Глава 5. Четыре десятка причин

Люди Кворгила уехали на второй день после того, как самого лорда заперли в восточном крыле. Другие гости также начали покидать резиденцию. Сорок человек не могут жить во дворе чужого дворца бесконечно: им нужна еда, нужна вода, нужна хоть какая-то определённость насчёт того, что будет дальше. Когда определённости нет, люди уходят. Или делают вид, что уходят. Сорок человек выехали через западные ворота в полдень. Кадар стоял у внутренней арки и смотрел им вслед. За ними шли четверо его людей: не видимо, не шумно, а так, как идут тени, немного сзади, немного в стороне, ровно на том расстоянии, где их не замечают, пока не начинают искать. — Разделятся, — сказал он Шаен вечером того же дня. — Где? — У перекрёстка на Солнечное Копьё. Ещё до темноты. Он оказался прав? как почти всегда, когда говорил о людях. Отряд разделился именно там и именно тогда. Большая часть действительно пошла к Песчаннику прямым путём, не спеша, без признаков того, что им есть что скрывать. Восемь человек свернули в Солнечное Копьё. Ещё четверо — в Дощатый город, вдоль берега, не по основной дороге, а по той узкой, прибрежной, которую местные называют «рыбьей» за запах, никуда не исчезающий даже в дни, когда рыбаки не выходят на промысел. Шестеро разошлись по побережным деревням. Схема расходилась от центра, как трещина расходится в стекле после удара: уходя тонкими линиями в разные стороны, где каждая выглядит незначительной отдельно и только вместе даёт понять масштаб. — Это не отступление, — произнесла Шаен, рассматривая карту, на которой Кадар к утру следующего дня обозначил все точки. — Нет, — согласился он. — Они подготавливают позиции. — Или всё было подготовлено заранее и сейчас они лишь приводят в действие. Это была разница, которую нельзя было игнорировать: первое означало, что у них есть время, второе — что его нет. Шаен смотрела на карту ещё несколько секунд, потом аккуратно сложила её вдоль старых сгибов, как складывают вещи, к которым придётся возвращаться. — Мне нужно знать, что происходит в Солнечном Копье, — сказала она. — Исабель уже там.

***

Дейрону снилась кровь, много крови. Она появилась не сразу. Сначала был обычный сон — размытый, бессвязный, из тех, которые забываешь прежде, чем успеешь запомнить. Он шёл куда-то по коридору, в котором что-то было не так с пропорциями — слишком длинному, слишком узкому, с потолком, который то поднимался высоко, то опускался низко. Потом коридор кончился, и он вышел во двор. Водные Сады горели. Не так, как горит дерево или ткань — неторопливо и жадно. Горели сады. Апельсиновые деревья светились изнутри, как светятся угли, когда на них дуют: оранжевым, глубоким, с тем особым светом, в котором нет ничего красивого, потому что этот свет означает конец. Фонтаны были тёмными, вода в них не двигалась. Дейрон стоял посреди этого и слышал звуки. Сначала тишину, а потом, под ней, звуки битвы: металл о металл, чьи-то голоса, крик, который оборвался раньше, чем он разобрал слова. Где именно был источник звука он не мог понять, звук шёл отовсюду сразу, как бывает в закрытых пространствах, когда эхо путает стороны. Он хотел идти туда, где кричали, но ноги не слушались. Потом он почувствовал тепло на руках. Посмотрел вниз. Ладони были красными. Кровь была тёплой и живой, ещё не успевшей остыть, и её было много, больше, чем можно объяснить одной раной, и он не знал, чья она, и именно это было страшнее всего. Он хотел закричать. И закричал.

