Глава 12. Свидетели слов

Мейкар вернулся в Водные Сады не один — следом, отстав на день, втянулся в ворота и конвой с ранеными, припасами и пленными, так что к вечеру под белыми стенами впервые за долгое время собрались разом все, кого разбросало по Дорну минувшими неделями. И раз уж все были в сборе, тянуть с серьезным разговором не имело смысла. Совет назначили на следующее утро, в той самой малой зале с видом на восточный сад, где совсем недавно старшие спорили о судьбе Шаен, не зная, что она сама в ту минуту строит её в пыльном доме на задворках Солнечного Копья. Собирались без спешки, но и без опозданий. Марон сел во главе, плечо уже почти не беспокоило его, и руку он держал на подлокотнике свободно, не оберегая. По правую руку устроился король Дейрон, по левую — Мирия, и в том, как они сели, чувствовалось, что главные нити нынешнего разговора пройдут именно через этот край стола. Дейнерис заняла место подле сестры мужа, прямая, собранная. Тристан встал у окна — он всегда предпочитал стоять, когда речь шла о деле. Алиандра опустилась в кресло у стены, бережно положив руки на ещё сильнее округлившийся живот. Мейкар сел чуть особняком, как привык, у дальнего края, откуда видно всех и слышно каждого. Рядом с ним, на сей раз не отдельно, а вместе со всеми, расположился Эйрион: он ещё не уехал в столицу, отъезд назначили на завтра, и оттого присутствовал на совете, помня отцовское «слушай и запоминай». Левин и Валлар встали бок о бок у дверей — Валлар держался чуть скованно, бок ещё тянуло, но на ногах стоял твёрдо. Бейлор сел рядом с Мароном, по правую руку от хозяина дома. Шаен — напротив, у окна, на том месте, что давно сделалось её привычным: оттуда просматривалась вся зала. Между ними, через стол, протянулось что-то, чего никто из собравшихся пока не назвал, но что иные уже начинали примечать — Мирия, например, и Дейнерис, которые переглянулись, едва эти двое заняли свои места. — Что ж, — произнёс Марон, обведя собравшихся взглядом. — Все наконец под одной крышей. Стало быть, и говорить будем при всех, чтобы потом не пересказывать друг другу по углам. Мейкар, ты ходил на Песчаник и вернулся в спешке. С тебя и начнём. Мейкар не поднялся, он говорил сидя, как человек, которому величие ни к чему, чтобы его слушали. — Песчаник взят, — сказал он коротко, без украшений. — Гарнизон Кворгила был невелик и беспечен — они не ждали нас так скоро, а человек Шаен внутри отворил нам задние ворота. Потеряли мы немного, могло быть и хуже. — Он чуть кивнул в сторону дверей, где стоял Валлар. — Кое-кто из молодых получил своё, но все живы, и это главное. — Это мы уже слышали из твоего ворона, — мягко заметил Бейлор. — Что было в подвалах? Из-за чего ты гнал сюда налегке, обогнав собственный конвой? Мейкар помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, который собирается положить на стол тяжесть и хочет, чтобы её приняли всерьёз. — Переписка, — сказал он. — Списки, печати, и один свиток, который их человек пытался сжечь, когда мы вошли, — да не успел. Мы вытащили его из огня почти целым. — Он перевёл взгляд на короля, прямо, без обиняков. — На полях того свитка стоит имя. Имя человека из ближнего круга. Написанное его собственной рукой. И печать при нём — та самая, что мы прежде видели в Солнечном Копье, на письме, в котором Кворгилу сулили помощь с моря. И он назвал имя. В зале сделалось очень тихо — той особой тишиной, какая наступает, когда произнесённое нельзя ни забрать обратно, ни пропустить мимо ушей. Тристан у окна чуть переменился в лице. Алиандра подняла глаза. Дейнерис посмотрела на брата. Король Дейрон не вздрогнул. Он уже слышал всё это вчера, когда Мейкар только