усилия того, чтобы снова подняться в небо. Пальцы затекли, удерживая тяжелую шину, но я не ослаблял хватку, пока последний контакт не встал в паз с сухим щелчком. Память о валуне, поддавшемся моей воле, всё еще пульсировала в мышцах, но в тот день Коул не дал мне времени на передышку. Работа с весом была лишь началом; настоящая трудность крылась в том, чтобы заставить Силу течь не вовне, а внутрь, по собственным жилам. — Хватит двигать камни, — Коул шагнул ко мне, его тень на песке казалась неестественно длинной. — Теперь попробуй вложить это в себя. Не тянись к миру, заставь свое тело ответить быстрее, чем оно привыкло. Это был совсем другой язык Силы. Раньше я искал опору в окружающем пространстве, теперь же нужно было превратить собственные мышцы в проводники. Я сосредоточился, чувствуя, как внутри нарастает странное, покалывающее напряжение, и ударил по выступу песчаника. Камень хрустнул, разлетаясь острыми осколками, но рука отозвалась тупой болью — удар был мощным, но тяжелым и неповоротливым. Коул лишь качнул головой. — Неплохо для начала, — в его голосе не было и тени похвалы, только сухая оценка. — Но ты ставишь на грубую силу. В бою тебя на этом поймают. Скорость — вот что тебе нужно. Удар должен закончиться раньше, чем противник поймет, что ты его начал. Я пробовал снова и снова. Первый раз я промахнулся мимо цели, не рассчитав инерцию собственного, внезапно потяжелевшего тела. Второй — ударил слишком рано. Это было изматывающе: ловить тот неуловимый миг, когда энергия Силы сливается с движением плеча, превращая удар в молнию. Пот заливал глаза, дыхание сбилось, но я упрямо продолжал, пока однажды кулак не вошел в породу легко, почти без сопротивления, оставив в песчанике аккуратную вмятину. Я выпрямился, чувствуя, как мелко дрожат колени. В голове прояснилось: Сила на Татуине не была внешним союзником, она была топливом, которое нужно было сжигать расчетливо и быстро. Коул промолчал, но я видел, как он прищурился, фиксируя этот крохотный успех. Я закончил обжимку контактов и на мгновение прислонился лбом к прохладному металлу переборки. Руки дрожали от напряжения, и это чувство странным образом сливалось с воспоминанием о том последнем часе в пустыне, когда оба солнца Татуина уже висели в зените, превращая мир в белое, дрожащее марево. Тогда, на исходе сил, я снова встал перед тем самым валуном. Я больше не пытался бороться с песками или вымаливать отклик у пустоты. Я просто направил все, что нащупал внутри себя — ту самую искру, которую мы раздували с Коулом все эти недели — вовне, в одну точку. Камень не взлетел. Он сдвинулся с сухим, натужным скрежетом, прочертив в спекшейся почве борозду всего в несколько сантиметров. Но в этот миг я почувствовал, как изменилось мое восприятие: пустыня больше не была скудной. Она была просто иной — суровой, требовательной средой, которая принимала только ту Силу, которую ты сам решился в нее принести. Коул долго смотрел на сдвинутый валун, а затем перевел взгляд на меня. В его глазах не было восторга, только тяжелое, спокойное знание. — На Элсаре Сила несла тебя сама, Марк, — негромко произнес он, и его голос почти утонул в свисте горячего ветра. — Здесь же ты сам несешь ее в себе. Запомни эту разницу. Если забудешь — пустыня тебя сожрет. Я ничего не ответил. Слова были лишними — урок уже осел в мышцах вместе с соленой пылью и ломотой в суставах. Мы развернулись и пошли обратно к городу. Впереди, в дрожащем мареве, уже проступали угловатые контуры Мос-Эспы, а за спиной оставался бескрайний океан песка, который я теперь видел немного иначе. Я отстранился от двигателя и вытер руки ветошью. Работа была закончена. Мотиватор стоял на месте, цепи были запитаны, и где-то в глубине корабля едва слышно, на грани восприятия, отозвалось ровное гудение систем. Предстояло еще провести диагностику и проверку, но в целом - мы уже были готовы покинуть это негостеприимное место. *** Поддержка дело добровольное, если захотите - добро пожаловать на https://boosty.to/stonegriffin/. Это необязательно, здесь работа в любом случае будет выложена полностью)