Кто это, черт…

После того случая с криком и извинениями в подсобке мы с Женей стали работать спокойнее. Он больше не взрывался — видимо, снова купил магний. Но и теплее не стал. Всё та же холодная вежливость, короткие фразы, отсутствие лишних взглядов. Я держал своё слово, которое дал себе той ночью на балконе: не лезть. Не болтать лишнего. Сидеть на своей половине стойки, работать, улыбаться клиентам и делать вид, что у меня всё хорошо. А внутри — каждый день маленькая смерть. Я не спал, я почти не ел, я перестал брать гитару в руки. Даже мой сосед по комнате, с которым мы делили двушку в хрущёвке на проспекте Ветеранов, заметил: — Ты какой-то выжатый. С работы небось гонят? — Не гонят, — буркнул я. — Сами уйдём. Он не понял, отмахнулся. Хорошо, что не понял. На работе я старался смотреть на монитор, а не на Женю. В столовой — на тарелку, а не на его профиль. В раздевалке — на шкафчик, а не на то, как он переодевается. Это было похоже на диету, когда изо дня в день проходишь мимо витрины с тортами и делаешь вид, что не замечаешь. Только торт был живым, сидел рядом и иногда так поворачивал голову, что пирсинг в брови вспыхивал под лампами дневного света. — Ты опять не спал, — заметил Женя в среду. Не спросил — констатировал. — Экзамены, — соврал я. — В январе? — У актёров всегда экзамены. Он хмыкнул, не поверил, но не стал копать. Отвернулся. И всё. Я выдохнул. Очередной день пережил. Но в четверг случилось то, что разбередило всё заново. Обеденная смена. Поток клиентов спал, и в «Галерее» наступила та редкая тишина, когда эхо шагов разносится под стеклянной крышей, как в соборе. Я как раз допивал остывший кофе из автомата — горькую бурду, которую здесь называли «эспрессо», — когда Женя вдруг оживился. Это было так неожиданно, что я чуть не поперхнулся. Он выпрямил спину. Поправил бейджик «Евгений» на красной кофте. И посмотрел куда-то за мою спину с выражением, которого я у него никогда не видел. Не радость — радость он умел прятать. Не улыбку — его улыбки были редки, как солнечные дни в Петербурге. А что-то… расслабленное. Домашнее, что ли. Как будто он скинул броню, которую носил на людях, и позволил себе быть просто живым человеком. — Привет, — сказал Женя. Я обернулся. В проходе между стойками стоял парень. Высокий. Очень высокий — метр девяносто, наверное, не меньше. Широкие плечи, узкие бёдра, длинные ноги в чёрных брюках. Лицо… боже. Скулы как ножом вырезаны, губы полные, глаза тёмные и глубокие, а волосы уложены так, будто он только что сошёл со съёмок рекламы мужского парфюма. Казахская внешность, но какая-то кинематографичная. Словно его рисовали по лекалам «мужская красота, версия люкс». На нём была дорогая дублёнка и шарф из тонкой шерсти. Он пах — я физически уловил запах, когда он прошёл мимо — дорогим деревом и чем-то цитрусовым. Бергамот, может быть. Или просто его парфюм стоил как моя стипендия за полгода. — Жень, привет, — сказал он низким, бархатным голосом. И улыбнулся. Так, что у меня внутри всё перевернулось. — Я рано. Ты не против? — Нормально, — ответил Женя, уже вставая. — Через пять минут перерыв. Пошли в фудкорт? Они обменялись какими-то быстрыми взглядами. Я сидел как вкопанный, сжимая свой стаканчик с бурдой. Парень даже не посмотрел в мою сторону. Для него я был мебелью. Частью интерьера. Тем самым дурацким стулом, на котором сидят клиенты. — Алихан, — сказал Женя, надевая куртку. — Это Айдын. Мы на обед. Ты посидишь один? — Да-да, конечно, — выдавил я. Голос сел до шёпота. Айдын кивнул мне — коротко, вежливо, абсолютно пустым взглядом. И они