***

Сильва не планировала задерживаться так поздно. Полночные травы — это не прихоть и не суеверие: чистотел, собранный в полнолуние, действует иначе, чем собранный в другое время, и любой, кто занимался лекарским делом дольше двух лет, знал это без всяких объяснений. Она вышла в сад ещё до полуночи — пока роса только начинала ложиться, пока воздух был тем тёмным, плотным, который бывает в часы между второй и третьей стражей. Собирала тщательно, по одному стеблю, срезая под нужным углом, укладывая в плоскую корзину так, чтобы листья не мялись. Потом принесла в мастерскую и начала развешивать. Это тоже требовало времени — не потому что было сложно, а потому что нельзя торопиться. Каждый пучок нужно было перевязать правильно, повесить на нужную высоту, проследить за тем, чтобы воздух проходил между стеблями, а не застаивался. Она работала при одной свече, привычно, молча, с тем особым вниманием, которое бывает у людей в работе, когда всё остальное отступает. Девушка услышала сразу, крик прошёл сквозь ночь как камень сквозь воду — резко, неожиданно, переполненный чувством, которое нельзя спутать ни с чем: это не боль от удара, не испуг от чего-то внезапного. Это был звук человека, которому плохо изнутри. Она его узнала. Корзина осталась на столе. Свеча осталась гореть. Сильва уже бежала по коридору. Покои Дейрона были в западном крыле. Она добежала за меньше чем минуту и остановилась у двери, задыхаясь от бега. Изнутри был слышен голос — негромкий, скорее стон, чем слова, как у человека, которому снится что-то, из чего нет выхода. Она постучала. Тишина. Постучала снова, но уже сильнее и кулаком, а не только костяшками пальцев. Голос за дверью не умолкал. Сильва отступила на шаг и посмотрела на дверь так, как смотрят на задачу, у которой нет простого решения. Войти она не могла. Это было понятно без объяснений, не потому что кто-то запрещал, а потому что правила существуют не только тогда, когда их произносят вслух. Незамужняя девушка, покои мужчины, ночь. Даже если объяснение очевидно и безупречно, последствия объяснению не подчиняются. Она подняла голову и быстро оценила расстояние в уме. Тристан. Его комнаты были в нескольких коридорах отсюда — не близко, но и не так далеко. Она развернулась и пошла быстро, почти бегом, стараясь не шуметь на каменных плитах больше, чем необходимо. Тристан открыл дверь быстро, слишком быстро для человека, которого только что разбудили. Это означало, что он либо не спал, либо спал неглубоко, с тем внутренним вниманием к звукам, которое не выключается у людей, привыкших нести ответственность за что-то важное. Он был одет в простую рубаху и штаны, без доспехов, но взгляд был ясным сразу, без той мутности, которая бывает после резкого пробуждения. Посмотрел на Сильву. Оценил её вид — быстро, точно, без лишних вопросов. — Что случилось? — Дейрон. — Она перевела дыхание. — Покои в западном крыле. Кричит во сне, не реагирует на стук. Мне нельзя войти одной. Тристан уже надевал сапоги. Они шли быстро, он чуть впереди, она рядом. Коридор был тёмным, редкие факелы давали мало света, тени лежали длинно и неровно. — Это не первый раз? — спросил он, не оборачиваясь. — С ним так бывает, — сказала Сильва. — Когда приходит видение. — Ты знаешь об этом? — Я лекарь и я спрашивала об этом. Он не ответил. Остановился у двери, прислушался — звук был тот же, что она слышала раньше. Тристан дернул за ручку, дверь оказалась не заперта. Он вошёл. Оставил дверь открытой. Дейрон лежал на постели, скомкав одеяло, голова запрокинута немного в сторону. Лицо было напряжённым, было понятно, что ему снятся не просто плохие сны, а что он пытается вырваться из чего-то и не может. Тристан произнёс его имя. Ничего. Попробовал снова и громче. Дейрон не отреагировал. Даже не шевельнулся в ответ на голос, только продолжал лежать с тем застывшим напряжением, которое Сильва видела уже второй раз и на которое каждый раз было тяжело смотреть. Она стояла на пороге, держась за косяк, она не боялась войти, просто потому что сама поставила себе эту границу и намеревалась её держать. Смотрела на брата внутри комнаты, на Дейрона и думала. — Тристан, — позвала она. Брат обернулся. — Когда приходит видение, голос почти не помогает. Он говорил мне об этом. — Она сделала паузу. — Ему нужно прикосновение. Потряси за плечо, достаточно резко, чтобы он почувствовал. Тристан посмотрел на неё долго. Потом кивнул без лишних слов, что было его обычным способом согласиться и подошёл ближе. Сильва продолжала наблюдать от порога. Брат взял Дейрона за плечо — не грубо, но без осторожности, которая была бы здесь вредна. Встряхнул раз. Потом ещё. Дейрон вздрогнул всем телом, резко, как вздрагивают при ударе, затем рывком сел. Одеяло съехало. Взгляд метался по комнате — по углам, по потолку, по окну, — цепляясь за предметы и отпуская их, как цепляется и отпускает человек, который пытается понять, где находится. Тристан держал его за плечо, просто держал, давая что-то твёрдое, за что можно зацепиться. Взгляд Дейрона прошёл по комнате ещё раз — и остановился, он заметил её. Сильва стояла в дверном проёме, в свете коридорного факела, который падал сзади и чуть сбоку. Простое платье, поверх фартук с пятнами от травы, волосы убраны наспех, несколько прядей выбилось, одной рукой держалась за косяк, а другую прижимала к груди, пытаясь унять колотящееся сердце. Его дыхание изменилось — сначала было то же самое, частое и поверхностное, потом, с секундным замедлением, стало медленнее. Тристан посмотрел на сестру, потом на Дейрона, затем снова на сестру — и в этом взгляде было то понимание, что он явно здесь и сейчас лишний. Он убрал руку с плеча принца. — Пойду за водой, — произнёс он. Это не было правдой — воду в покоях всегда ставили на ночь, кувшин стоял на столике у стены, Сильва его видела. Тристан тоже видел, но он произнёс это ровно, без интонации, которая выдала бы намерение, и шагнул к двери. Остановился рядом с Сильвой всего на секунду, не дольше. — Я подожду снаружи, — сказал он тихо. — Как обещал. Она кивнула и тихо произнесла одно слово — «спасибо». Старший брат пропустил сестру внутрь и заботливо прикрыл за собой дверь, не до конца, оставив узкую полосу коридорного света, ровно столько, сколько нужно, чтобы всё оставалось в пределах приличия, и ни на дюйм меньше. Сильва подошла к кровати и присела на край, на расстоянии, с которого можно говорить вполголоса. Дейрон сидел, опустив голову, руки на коленях. Дышал уже ровнее, но ещё с тем усилием, которое бывает, когда возвращаешься из чего-то, что тебя не хотело отпускать. — Ты