приехал. Но рука его, лежавшая на столе, на мгновение сжалась, а потом медленно разжалась — и это движение сказало больше, чем сказал бы крик. — Ты уверен, — произнёс он. Не вопрос — он уже знал ответ, просто хотел услышать его ещё раз, при всех. — Уверен, ваша милость, — ровно ответил Мейкар. — Человек на допросе назвал это имя, не зная про свиток. Свиток мы добыли отдельно. Они сошлись. Это не оговор и не подброшенная улика. Это правда. Тяжёлая, но правда. Король долго молчал. Все ждали, не торопя, и он всё же смирился с положением вещей. — Двадцать лет, — произнёс он наконец, тихо, почти про себя. — Я знаю его двадцать лет. Сажал по правую руку. — Он покачал головой и поднял взгляд, и в этом взгляде уже не было растерянности, только холодная, ясная решимость. — Что ж, значит, нож в спину мне готовил тот, кому я сам этот нож и вложил в руку. — Он обвёл собравшихся взглядом. — Слушайте меня все. Об этом — ни слова за пределами этой залы. Ни намёком, ни вздохом. Пусть он ходит по Гавани и думает, что в безопасности, пока я не пойму, один он или с ним вместе кто-то ещё, и далеко ли тянется этот корень. Схватить руку легко. Мне нужна голова. — Потому-то я и не доверил это ворону, — сказал Мейкар. — И потому Эйрион едет в столицу завтра раньше нас. С твоим поручением, отец, как мы условились. Король коротко кивнул, и взгляды на миг обратились к Эйриону. Тот выдержал их с приличествующей сдержанностью, хотя внутри, по своему обыкновению, тут же отметил, что вот — на него смотрят, и смотрят серьёзно, и поручение у него особое, доверенное. Но вслух не сказал ничего, помня отцовское, и это молчание занёс себе в заслугу. — Хорошо, — произнёс Марон, давая понять, что эту часть разговора пора замкнуть. — С Песчаником и с тем, что в нём нашлось, ясно. Теперь — Солнечное Копьё. — Он повернулся к дочери. — Шаен? Девушка заговорила со своего места у окна — негромко, как всегда, так что собравшимся пришлось чуть притихнуть, чтобы не упустить ни слова. Это была давняя её уловка, и действовала она безотказно. — Корабль, что вёз золото в Королевскую Гавань, мы взяли, — сказала она. — Не в гавани, а в открытом море, после того как он отошёл от берега. В гавани было бы слишком много глаз и слишком много лишнего шума, а шум нам сейчас ни к чему. — Она сделала короткую паузу. — Золото в дворцовой сокровищнице в Солнечном Копье. Рехо считал и пересчитал всё, до последней монеты. Это было не торговое золото. Это была казна заговора — деньги, чтобы покупать людей. — Чтобы покупать людей, — повторил король. — Что ещё? — Оружие тоже было, — ответила Шаен ровно. — На том же корабле. Но не оно меня встревожило. — Она обвела взглядом залу, и что-то в её голосе сделалось плотнее. — С золотом и оружием везли особый груз. Сундуки, которые берегли пуще всего прочего. В них был Дикий огонь. Слова эти легли на стол так же тяжело, как до того — имя предателя. Алиандра невольно прижала руку к животу. Тристан выпрямился. — Алхимический огонь, — продолжила Шаен, не повышая голоса, отчего сказанное звучало только страшнее. — Тот, что горит на воде и которого ничем не загасить. Целые сундуки. Это уже не интрига обиженного лорда. Это снаряжение для войны. Золото — чтобы покупать людей, огонь и сталь — чтобы те жгли и убивали. — Где он сейчас? — спросил Марон, и в голосе его прорезалась та особая отцовская резкость, что появляется, когда речь заходит об опасности под боком у семьи. — Не здесь и не в городе, — ответила Шаен. — Я не повезла его ни во дворец, ни в Сады. Держать дикий огонь там, где живут люди и бегают дети, — безумие. Мы укрыли его в гроте на побережье, в часе пути к югу от Солнечного Копья. Сухо, глухо, вход узкий, течение недоброе. Поставили надёжную охрану посменно. Он будет лежать там, под присмотром, пока не понадобится — или пока не решим, что с ним делать. Бейлор, до сих пор молчавший, чуть подался вперёд. — Я бы добавил, с позволения, — произнёс он, и все обернулись к нему. — Решение оставить огонь в гроте — верное, как бы ни тянуло иное сердце сбросить эдакую напасть в море да и забыть. Дикий огонь — вещь, которая в один-единственный день способна решить исход целой войны. Выбросить его — всё равно что отдать выигранное сражение. Но и держать под боком у живых — нельзя. Грот — это золотая середина: и не потеряли, и не подожгли собственный дом. — Согласен, — коротко сказал Марон, и по тому, как он это сказал, было ясно, что мнение Десницы он ценит как своё собственное. Король медленно кивнул, обдумывая услышанное. — Стало быть, картина складывается, — произнёс он. — Кворгил — лишь рука. За ним золото, за золотом — корабли и люди с моря, за всем этим — мой человек в Гавани. И Дикий огонь, припасённый для войны, которую кто-то очень хотел развязать между Дорном и короной. — Он обвёл взглядом залу. — Что ж, заговор в Дорне, можно сказать, обезглавлен. Кворгил под стражей, Песчаник пал, золото и огонь — у нас. Но корень — там, на севере, в моём собственном дворе. И это значит одно: пора возвращаться в Королевскую Гавань. Здесь мы сделали, что могли. Дальше дело пойдёт в столице. — Так и есть, — сказал Марон. — в Дорне я закончу сам. Лорды, что замешаны, никуда от меня не денутся, у меня на них теперь и имена, и бумаги, и показания. А вот то, что тянется к трону, — это уже не моя земля и не моя власть. — Стало быть, выезжаем, — подытожил король. — Через три дня, как и думали, чтобы дать людям и коням отдохнуть после похода. И тут заговорила Шаен. — Прежде чем обсуждать отъезд, — сказала она, — я должна сказать о двух вещах. Оба решения уже приняты — мной. Я говорю не чтобы спросить позволения, а чтобы вы знали. Марон чуть приподнял бровь — не с неудовольствием, а с тем выражением, с каким смотрят на человека, от которого иного и не ждали. — Говори. — Первое, — произнесла Шаен. — Я еду в Королевскую Гавань, со своими людьми. Не как гостья и не как чья-то спутница — как глава своего отряда. — Она выдержала взгляд отца. — Заговор начался здесь, в Дорне, со стрелы в твоё плечо. Но кончится он не здесь, а там, где сидит его голова. Половину клубка мы распутали в песках и на море. Вторую половину придётся распутывать в столице. Исабель я уже отправила вперёд, она готовит почву. Я понимаю, что значит работать на чужой земле, и понимаю, чем это пахнет, если работать там без оглядки. Потому начинаю с незаметных глаз и ушей, а не с шума. Но довести дело до конца я намерена сама. В зале повисло короткое молчание. Тристан хотел было что-то сказать, по лицу его было видно, что в нём борются брат, желающий уберечь, и человек, понимающий, что сестра права, но смолчал. Дейнерис посмотрела на дочь, и в её взгляде была не тревога, а то новое, что появилось в нём в последние дни: признание того, что Шаен давно уже не та, кого можно отговорить. — Я знал, что ты это скажешь, — произнёс Марон. — И знал, что отговаривать бесполезно. — Он чуть склонил голову. — Поезжай. Но людей возьми вдвое больше того, что собиралась. На чужой земле лишняя пара верных рук дороже золота. — Возьму, — согласилась Шаен. — А второе? — спросил Марон. — Ты сказала — две вещи. И вот тут Шаен сделала то, чего от неё не ожидали: она чуть помедлила. Не растерянно, но впервые за весь разговор в её ровном голосе возникла крохотная заминка, та самая, которую умели читать лишь немногие. Она перевела взгляд через стол — на Бейлора. И слово взял он. Бейлор поднялся не торопясь, спокойно, как поднимается человек, который всё для себя решил и готов отвечать за сказанное при ком угодно. Он обвёл взглядом залу — короля, Марона, Мирию и Дейнерис, Тристана у окна, Мейкара в стороне, молодых у дверей, — а потом остановил взгляд на Шаен. — Второе решение — наше общее, — произнёс он. — И сказать о нём при всех должен я, а не она, так будет правильно. — Он перевёл дыхание. — Я прошу руки Шаен. И прошу при всех вас — у её отца, при моём отце, при обеих наших семьях. Не тайно, не шёпотом по углам, а в открытую, как и подобает. В зале сделалось так тихо, что стало слышно, как за окном плещет вода в фонтане. Это была та тишина, в которой каждый занят тем, что заново перекладывает в голове последние недели и видит вдруг то, чего прежде не замечал: совместную прогулку вдоль берега, разговор за приветственным ужином, тот самый Танец Драконов в центре зала, поездку в Солнечное Копьё. Картинки складывались одна к одной, и складывались в то, что Бейлор только что произнёс вслух. Король медленно повернул голову к сыну. Марон застыл, не донеся руки до подлокотника. Тристан у окна открыл рот и закрыл, не найдя слов. Валлар у дверей смотрел на отца так, будто увидел его впервые, и в лице его боролись разом удивление и что-то ещё, чему он сам пока не знал названия. Эйрион приподнял бровь — единственный, кого происходящее скорее забавляло, чем потрясало. И первой шевельнулась не Шаен и не Бейлор, а Мирцелла. Она поднялась со своего места стремительно, почти резко, подошла к Шаен, взяла сестру за руку — не грубо, но твёрдо, не оставляя выбора, — и потянула за собой: — Идём. На два слова. Сейчас же. Шаен не сопротивлялась. Она поднялась и вышла следом за сестрой на балкон, что выходил из малой залы в сад. Дверной проём остался открытым, и тяжёлая занавесь была отдёрнута, так что собравшимся в зале были видны обе фигуры на фоне зелени и неба, но слова, что говорились там, ветер уносил в сад, и до залы они не долетали. В зале же на миг сделалось шумно — все заговорили разом, вполголоса, и громче прочих поднялись было два голоса. Марон привстал в кресле, на лице его проступило отцовское, почти гневное: «При всех — и не спросив!» Король тоже подался вперёд, и в нём проснулся не король даже, а просто отец, у которого сын только что объявил о таком, не предупредив ни словом. Но их остановили мягко и одновременно, как останавливают двух расходившихся коней опытные руки. — Тише, — сказала Мирия королю, положив ладонь ему на рукав. — Сядь, душа моя. Сядь и посмотри. — Марон, — почти в тот же миг произнесла Дейнерис, удерживая мужа за здоровое плечо. — Не вмешивайся. Не теперь. — Она моя дочь, — глухо отозвался Марон. — Она взрослая женщина, — спокойно возразила Дейнерис. — Ты сам это сказал — здесь же, в этой зале, несколько дней назад. Сам велел Тристану спросить её, чего она хочет, а не решать за неё. Вот она и решает. Марон медленно опустился обратно в кресло. Король, глядя на жену и на сестру, тоже сел. — Они там разберутся, — тихо сказала Мирия, и в голосе её была та особая, женская уверенность, против которой у мужчин не находится доводов. — Сами, без нас. — Она перевела взгляд на балкон, на две фигуры — тёмную, прямую, неподвижную, и вторую, яркую как пламя, что металась перед ней из стороны в сторону. — К тому же им давно пора поговорить как следует, этим двоим. — Этим двоим? — переспросил Марон. — Шаен и Мирцелле, — пояснила Дейнерис, и в её словах послышалось что-то похожее на грустную нежность. — Они ведь полная противоположность друг другу, мои девочки. Одна прячет всё, что чувствует, так глубоко, что и сама порой не достает. Другая выплёскивает всё наружу, ничего не тая. — Она покачала головой. — Им этот разговор нужнее, чем нам — наше согласие. Пусть поговорят. И в зале притихли. Все — кто украдкой, кто открыто — поглядывали на балкон, где сёстры остались наедине у всех на виду. На балконе было прохладнее, чем в зале, из сада пахло апельсином и нагретым камнем. Шаен встала спиной к открытому проёму, к зале, к десятку устремлённых на неё глаз. Встала так нарочно, чтобы любопытные не читали по её лицу, заложила руки за спину и спокойно наблюдала за сестрой. А Мирцелла не могла стоять на месте. Она прошлась от перил к стене и обратно, развернулась, снова прошлась — стремительная, как огонь на ветру, та самая Мирцелла, что всегда выплёскивала чувства прежде, чем успевала их обдумать. — Ты с ума сошла, — выпалила она наконец, остановившись. — Бейлор Таргариен! Десница короля! Он же… — она махнула рукой, подбирая слова. — Он же тебе в отцы годится, ну, или почти. Он вдовец с двумя взрослыми сыновьями. Он живёт за тысячу лиг отсюда, на своей мрачной скале. И ты — ты! — за всё это время хоть бы словом обмолвилась! Ни мне, ни кому-либо. Я узнаю об этом вот так — посреди совета, при короле, как все! — Я и сама узнала об этом не так давно, — спокойно отозвалась Шаен. — Не важно! — Мирцелла снова заходила по балкону. — Можно было сказать! Я твоя сестра. Я бы… — она запнулась. — Я бы хоть подготовилась. А то стою как дура и не знаю, радоваться мне или хвататься за голову. — Она резко обернулась. — Когда вы вообще успели? Я же видела вас — ну, на балу, этот ваш танец, да. Но я думала, это так, игра. Ты вечно держишь всех на расстоянии вытянутой руки! Любого, кто подходит ближе, разглядываешь полгода, прежде чем хотя бы улыбнуться. А тут — за несколько недель — замуж? Шаен молчала, давая сестре выговориться. Она знала, что Мирцеллу не остановить, пока та не выльет всё, а вот когда выльет, тогда и можно будет говорить. — Я не понимаю, — Мирцелла остановилась снова, и в голосе её вдруг убавилось напора, прибавилось чего-то растерянного. — Просто не понимаю. Где любовь, Шаен? Где всё то, о чём пишут в книгах? Чтобы дух захватывало, чтобы сердце колотилось, чтобы не спать ночами? Я смотрю на вас двоих и ничего этого не вижу. Вы разговариваете, как два советника на переговорах. Спокойно. Рассудительно. Разве так выходят замуж? Разве этого ты хотела? Вот теперь Шаен шевельнулась. Она шагнула к сестре и мягко, но крепко взяла её за плечи, останавливая это метание из стороны в сторону. — Постой, — сказала она тихо. — Постой и послушай. Мирцелла затихла под её руками. — Ты права, — произнесла Шаен. — Это не та любовь, о которой ты читаешь в своих книгах. Не та, которой ты хочешь для себя, и правильно делаешь, что хочешь, она тебе подходит. Но мне нужна другая. — Она чуть сжала плечи сестры. — Я не из тех, у кого захватывает дух, Мирцелла. Никогда такой не была. У меня дух не захватывает, у меня голова считает. И я думала, что так и проживу: считая. Что замужество для меня будет сделкой, не лучше и не хуже прочих. — Тогда зачем?.. — начала было Мирцелла. — Дай договорить. — Шаен чуть улыбнулась той редкой улыбкой, какую видели немногие. — С ним я перестала считать его шаги. Понимаешь? Я всю жизнь считаю — входы, выходы, чужие ходы наперёд. А рядом с ним я вдруг поймала себя на том, что считаю не его, а свои собственные. Что не знаю, что сама сделаю в следующую минуту. И это — единственное, чего я в жизни по-настоящему боялась. — Она помолчала. — И единственное, от чего мне не хочется бежать. Мирцелла смотрела на неё, приоткрыв рот. — Это не страсть из песни, — продолжала Шаен спокойно. — Это другое. Мне с ним не скучно, а мне, Мирцелла, бывало скучно с большинством людей на этой земле. Он меня видит, именно меня, а не отблеск меня в свете факелов, который в большинстве случаев и хотят видеть мужчины. И знаю, что я давно перестала надеяться встретить человека, рядом с которым мне не нужно было бы делать вид, будто я меньше, чем есть. Это редкость. И годы тут ни при чём. Она замолчала на секунду. Потом добавила, тише: — Ты спрашивала про любовь из книг. Про то, чтобы дух захватывало. — Шаен посмотрела на сестру прямо. — Мирцелла, у меня дух захватывает. Просто это не выглядит так, как ты привыкла это видеть. Я не умею кричать об этом вслух. Но это не значит, что его нет. Мирцелла молчала долго. Потом что-то в её лице переменилось — не смягчилось, не успокоилось, а стало просто честным. Она смотрела на младшую сестру и понимала, что за всеми их пикировками, за всем упрямством и непохожестью, есть одно, в чём они похожи: обе не умеют притворяться, что чего-то нет, если оно есть. — Ты счастлива? — спросила она просто, без подоплёки. Шаен подумала не ради вежливости, а по-настоящему. — Не знаю ещё, — сказала она. — Но я хочу узнать. Это уже много. Для меня — много. Мирцелла кивнула медленно и без слов, потом обняла сестру. Не порывисто, как делала это обычно, а коротко и твёрдо, так, как обнимают, когда хотят сказать что-то, для чего нет нужных слов. Шаен не отстранилась. Она стояла и думала, что это, пожалуй, лучшее «я за тебя рада», которое она получит сегодня от кого-либо. — Если он сделает тебе больно, — произнесла Мирцелла в её плечо, — я придумаю что-нибудь ужасное. Без шуток. — Он не сделает. — Откуда ты знаешь? — Потому что я умею читать людей, — сказала Шаен. — Помнишь? Мирцелла отступила и посмотрела на неё с тем выражением лица, которое у неё появлялось, когда приходилось признавать, что сестра права. — Помню, — сказала она и чуть улыбнулась, сначала упрямо, потом по-настоящему. — Но всё равно буду наготове. — Буду иметь в виду. Они стояли на балконе ещё минуту, обе глядя в сад — туда, где апельсиновые деревья уже тонули в полуденной тени, и где где-то в глубине слышался знакомый плеск фонтана, ровный и спокойный, как дыхание самого дома. — Идём, — сказала Шаен наконец. — Идём, — согласилась Мирцелла.

***

В зале за это время успело случиться следующее. Марон поднялся с кресла первым — медленно, с той осторожностью, с которой двигаются люди, когда плечо ещё помнит стрелу, — и жест этот был маленьким и говорил больше, чем любая речь. Он не стал сначала смотреть на короля. Он посмотрел на Бейлора. Долго. Бейлор стоял спокойно, не защищался и не объяснялся. Просто стоял и смотрел в ответ — так, как смотрят люди, которым нечего прятать. — Ты должен был прийти ко мне сначала, — сказал Марон наконец. — Должен, — согласился Бейлор. — Прошу прощения. Я поговорил с ней на дороге, и это не было согласно традициям. — Он не добавил оправданий, потому что они не меняли сути. — Я прихожу к тебе сейчас. Марон помолчал, потёр запястье здоровой руки — жест, который его дети читали как «думает всерьёз, мешать не стоит». — Ты понимаешь, — произнёс он, — что она не та женщина, которую можно взять и успокоиться. Она будет исчезать. Приносить домой дела, которые касаются смерти и заговоров. Иметь людей, которым ты не обязан доверять. Принимать решения, не спрашивая. — Я понимаю, — сказал Бейлор ровно. — Именно это меня в ней и привлекает. Человек, который был бы тихим и покорным, был бы мне неинтересен. Что-то в лице Марона изменилось. Не сломалось и не смягчилось — скорее переложилось, как перекладывается вещь, которую рассмотрели с нужного угла. — Дейнерис, — позвал он, не оборачиваясь. — Я слышала, — отозвалась та от стены, где сидела весь этот разговор молча. — Я всё слышала, Марон. — И? Дейнерис встала. Подошла к Бейлору — не к мужу, а к нему, — и остановилась в двух шагах. Смотрела долго, с тем материнским взглядом, который читает человека иначе, чем читает его политик или полководец. — Ты любишь её, — произнесла она. Не вопрос — утверждение. Бейлор помолчал секунду. — Да, — сказал он просто. — Она знает? — Нет. Ещё нет. Дейнерис кивнула медленно, как кивают, когда принимают что-то к сведению и уже знают, что будет дальше. — Тогда скажи ей, — произнесла она. — Не как предложение. Не как условие. Просто скажи. Она умеет читать людей, ты и сам об этом знаешь. Но то, что не произнесено вслух, она может посчитать тем, чего нет. — Пауза. — Она выросла в доме, где любовь выглядит как действие. Иногда забывая, что о ней еще можно и говорить. Бейлор смотрел на неё и понимал, что это не пожелание матери. Это подсказка человека, который знает свою дочь лучше, чем кто-либо в этом зале. — Обязательно скажу, — ответил он. Дейнерис шагнула назад, к мужу. Положила руку ему на локоть. — Марон, — произнесла она тихо, — я думаю, что это хорошо. Принц Дорна смотрел на Бейлора ещё секунду. Потом произнёс не тепло, но твёрдо: — Дочь сама дала ответ. Это её право, и я его уважаю. — Он сделал паузу. — Но учти: если ей станет плохо — я узнаю раньше, чем ты успеешь это исправить. — Знаю, — сказал Бейлор. Король Дейрон, молчавший всё это время, поднялся наконец из своего кресла. Это было небольшое движение, как всегда, просто встал, без торжественности, но что-то в зале снова переменилось, как меняется воздух, когда говорит тот, кто до сих пор слушал. — Бейлор, — произнёс он. — Отец? — Ты мог прийти ко мне раньше. — Мог, — согласился Бейлор. — Но ты бы сказал, что я поторопился, и был бы прав. Король посмотрел на сына с тем выражением, которое у него появлялось в редкие моменты, когда он переставал быть королём и становился просто человеком, который знает другого человека слишком давно, чтобы спорить о мелочах. — Мирия, — сказал он, не поворачиваясь к жене, — ты это предвидела. — Я этого очень хотела, — ответила Мирия. — Это немного другое. В зале кто-то тихо рассмеялся — коротко, почти беззвучно. Кажется, Левин. И в этот момент на пороге появились обе — Шаен и Мирцелла. Вошли так же, как вышли: Мирцелла чуть впереди, Шаен следом, но что-то между ними было теперь иным. Не помирились, они и не ссорились. Просто стали ближе на то расстояние, которое иногда сокращается только через правильный разговор. Шаен окинула залу взглядом. Прочитала её за секунду, как всегда, мгновенно: где стоит отец, где мать, где Бейлор, какое у всех выражение лица. Поняла, что разговор был. Что он закончился так, как закончился. Бейлор смотрел на неё и она посмотрела в ответ. Одну секунду. Потом лицо её стало привычным — спокойным, рабочим, собранным. Но прежде чем стало, в ту одну секунду, было что-то другое. Что-то тихое и настоящее. Мирия это увидела. Дейнерис это увидела. Марон, вероятно, тоже, хотя и сделал вид, что смотрит в другую сторону. — Ну что ж, — произнёс король спокойно, как произносят слова, которые закрывают одну страницу и открывают следующую. — Полагаю, нам есть о чём поговорить. Всем. За ужином. Зала начала расходиться неторопливо, по-семейному, с теми небольшими разговорами, которые складываются сами собой, когда большое уже решено и осталось только привыкнуть к этому решению. Тристан подошёл к сестре. Ничего не сказал, просто встал рядом на секунду, плечо к плечу, как стоят рядом люди, которым не нужны слова. Шаен почувствовала это и не шевельнулась. Потом сказала вполголоса: — