Мимолетное касание…

На следующий день после лестницы Женя пришёл на работу с лицом человека, который удалил все эмоции из операционной системы. Знаешь, бывает такой режим у ноутбука — «только базовые функции». Женя включил его на полную. — Доброе утро, — сказал я. Он кивнул. Не «здравствуйте», не «привет» — просто кивок, будто мы виделись пять минут назад, и слова излишни. Я попытался поймать его взгляд — он смотрел сквозь меня, в монитор, в клиента, в пустоту. Везде, кроме моих глаз. Я помнил его слова на лестнице: «Я не хочу это чувствовать». Он говорил про ревность, про боль, про страх. Но теперь он делал именно то, что обещал — становился холодным, чтобы не обжечься. И от этого холода мне хотелось выть. Целую неделю он держал дистанцию. Мы работали рядом, но между нами выросла стеклянная стена. Я её видел, она была прозрачной и твёрдой. Иногда я ловил его быстрые взгляды — когда думал, что я не вижу. Они были острыми, изучающими, и в них мелькало что-то живое. Но стоило мне повернуть голову — Женя уже смотрел в сторону. Альбина шепнула мне в подсобке: — Он что, заморозку включил? Ты его чем-то обидел? — Не знаю. Может, собой обидел, — мрачно пошутил я. Рыжая пожала плечами. У неё был парень Данил, который снова поджёг что-то на кухне, так что её мысли были заняты пожарной безопасностью. --- Зато Бота стала появляться чаще. Она работала в соседнем зале, но почему-то её перекинули на нашу стойку «на подмену». Я подозревал, что она сама напросилась. — Алихан, — сказала она мне за обедом, когда мы сидели вдвоём в пустом фудкорте (Альбина ушла кормить Данила, Женя закрылся в подсобке). — Я вижу, ты киснешь. — Я не кисну. Я профессионально увядаю. — У вас обоих один диагноз: гормоны, непроговорённые чувства и напускное равнодушие. — Она откусила кусочек салата. — Женя сказал тебе вчера что-то важное? На лестнице? Я вздрогнул. Откуда она знает про лестницу? Но Бота только усмехнулась. — Я живу в соседнем подъезде от него. Видела, как он пришёл злой, как собака. Спрашивать не стала — он бы не ответил. Но ты мне можешь рассказать. Я молчал минуту. Потом слова полились как из прорванной трубы — про ревность, про «не хочу это чувствовать», про его побег, про холод на работе. Бота слушала, не перебивая. Потом сказала: — Слушай меня. Женя — сложный человек. После того козла с кредитами он дал себе обещание: больше никакой привязанности. Он думал, что застегнулся на все пуговицы. А потом появился ты — громкий, странный, с гитарой и этими своими японскими сигаретами. И он начал замечать, что пуговицы расстёгиваются сами. Его это бесит. Он злится на себя. И поэтому отталкивает тебя. Чтобы не стать уязвимым снова. — И что мне делать? — спросил я. Голос сел. — Ничего. Не отступай, но и не дави. Будь рядом. Тихо. Как сейчас. Он сам сломается, когда поймёт, что ты никуда не ушёл. Бота посмотрела на часы, собрала свой ланч и ушла, оставив меня с кучей мыслей. --- Спустя три дня, в пятницу вечером, я задержался после смены. Заполнял отчёты, пересчитывал кассу. Женя должен был уйти раньше, но почему-то не ушёл. Сидел, смотрел в телефон. Вдруг он поднял голову. — У тебя есть сигарета? У меня была одна — моя дневная норма. Я вытащил пачку Mevius, протянул. Он взял. Выходить не предложил, но я сам вышел за ним на служебный выход — туда, где пахло бетоном и мокрым снегом. Женя закурил, затянулся, передал мне. Мы курили молча, деля сигарету, как в старые добрые времена — до того, как он возвёл стену. — Алихан, — сказал он, глядя в серое мартовское небо. — Ты никогда не думал, что я странный? — Ты? Ты самый нормальный из всех, кого я знаю. — Нормальный? — он усмехнулся, и металл на языке блеснул. — Я человек, который не умеет говорить о том, что чувствует. Я могу любить — и молчать. Могу бояться потерять — и отталкивать. Это нормально? — Это глупо, — сказал я. — Но не странно. Многие так делают. Даже я иногда. Женя повернулся ко мне. В свете уличного фонаря его лицо было усталым, но мягче, чем обычно. Пирсинг в брови сверкнул. — Ты иногда бесишь меня, — сказал он тихо. — Тем, что не злишься, когда я грублю. Тем, что всё равно протягиваешь сигарету. Тем, что смотришь… Он осекся. — Смотрю как? — спросил я, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. — …так, будто я не пустое место. Он докурил, затушил бычок и ушёл, не попрощавшись. А я остался стоять, чувствуя, как мартовский ветер треплет волосы, и думал: «Это не прорыв. Это трещина. Но из трещины сочится свет». --- В субботу Айдын снова заскочил на работу. Но на этот раз не к Жене — ко мне. Он подошёл, когда я сидел на стойке один (Женя был на перерыве). — Алихан, можно тебя на минуту? Мы отошли к колонне. — Слушай, — начал Айдын, понижая голос. — Я знаю, что между вами происходит. Женя мне ничего не говорит, но я вижу. Он изменился. Тревожнее стал, но и… живее, что ли. Я хочу тебя попросить: не бросай это. Не отступай. — Я и не бросаю, — ответил