здесь, — сказала она просто. Не «всё хорошо» и не «это был только сон». Он поднял голову. Посмотрел на неё так, как смотрят на что-то, в реальности чего не уверены до конца — с тем осторожным вниманием, которое боится ошибиться. — Можно… — произнёс он наконец, голос был низкий и чуть хриплый. — Можно мне тебя обнять? Сильва не ответила сразу, посмотрела на него пытаясь понять к чему эта просьба и прочитала в глазах мольбу. Дейрону отчаянно было нужно ощутить, что это не очередная его галлюцинация, что перед ним кто-то живой. — Да, — сказала она. Он потянулся к ней неловко и осторожно, как тянутся люди, которые не привыкли просить о подобном и не уверены, что просьба была правильной даже после согласия. Она позволила ему обнять её, не двигаясь навстречу, просто не отстранилась, осталась там, где была, твёрдая и живая, в полосе тёплого света из коридора. Он держал её несколько минут и молчал. Потом отпустил сам, раньше, чем она ожидала, и снова опустил голову. — Замок горел, — сказал он. Она ждала, зная, что он сам продолжит, не нужно подталкивать. — Водные Сады. Я стоял во дворе и видел, как горят деревья, похоже на угли. Фонтаны замерли. Вода не двигалась. — Пауза, достаточно длинная, чтобы в ней помещалось что-то большее, чем описание. — Слышал звуки битвы. Голоса. Крик — он оборвался. Сильва слушала и не перебивала, только сжимала фартук в ладонях. — Потом посмотрел на руки. — Его голос чуть изменился, ненадолго — на это одно слово. — На руках была кровь. Тёплая. Много. Я не знал, чья она. — Ты чувствовал запах? Он посмотрел на неё удивленно, он не ждал вопроса, тем более не такого. — Да, — сказал он. — Это важно, — произнесла Сильва. — Если ощущения настоящие — запах, тепло, — значит, видение было сильным. Не просто образ, а нечто, точное, настоящее. — Они всегда настоящие. — Я знаю. — Она помолчала. — Но степень бывает разной. Это было одно из сильных? — Да, — сказал он. — Одно из. За окном было темно, ночь стояла в той точке, которая дальше всего от рассвета, когда темнота кажется наиболее постоянной и наименее временной. Откуда-то издалека был слышен фонтан. Вода в нем текла, как и должна. — Расскажи мне остальное, — сказала Сильва. — Там не было людей во дворе, — произнёс Дейрон, глядя на стену напротив. — Пусто. Только я. И огонь. И звуки откуда-то за стенами — там шёл бой, но я не мог дойти до него. Ноги не слушались. — Он медленно потёр ладони друг о друга, как будто пытаясь стереть что-то, чего уже не было. — Я не видел, кто сражался. Не видел, кто упал. Только слышал. — Ты пробовал идти? — Пробовал. — И? — Каждый шаг как будто вязкий. — Он помолчал. — Это бывает иногда, когда видение хочет, чтобы я наблюдал, а не действовал. Сильва обдумала это. — Хочет, — повторила она. — Ты говоришь о видении как о чём-то, у чего есть сила воли. Дейрон посмотрел на неё и в этом взгляде было что-то, похожее на удивление, что она это заметила. — Да, — сказал он просто. — Иногда оно такое. Как будто оно знает, что ты должен увидеть. — А что ты должен был увидеть сегодня? Он молчал несколько секунд. — Наверное, — произнёс он наконец, — что это возможно. Что это может случиться. — Пауза. — Не обязательно случится. Но — может. Они помолчали вместе, не тягостно,просто каждый думал о своём, и это было нормально. — Тебе нужно что-нибудь? — спросила Сильва. — Да. — Он немного помолчал. — Ты сказала, что думаешь попробовать что-то с травами. Насчёт того, как тело проходит через видения. — Думала. До сих пор думаю. — Есть что-то прямо сейчас? Что помогло бы уснуть без всего этого? Сильва встала, прошла к маленькому столику у стены — там стояла её сумка, которую она, видимо, взяла с собой машинально, выбегая из мастерской, — и открыла её. Достала небольшой мешочек, развязала шнурок, понюхала содержимое, кивнула сама себе. — Я возьму кувшин с водой, — прокомментировала свои действия Сильва, она знала, что если пациент знает, что делает лекарь, то меньше нервничает и больше доверяет. Она налила воды в небольшую деревянную чашу и добавила туда щепотку из мешочка, совсем немного, тщательно отмеряя пальцами. Мешала медленно, против часовой стрелки, пока порошок не растворился. — Что это? — спросил он. — Валериан и сушёный цвет мелиссы, — ответила Сильва. — Не уберёт видения. Ничто не уберёт. Но поможет телу не держать их после — не нести этот груз в следующий сон. — Она протянула ему чашу. — Это не лекарство. Это — скорее... поможет отдохнуть. Он принял чашу, подержал в руках несколько секунд, грея ладони о дерево. — Ты действительно думала об этом, — произнёс он. — Заранее, и принесла это с собой. — Я взяла сумку из мастерской, когда бежала сюда, — ответила она. — Не потому что планировала, просто по привычке. Лекарь без инструмента — половина лекаря. — Хорошая привычка. Он выпил медленно, до дна. Вернул чашу и снова откинулся на подушку. Закрыл глаза не сразу, сначала смотрел в потолок ещё несколько секунд. — Побудь со мной, — попросил он. — Ещё немного. — Побуду, — сказала Сильва. Она оставалась там ещё около получаса — сидела на краю постели, в тишине, пока дыхание его не стало ровным и глубоким, без того напряжения, с которым он засыпал в видениях. Потом осторожно встала, подождала ещё минуту, проверяя, и вышла. Тристан стоял у стены напротив двери. Как и обещал. Он поднял взгляд, когда она вышла, вопросительно, без слов. — Спит, — сказала она тихо. Он кивнул. Некоторое время они стояли в коридоре молча — оба в неровном свете факела, который потрескивал о чём-то своём. Сильва держала сумку за ремень. — Тристан, — произнесла она. — Да? — Его видения имеют свойство сбываться. Она сказала это не как предупреждение, которое хочет напугать, и не как сообщение, которое требует немедленной реакции. Просто факт, который человек, отвечающий за безопасность семьи, должен знать. Тристан смотрел на неё долго. Потом посмотрел на закрытую дверь. — Сады горели, значит — сказал он. — Да. — И была кровь. — Много. На его руках. Он не знал, чья. Тристан произнёс что-то тихо, то ли себе, то ли в пространство, слишком тихо, чтобы Сильва разобрала слова, затем выпрямился. — Иди спать, — сказал он ей. — Я займусь. Она кивнула и пошла по коридору. Слышала, как у неё за спиной Тристан заговорил — быстро, вполголоса, с кем-то из стражников. Потом шаги — несколько пар, удалявшихся в разных направлениях. Не откладывая до утра, он начал готовится к возможному, хоть и не ясному пророчеству. Не потому что доверял Дейрону, а потому что Сильва верила ему, да и у матери случались подобные озарения, хоть и редко, но не такие сильные.

***

Утро пришло нехотя — как приходит после трудных ночей: чуть позже, чем следует, с тем блёклым, невыразительным светом, который скорее напоминает о рассвете, чем является им. Водные Сады жили своим порядком: садовники в дальней части, на кухне пахло хлебом и чем-то пряным, у ворот сменилась стража — на этот раз не так тихо, как обычно, с той лишней сосредоточенностью, которая бывает у людей, получивших ночью особые распоряжения. Тристан распорядился удвоить посты в западном и северном крыле. Он не объяснял, зачем. Но в свете недавних событий этого не требовалось. Валлар вышел в сад после полудня. Не потому что ему было особенно нужно куда-то идти, просто дворец после прошлых ночей стал немного теснее, чем обычно. Не физически, в нём хватало пространства, садов, галерей, коридоров, просто то ощущение, которое бывает после тревожных часов, когда воздух в помещении будто впитал в себя беспокойство всех, кто в нём находился, и не отпускает. Снаружи воздух был другим. Он шёл без цели, с неторопливостью, которая была ему несвойственна, и которой он учился как раз здесь, в Дорне, где, кажется, никто никуда особенно не торопился, если на то не было причины. Сады расходились от главного здания в разные стороны. Валлар уже знал это по тому, как они были устроены: каждый со своим характером, своим деревом или водой, своим количеством тени и солнца. Он пошёл в ту сторону, где деревья стояли гуще — туда, где тень была плотнее и куда, насколько он успел заметить, люди заходили редко. Не потому что там было что-то запрещённое, а просто тихое место, не для прогулок компанией. Он услышал голос раньше, чем успел понять, что это голос, которому он рад. Потом услышал еще один, смутно знакомый, и остановился за поворотом дорожки, где густые ветви давали хороший укрывающий полог. Левин стоял у невысокой стены, которая отделяла этот уголок от соседнего сада. Он облокотился о камень, повернувшись в три четверти так, что Валлар видел его профиль. Рядом с ним молодой мужчина, темноволосый, в форме королевской гвардии. Он прибыл с ними из столицы, Валлар смутно помнил лицо, но точно видел его во время стоянок. Левин что-то говорил гвардейцу. Валлар не хотел слушать — он вообще-то собирался выйти из-за поворота, поздороваться, может, спросить что-нибудь необязательное о садах. Но он не успел сделать ни шага, потому что расслышал интонацию раньше, чем слова. Эту интонацию он знал. Её знал любой, кто хоть раз слышал, как кто-то говорит с человеком, которому хочет понравиться, не ради выгоды и не из вежливости, а по совсем другой причине. Лёгкая, почти небрежная, с тем особым намеком в паузах. Стражник негромко засмеялся, тем смехом, который бывает, когда сказанное попало точно в цель. Левин наклонился вперёд, сокращая расстояние между ними до неприличия. Валлар понял, к чему идёт разговор, примерно на полсекунды раньше, чем успел это осознать, и в следующие полсекунды успел сделать сразу несколько вещей: убедить себя, что он ослышался, усомниться в этом убеждении, снова убедить, снова усомниться, и прийти к выводу, что лучше всего прямо сейчас оказаться где-нибудь в другом месте. Щёки у него были горячими. Это было неприятно и, по его мнению, совершенно незаслуженно — он ведь ничего толком не слышал. Почти ничего. Практически ничего. Он развернулся и быстро пошёл обратно по дорожке, стараясь не шуметь, делая вид, что не торопится, хотя торопится и прямо сейчас. Деревья расступились. Он вышел к центральной части сада — туда, где журчал фонтан и где у скамьи сидели двое пожилых слуг, о чём-то разговаривая. Валлар сел на другую скамью с другой стороны фонтана и уставился в воду с видом человека, занятого глубокими размышлениями. Размышления были примерно следующими: “Он ничего не слышал. Он был в саду. В саду много людей. Все они делают разные вещи. Это их дело. Он ничего не слышал.” Он посидел ещё минуту. Потом встал и пошёл в замок.

***

В покоях Мейкара Таргариена не было ничего лишнего. Это была комната со всем необходимым для гостя и ни с чем сверх того: кровать, стол, кресло, окно с видом на восточную часть сада. Мейкар не привозил с собой украшений и не добавлял ничего к тому, что было. Это было его обычным способом существовать в чужом пространстве — аккуратно, без следов. Эйрион вошёл, когда Мейкар сидел у окна с кубком вина и книгой, которую, судя по тому, как она лежала, не читал уже несколько минут. — Ты хотел поговорить, — сказал Эйрион. Это не было вопросом. Мейкар послал за ним час назад — коротко, без объяснений, и этого было достаточно, чтобы понять, что разговор будет серьёзным. Мейкар отложил книгу. — Садись. Эйрион непринуждённо сел в кресло напротив, в его движениях не было настороженности, которая бывает у людей, знающих, что разговор будет неприятным. Он либо не знал, либо не считал нужным её показывать. Мейкар некоторое время смотрел на него — с тем выражением, в котором было ни осуждение, ни раздражение, а нечто более трудное: внимательность человека, который давно знает другого человека и именно поэтому знает, как именно нужно говорить. — Мирцелла Мартелл, — произнёс он. Эйрион не ответил сразу. Подождал секунду — не из осторожности, скорее из того принципиального нежелания спешить, которое было у него всегда. — Что именно ты хочешь сказать? — спросил он. — Я хочу сказать, — произнёс Мейкар ровно, — что это не лучшее решениие. Ни для неё, ни для нас, ни для того, что мы здесь пытаемся построить с Мартеллами. — По какой причине? — По той причине, что ты уедешь. Мы все уедем — через несколько недель, через месяц, не позже. И когда ты уедешь, она останется с теми последствиями, что ты после себя оставишь. — Мейкар взял кубок, но не пил, просто держал. — Девушки из таких семей не развлекаются. Они либо надеются, либо обижаются. Оба исхода нам не нужны. Эйрион смотрел на него с тем выражением, которое Мейкар видел у него с детства — когда тот слышал аргумент, не готов был с ним согласиться, но пока ещё не решил, как именно возражать. — Ты говоришь так, как будто всё уже закончено, — произнёс Эйрион наконец. — Нет, — сказал Мейкар. — Я говорю так, как будто это не должно начинаться. Это разные вещи. — А если уже началось? Тишина. Мейкар поставил кубок. — Тогда объясни мне, — произнёс он. — Без общих слов. — У нас всё серьёзно, — сказал Эйрион. Произнёс это без вызова и без театра — просто назвал вещь её именем, так же, как называют очевидное: не споря, не защищая, а просто сообщая факт, с которым намерен оставаться независимо от реакции слушателя. Мейкар смотрел на него долго. — Серьёзно, — повторил он наконец. — Да. — Ты говорил с королем? — Ещё нет. — Стоило бы, — произнёс Мейкар — и в голосе его не было прежней жёсткости, только усталость, спокойная и без упрёка. — Если у вас всё серьёзно — значит, серьёзно. Тогда делай как полагается. Не тайно, не в садах за поворотом, не в нишах коридоров. Полагается — значит, говоришь с Дейроном, а он в свою очередь с Мароном. — Он откинулся в кресле. — Тогда это можно назвать “серьёзно”. А пока это то, что я сказал вначале. Эйрион молчал несколько секунд. — Я понял, — произнёс он наконец. — Хорошо. Разговор был закончен — оба это почувствовали одновременно. Эйрион встал и направился к выходу, и у двери задержался на секунду. — Отец. — Да. — Я не играю, — сказал он. Мейкар не ответил сразу. Потом кивнул — один раз, коротко. — Тогда не давай повода думать иначе. Дверь за средним сыном закрылась. Эйгону Таргариену было не более семи лет, и он обладал двумя качествами, которые в сочетании давали предсказуемый результат: он умел слушать и не умел молчать достаточно долго. Первое качество он унаследовал, по всей видимости, от отца — Мейкар умел слышать то, что говорилось между слов. Второе было, пожалуй, его собственным — детство плохо дружит с терпением, и семь лет не исключение. Разговора Мейкара и Эйриона он не подслушивал намеренно. Он просто оказался в том коридоре раньше, чем понял, что дверь в покои отца стоит чуть приоткрытой — ровно настолько, чтобы голоса различались не как бормотание, а как слова. Он не остановился специально, просто замедлил шаг, потом остановился. А затем достаточно долго простоял у стены, глядя в противоположный конец коридора с видом человека, ожидающего кого-то или чего-то, который ни в коем случае не подслушивает разговор за приоткрытой дверью. Когда шаги Эйриона направились к двери, он ушёл достаточно быстро, чтобы не столкнуться. Это было утром.

***

Днём Эйгон оказался в садах вместе с близнецами. Дориан и Дерия появились около третьего часа с шахматной доской, которую притащил Дориан под мышкой с видом человека, несущего важный документ, и с таким количеством заранее обдуманных стратегий, что игра с ним была испытанием для кого угодно. Эйгон принимал испытание стойко, он сам играл неплохо, и именно поэтому проигрывал Дориану примерно раз в три партии, что, по его мнению, было достаточно унизительным. Дерия сидела рядом и наблюдала, изредка что-то замечая, но большей частью молча, ей было интереснее наблюдать за игроками, нежели за фигурами на доске. — Конь сюда, — подсказала она Дориану, когда тот задумался над третьим ходом. — Я знаю, — ответил тот. — Тогда поставь его уже. — Я думаю. — Ты думаешь одно и то же уже три минуты. Поставь коня. Дориан поставил коня на указанное место. Эйгон мысленно оценил ход и пожалел, что не успел воспользоваться паузой. Они играли примерно полчаса. Дориан выиграл первую партию и предложил вторую. Эйгон согласился отчасти из упрямства, отчасти потому что во второй партии он намеревался сделать всё иначе. Расставили фигуры. Дерия встала и прошла несколько шагов до ближайшего апельсинового дерева, сорвала одну ветку с двумя плодами, вернулась, начала чистить один из них. Запах апельсина поплыл в тёплом воздухе. — Твоя сестра и Эйрион, — произнёс Эйгон, и только когда произнёс, понял, что произнёс. Дориан поднял голову от доски. Дерия перестала чистить апельсин. Оба застыли и даже на миг затаили дыхание, ожидая продолжения. — Что именно? — спросила Дерия. — Ничего, — сказал Эйгон. — Я просто… я не это хотел сказать. — Что ты хотел сказать? Он пожалел об открытой двери в коридоре. О том, что замедлил шаг. Обо всей цепочке событий, приведшей к этому моменту. — Услышал разговор, — признался он. — Случайно. Отец говорил с Эйрионом о Мирцелле. Эйрион сказал, что у них всё серьёзно. Близнецы переглянулись. Это был один из тех взглядов, которыми обмениваются люди, прожившие бок о бок достаточно долго, чтобы слова стали необязательными — быстрый, точный обмен пониманием, в котором умещалось больше, чем во фразе. — Расставляй фигуры, — сказал Дориан Эйгону. — Ты не собираешься?.. — Расставляй фигуры, — повторил Дориан. — Белые снова у тебя. Эйгон расставил. Они сыграли ещё партию, и на этот раз Эйгон выиграл — может быть, потому что старался, а может быть, потому что Дориан думал о чём-то другом и это сказывалось на его конях. После игры близнецы ушли, их позвала няня.

***

Мирцелла сидела у окна в своих покоях и переплетала кисточки на поясе — занятие, которым она занималась обычно тогда, когда думала о чём-то. Дерия зашла без стука. Это было нормально, они были сёстрами, пусть и с разницей в возрасте, и у Дерии давно была привычка входить туда, куда она считала нужным, и выходить оттуда, когда считала нужным, совершенно невозмутимо. Мирцелла к этому давно привыкла. — Мы с Дорианом сегодня играли в шахматы с Эйгоном, — произнесла Дерия, располагаясь на краю кровати с апельсином в руке, уже очищенным, от которого она отламывала дольки с той неторопливостью, которая обычно предшествовала разговору. — И? — спросила Мирцелла. — Эйгон случайно сказал кое-что. Мирцелла подняла заинтересованный взгляд. Дерия никогда ничего просто так не говорит. — Случайно — это когда человек не хотел говорить, но сказал, — добавила Дерия. — Бывает. Особенно с теми, кто слышит больше, чем им предназначалось. — Дерия… — Принц Мейкар разговаривал с Эйрионом. — Дерия отломила ещё одину дольку апельсина. — Насчёт тебя. Эйрион сказал, что у вас серьёзно. Комната погрузилась в задумчивую тишину. Мирцелла смотрела на сестру, потом перевела взгляд обратно на кисточки в руках, которые она больше не переплетала, а просто держала. — Ты специально пришла сказать это? — спросила она наконец. — Ты моя сестра, — ответила Дерия с детской непосредственностью. — Ты имеешь право знать, что о тебе говорят. — О нас говорят. — Да, о вас. — Дерия посмотрела на неё внимательно, но не переставая болтать ногами, которые не доставали до пола. — Ты злишься, что я пришла? — Нет, — сказала Мирцелла. — Нет, я думаю. — Думай. Я никуда не тороплюсь. Они помолчали, Дерия доела апельсин, Мирцелла смотрела в окно. За окном был сад — тот же, что и всегда, с фонтаном и апельсиновыми деревьями и медленным светом после полудня. — Он ничего мне не сказал, — произнесла Мирцелла наконец. — Может, не успел. — Может, — согласилась Мирцелла, и через мгновение добавила. — Или не решил, что вообще стоит говорить. — Или говорит в правильном порядке, — сказала Дерия. — Сначала своему отцу, потом тебе, а затем нашим. — Это было бы правильно. — Да, — согласилась Дерия. — Было бы. Мирцелла положила кисточки на подоконник. — Дерия, ты же не скажешь папе раньше времени? Дерия посмотрела на неё с тем выражением лёгкой обиды, которое бывает у человека, чьи действия необоснованно подвергли сомнению. — Что ты, — сказала она. — Я не Дориан. — Дориан тоже не скажет. — Не скажет, — согласилась Дерия. — Он скажет Шаен. Это другое. Мирцелла вздохнула — и в этом выдохе было одновременно несколько вещей: усталость, смех, которому она не дала выйти и что-то похожее на тепло. — Иди уже, — произнесла она. — Ладно, — сказала Дерия и встала. У двери задержалась. — Мирцелла. — Что. — Он смотрит на тебя хорошо. Я видела. Мирцелла не ответила, но её пальцы снова взяли кисточки, и на этот раз она не думала о том, что переплетает.