ушли. Я смотрел, как он кладёт руку на спину Жени — легонько, направляя к выходу. Как Женя не отстраняется, хотя обычно он не любил, когда его касаются. Как они идут рядом, синхронно, будто давно привыкли друг к другу. Будто их шаги — это одно целое, одна ходьба на двоих. Кофе стал горьким, как полынь. Я выбросил стаканчик и пошёл в подсобку пересчитывать кассу. Просто чтобы не сидеть на стойке и не пялиться в пустоту. --- Я продержался до конца смены. Не спрашивал. Не лез. Но когда мы остались вдвоём в подсобке — я перебирал купюры, он заполнял журнал — слова вырвались сами. Как гной из раны: больно, но легче не становится. — Кто это был? Ну, тот парень. Айдын. Женя перебирал купюры, не поднимая головы. Его пальцы — длинные, аккуратные, с чистыми ногтями — скользили по бумажкам с механической точностью. — Друг. — Да я понял, что друг. А… откуда вы знакомы? Пауза. Женя замер на секунду — я заметил, как дрогнули его ресницы. Потом он продолжил считать. — Давно. С сайта знакомств, если тебе так интересно. У меня остановилось сердце. Сайт знакомств. Значит, искал парня. Значит, не просто «были парни», а целенаправленно. И этот Айдын — он… они встречались? Встречаются? Я почувствовал, как внутри разверзается чёрная дыра. Та самая, которую я засыпал землёй после его извинений. Она снова открылась. — Вы… вы вместе? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Не получилось. Последнее слово сорвалось на фальцет, и я ненавидел себя за это. Женя наконец поднял голову. Посмотрел на меня так, будто решал, сказать правду или нет. В его глазах — тёмных, почти чёрных — мелькнуло что-то, чего я не умел читать. Усталость? Жалость? Или что-то вроде удивления, что меня это вообще волнует? — Нет. Мы никогда не встречались. Познакомились, поняли, что не тянет на отношения, остались друзьями. Лучшими. Он много для меня значит, но не так, как ты думашь. Я выдохнул. Так глубоко, что, кажется, выпустил из лёгких весь воздух, который копил с утра. Но облегчения не почувствовал. Потому что «лучший друг» — это иногда даже страшнее, чем парень. Ты не можешь конкурировать с человеком, который был рядом годами. Который красивый, высокий, пахнет дорогим парфюмом и кладёт руку на спину так, будто это его территория. Тысячами маленьких жестов, которые невозможно подделать. — Понятно, — сказал я. — Он красивый. Это прозвучало глупо. Очень глупо. Но я не знал, что ещё можно сказать. — Да, — просто ответил Женя. И добавил, чуть тише, почти себе под нос: — Идиотский характер, но красивый. Как статуя. Он усмехнулся — уголком рта, и металл на языке блеснул. На секунду я снова увидел тот шарик, серебряный, холодный, который так хотел почувствовать губами. А потом Женя снова опустил глаза в журнал, и всё пропало. Я почувствовал укол ревности такой силы, что заныли зубы. И ненависть к себе за эту ревность. --- Через неделю Альбина — рыжая, вечно громкая и вездесущая, которая умудрялась знать всё обо всех за пять минут до того, как это случалось — объявила на общей групповой смены: — Так, народ! В субботу снимаю квартиру родителей. Будет пицца, алкоголь и настолки. Явка строго обязательна! Женя, ты с Айдыном приходи, он весёлый. Весёлый. Айдын весёлый. Я внутренне сжался. Вот оно. Альбина стрельнула в меня глазами — и мне показалось, или в её взгляде было что-то вроде сочувствия? — и продолжила раздавать указания. — Данил принесёт пиццу, Бота отвечает за салаты, Алихан, ты за напитками! — Лады, — буркнул я. Потому что отказаться было нельзя. Потому что если бы я отказался, все бы поняли, что со мной что-то не так. А я не хотел, чтобы понимали. В субботу я наряжался час. Перемерил три свитера, остановился на чёрной водолазке — она делала меня похожим на какого-то европейского поэта, а не на обычного парня с тёмными волосами до плеч. Побрызкался одеколоном — тем самым, что купил в «Золотом яблоке» перед Новым годом. И тут же пожалел: пахло слишком сильно, слишком «старательно». Как будто я пытался. А пытаться перед Женей было глупо. Он всё равно не смотрел. Взял с собой пачку Mevius’а — целую, но дал себе слово выкурить максимум две. И поехал. Квартира Альбины оказалась уютной — светлые стены, гирлянды, много подушек. Она жила с родителями где-то на Чкаловской, но на время вечеринки они уехали за город. Народу собралось человек восемь: девушки с соседних стоек, несколько парней из отдела консультаций, Бота, Альбина, её парень Данил — высокий, лысоватый, с вечно доброй улыбкой, — я. И Женя с Айдыном. Айдын вошёл, и комната будто стала теснее. Он был в простой белой футболке, которая обтягивала плечи, и тёмных джинсах. Волосы чуть влажные — только из душа, что ли. Девушки синхронно повернули головы. Альбина выдала: — Вау, Женя, ты скрывал такого красавчика! Айдын улыбнулся своей модельной улыбкой и сказал: — Приятно познакомиться. Я тут просто группа поддержки. Он сел рядом с Женей. Близко. Бёдра почти касались. Я сел напротив. И смотрел. Весь вечер смотрел. Данил притащил пиццу — три коробки, одну с ананасами, хотя Альбина кричала, что ананасы — это преступление. Бота нарезала овощи, кто-то включил музыку. Играли в «Монополию», потом в «Уно», потом просто болтали. Но я не играл. Я смотрел на них. Они переглядывались. Женя пил пиво маленькими глотками — я заметил, что он вообще редко пьёт, может, из-за магния? Айдын — виски с колой. Они не держались за руки, не обнимались, но было что-то в их жестах, в том, как Айдын поправлял Жене воротник кофты, как Женя без слов протягивал ему зажигалку. Близость двух людей, которые знают друг о друге всё. Даже то, что стыдно рассказать любовнику. А потом Женя вдруг резко встал и вышел на балкон. Лицо у него было — словно кто-то ударил. Белое, застывшее. Айдын посмотрел ему вслед, вздохнул и сказал тихо, будто никому: — Извините, я сейчас. И пошёл за ним. Через открытую балконную дверь было слышно — не слова, а голоса. Женин — напряжённый, рваный, будто он с кем-то спорил или, наоборот, просил о чём-то. Айдынов — низкий, успокаивающий, как будто он гладил его по голове голосом. Я не выдержал. Встал, налил себе вина (хотя не люблю вино), выпил залпом. Альбина заметила. — Ты чего такой кислый? — спросила она, жуя пиццу. Данил сидел рядом, ковырял корку и тихо радовался жизни. — Да ничего. Просто… Женя расстроился. Что случилось? — Айдын говорил, — вмешалась Бота, поправляя свои длинные волосы. Она была единственной, кто сохранял спокойствие — как будто знала что-то, чего не знали другие. — У Жени проблемы. Бывший парень на него кредиты оформил, пока они встречались. А теперь тот исчез и не платит. Женя остался с долгами. Айдын ему помогает с юристом, но там всё сложно. Он поэтому такой… закрытый последнее время. Не из-за тебя, не думай. Я замер. Кредиты. Бывший. Всё это время Женя носил в себе не только тревожность и магний, но и эту тяжесть. Долги, обман, чувство вины — наверное, он сам себя винил, что поверил не тому человеку. Что позволил себя использовать. А я тут со своими глупыми ревностями, смотрениями на губы, запретными мыслями. Мне стало стыдно. И больно. За него. — Он никому не рассказывал, — добавила Бота тихо. — Даже нам с Альбиной. Айдын знает, потому что он ему как брат. А больше никто. Я кивнул. Не мог говорить. Горло сдавило. Они вернулись через десять минут. Женя — спокойный, как всегда, но с красными глазами. Айдын — рука на его плече, легонько сжимает. Женя сел на своё место, Айдын рядом. И я заметил, как Айдын незаметно взял Женю за руку под столом. На секунду. Просто сжал пальцы. И отпустил. Никто из остальных не видел. А я видел. И понял: между ними правда нет романтики. Есть нечто большее. Спасение. Человек, который вытаскивает тебя из ямы, когда ты уже не можешь дышать. Который сидит рядом, когда все остальные отворачиваются. Но от этого мне стало не легче. Потому что теперь я ревновал не к красивому парню, а к тому, кто умеет быть рядом по-настоящему. А я — всего лишь коллега, который раз в день курит одну сигарету и боится признаться даже самому себе, что смотрит на чужой язык с металлом. --- Посиделки закончились в первом часу ночи. Альбина вызвала всем такси. Айдын уехал первым — его машина, он трезвый, потому что не пил почти. Перед выходом он обнял Женю. Крепко. Шепнул что-то на ухо — я не расслышал, но видел, как Женя кивнул. Потом отстранился. Мы с Женей остались последними. Его такси задерживалось, моё уже уехало — Альбина вызывала всем подряд, но водитель, который должен был забрать Женю, заблудился на Пушкинской. — Проводишь меня до выхода? — спросил он. Устало. Просто. И в этом «просто» было столько доверия, что я чуть не заплакал. — Да, конечно. Мы стояли у подъезда — типичная питерская парадная с облупившейся краской и домофоном, который работал через раз. Снег пошёл — крупными, ленивыми хлопьями, которые кружились в свете фонаря и таяли на асфальте. Холодно. Так холодно, что пар изо рта смешивался с дымом моей второй сигареты. Я достал Mevius — нарушил лимит, чёрт с ним, сегодня можно. Закурил. Женя смотрел на меня, на дым, на снег. — Можно? — спросил он. Я протянул. Он взял, затянулся. Вернул. Его губы — мягкие, розовые, с той секунды, когда они касались фильтра, я чувствовал себя так, будто мы целуемся через эту сигарету. По очереди. По губам. — Спасибо. — За что? — За то, что не спрашиваешь. Просто сидишь рядом. Это… помогает. Моё сердце пропустило удар. Я ничего не ответил. Только смотрел, как дым от сигареты смешивается с паром от его дыхания, как снег падает на его чёрные волосы-ёжик и тает. И подумал: «Если бы я мог, я бы остался так навсегда. В холодном январе, с одной сигаретой на двоих, на облупленном крыльце питерской парадной, рядом с человеком, который не говорит, что чувствует. Но который позволяет мне быть рядом». Подъехало такси — жёлтое, с шашечками, водитель нетерпеливо посигналил. Женя открыл дверь, сел. Уже собрался закрывать, но вдруг опустил стекло. — Алихан. — М? — Ты… тоже много для меня значишь. Как коллега. Не подумай ничего. Он захлопнул дверь. Машина уехала, свернула за угол, и красные огни растаяли в снежной пелене. Я стоял под снегом, сжимая пустую пачку из-под сигарет, и не знал, плакать мне или смеяться. «Как коллега». Он специально это добавил. Или просто испугался. Я не знал. И от этого незнания хотелось выть, разбить что-нибудь, закричать в пустоту. Но я стоял молча, ловил ртом холодный воздух и чувствовал, как внутри меня что-то умирает. Или, наоборот, рождается. В третий раз за этот месяц. Снег падал на плечи, на шапку, на ресницы. Где-то в соседнем дворе лаяла собака. Я выбросил пачку в урну и пошёл к метро. «Коллега, — думал я. — Просто коллега. С которым можно курить одну сигарету на двоих и ничего не чувствовать». Но я чувствовал. И это было хуже всего.