я. — Но он сам отталкивает. — Он будет отталкивать. Потому что привык выживать один. Но если ты исчезнешь — он сломается. Не сразу, но сломается. А если останешься — он постепенно оттает. Я знаю его. Ему нужен кто-то, кто не убежит после первого «нет». Айдын улыбнулся своей модельной улыбкой, хлопнул меня по плечу и ушёл в сторону эскалатора. Я смотрел ему вслед и думал: «Какой же он красивый и какой же хороший друг». И впервые не приревновал. --- Теперь — немного того, чего Алихан не видит. Но вы, читатели, узнаете. Женя после лестницы не спал три ночи. Он сидел на кухне своей съёмной однушки, пил магний (уже пропил две пачки за месяц), перечитывал сообщения от бывшего, который всё ещё не вернул долги, и думал об Алихане. О том, как тот смеётся — громко, заливисто, на весь ТЦ «Галерея». О том, как он поправляет волосы, когда нервничает. О том, как он смотрит на его губы — Женя давно это заметил, но делал вид, что нет. — Идиот, — прошептал Женя в пустоту. — Не лезь в мою душу. У меня там бардак. Он хотел быть холодным. Он умел быть холодным. С Айдыном получилось — они сразу стали друзьями, без попыток лезть под кожу. А Алихан лез. Не нарочно, не грубо, а как-то по-дурацки — через сигареты, через громкие мысли, через этот его глупый воротник, который он вечно не застёгивает. И самое ужасное: Жене это нравилось. Он отталкивал Алихана, чтобы не привязаться, но каждый раз, когда тот не уходил, внутри поднималась волна — облегчения, благодарности, страха. Он злился на себя за это. И становился ещё холоднее. Но сегодня, когда они курили вместе, и Алихан сказал: «Это глупо, не странно» — что-то внутри Жени треснуло. Он почти сказал: «Ты мне нравишься». Почти. Удержался на последней секунде. — Не сейчас, — сказал он себе, лёжа в темноте. — Ещё рано. Я не готов. Пусть побудет рядом ещё немного. А там посмотрим. --- В ночь с субботы на воскресенье случился первый весенний дождь. Я возвращался от Альбины (она звала на ужин с Данилом, жарили нормально, без пожаров) и шёл мимо «Галереи». Увидел знакомую фигуру в капюшоне, сидящую на ступеньках у чёрного входа. Женя. — Ты чего тут? — спросил я, подходя. — Смена же кончилась три часа назад. — Я не уходил, — ответил он глухо. — Сидел в подсобке. Думал. Я сел рядом. Не спрашивал, о чём. Просто сел. Дождь моросил мелкой сеткой, фонари отражались в лужах. Я достал сигарету — свою субботнюю, можно две, день тяжёлый. Закурил, протянул Жене. Он взял. Курил медленно, как будто каждую затяжку пробовал на вкус. — Алихан, — сказал он вдруг. — Ты бы хотел когда-нибудь уехать отсюда? — Из Петербурга? Раньше да. Сейчас не знаю. — Почему? — Потому что здесь есть кое-кто, с кем я не хочу прощаться, — ответил я, смотря прямо перед собой. Долгая тишина. Дождь усилился. Я почувствовал, как его рука коснулась моей. Едва. Мизинцем. Не взял за руку, не сжал — просто прикоснулся. И убрал. — Пойдём, — сказал Женя, вставая. — Холодно. Я тебя провожу. Мы шли по мокрому асфальту в полной тишине. Но в этой тишине было больше, чем во всех словах, сказанных за последние две недели. --- В понедельник Бота поймала меня в коридоре перед началом смены. — Вы курили вместе в субботу? — спросила она без предисловий. — Откуда ты… — Я проходила мимо. Не подходила, чтобы не мешать. Алихан, он касался тебя? — Мизинцем. Один раз. Бота улыбнулась. Не злорадно, а как-то по-матерински. — Для Жени это равносильно поцелую. Поверь. Он никогда не прикасается к людям без причины. Если он дотронулся — значит, уже не сможет делать вид, что ему всё равно. Теперь дело времени. — Чего времени? — Когда он сам себе признается. И тебе. Дай ему ещё немного. Не дави. Просто продолжай быть рядом. Она ушла, а я остался с таким количеством надежды, что она едва помещалась в груди. --- На этой неделе Женя чуть-чуть изменился. Он всё ещё не улыбался, не шутил, не задавал личных вопросов. Но иногда — на секунду — его лицо смягчалось, когда я входил в подсобку. Он перестал говорить «здравствуйте». Вернулся к короткому «привет». И один раз, когда я чихнул, он молча положил передо мной пачку бумажных платков. Я не знал, что это значит. Может, он просто вежливый. Может, магний подействовал. А может, тот мизинец в дождливую ночь разблокировал что-то, что он так старался запереть. Бота сказала мне шёпотом: — Он спросил у меня вчера, любишь ли ты аниме. Сказал, что хочет тебе что-то посоветовать. Для человека, который «не хочет чувствовать», это очень странный интерес. В среду, перед концом смены, Женя бросил на стол маленькую бумажку. Я развернул. Там был написан аккуратным почерком адрес сайта с аниме и короткая фраза: «Посмотри это. Потом обсудим». Я поднял глаза. Женя уже надевал куртку. — Смотри не залипни, — сказал он и вышел. На его лице не было улыбки. Но в голосе — чуть-чуть, самую малость — пробилась теплота. Я спрятал бумажку в карман рядом с пачкой Mevius’а. Внутри горел маленький, но уверенный огонёк.