***

Солнечное Копьё был городом, который умел шуметь. Не так, как шумят большие портовые города — многоголосо, разнонаправленно, с тем хаосом, в котором нет никакого порядка. Солнечное Копьё шумело иначе: организованно, с достоинством, как шумит место, знающее себе цену. Торговые кварталы к вечеру не засыпали, а напротив, оживали, когда жара отступала и вместе с прохладным воздухом с моря на улицы выходили люди, у которых днём не было сил на разговоры. Дом лорда Кэссела Озрина стоял в западной части города, в квартале, где архитектура была чуть богаче и чуть сдержаннее одновременно — деньги здесь предпочитали не кричать о себе, а давать рассмотреть. Он был одним из тех людей, про которых говорят “влиятельный” с тем особым ударением, которое означает: влиятельный молча, без очевидных усилий, что обычно страшнее очевидного. Раз в несколько недель он устраивал приёмы. Небольшие, на тридцать-сорок человек — только свои, только нужные. Музыка, вино, ужин с тремя переменами блюд. Иногда приглашённые певцы или рассказчики, для тех, кто понимал разницу между хорошим исполнением и отличным. В этот раз была певица. Исабель появилась в Солнечном Копье за два дня до приёма приехала с юга, якобы из небольшой труппы, которая выступала вдоль побережья. Рекомендательное письмо было безупречным: нужные имена, нужный тон, нужная печать. Всё это она подготовила заранее, так, чтобы выдержать проверку, а не просто выглядеть убедительно. Она пела хорошо. Это было настоящим, а не частью роли. Голос был низким, тёплым, из тех голосов, которые не требуют тишины, чтобы их слышали: они сами создают тишину вокруг себя. Она пела дорнийские баллады, одну старую песню на валирийском — тихо, почти интимно, — и зал слушал ее сосредоточенно, не прерываясь на разговоры, словно их околдовали. В перерыве она ушла в гримерную. Это была небольшая комната за боковой дверью с зеркалом, столиком, кувшином воды. Слуга Озрина проводил её сюда с той предупредительностью, которую хороший хозяин воспитывает в своих людях задолго до конкретных гостей. Дверь прикрыли снаружи. Исабель налила воды, смочила лицо не потому что было жарко, а потому что после выступления всегда нужно несколько минут просто для того, чтобы стать собой, а не тем, кем только что была. Стена за спиной была тонкой. Это она заметила ещё когда входила, по тому, как звучали голоса из соседней комнаты, немного приглушённо, но без той плотности, которая бывает в толстых каменных стенах — боковой зал, видимо, или кабинет. Голоса были мужскими. Она не слушала намеренно, просто не ушла сразу. Поправляла волосы, смотрела в зеркало, и голоса шли фоном, пока одно слово не зацепило её, как цепляет гвоздь случайно задетую ткань. “Мартелл”. Она перестала прихорашиваться и сосредоточилась. Голосов было двое — один тихий, другой чуть громче, и тот, что громче, сейчас говорил быстро и не особенно заботился о том, чтобы быть неслышимым. Может быть, не знал о тонкой стене. Может, думал, что гримерная пуста. Она слушала, слушала с той особой сосредоточенностью, которая была её навыком — не врождённым, выученным, за несколько лет работы в местах, где важное говорилось в промежутках между незначительным. Она умела выбирать из потока слов именно то, что имело вес. ...не в замке, лучше на дороге... ...люди готовы, вопрос только когда... ...Кворгил больше не игрок, это не меняет договорённостей... ...девушка — это ключ, сказали же, что ключ нам нужен... Последнее было сказано тем, который говорил тише — и именно потому, что тихо, прозвучало весомее. Исабель стояла у зеркала и не двигалась. За стеной возникла тишина, потом голоса сместились, удалились от стены, и слова стали снова нечёткими, потом пропали совсем. Она опустила взгляд на свои руки. Спокойные. Не дрожат. Это тоже был навык. Она взяла стакан воды, выпила и вернула на место, посидела ровно столько, сколько нужно, чтобы никто за дверью не решил, что ее действия подозрительны. Потом встала, поправила платье, проверила голос — негромко, две ноты — и вышла чтобы закончить выступление. После приёма она уходила не торопясь. Лорд Озрин поблагодарил её лично — это было признаком хорошего вечера, такое не делают для каждого. Она поблагодарила в ответ, как полагается, с той правильной мерой признательности, которая не превращается в лесть. Слуга проводил до ворот. На улице был вечер — тёплый, с тем соляным запахом, который в Солнечном Копье никуда не девается. Она пошла в сторону постоялого двора, где снимала комнату. Юсаль ждал у поворота. Всё такой же слишком юный, со слишком непривычной внешностью для этих земель. Темная, почти эбеновая, кожа привлекала взгляды — нехорошие у мужчин, и заинтересованные у женщин. Они условились заранее, ещё до приёма, что он будет здесь в это время. Всё, что делала Исабель в таких поездках, было условлено заранее — это было правило, которое она не нарушала. Юсалю было около девятнадцати. Среднего роста, он старался быть неприметным, но у него это плохо получалось, к тому же он был высокий, с длинными конечностями, что помогало ему быть быстрым. — Хорошо прошло? — спросил он, когда она поравнялась с ним. — Хорошо, — ответила она. — И кое-что ещё. Они пошли рядом медленно, как будто прогуливались. Она говорила тихо, не глядя на него: — Я слышала через стену двоих гостей. — Она передала именно то, что слышала — без домыслов, без интерпретаций, только слова и порядок, в котором они были сказаны. — Девушка — ключ, речь о Шаен. О дороге, о людях, которые готовы действовать. О том, что Кворгил больше не игрок, но договорённости в силе. Юсаль слушал молча и запоминал, позже он сможет дословно передать послание. Они прошли ещё несколько шагов. — Передай тому, кого найдёшь первым — Кадара или Шаен, — сказала она. — Это не ждёт. — До Водных Садов час или два верхом. — Я знаю. — Она на секунду остановилась и посмотрела на него прямо. — Юсаль, поторопись. Он кивнул — один раз, коротко. — Найду коня и выеду сейчас же. — Хорошо. Они разошлись у следующего поворота — она на постоялый двор, он в другую сторону. Шаги его были тихими на мощёной улице, и через несколько секунд их не стало слышно совсем. Исабель поднялась в свою комнату, закрыла дверь на засов. Постояла у окна, глядя на огни города, на то, как они отражались в воде узкого канала внизу, дробясь и собираясь снова. “Девушка — ключ.” Она слышала это раньше, в других местах, от других людей. Всякий раз, когда чьё-то умение или положение превращалось для кого-то в инструмент, находился человек, который произносил именно эти слова, или слова, которые значили то же самое. Как будто мир не уставал придумывать способы превратить одних людей в средство для других. Она задёрнула занавеску. До рассвета оставалось несколько часов, и Юсаль проведёт их в дороге. Этого должно быть достаточно. Должно.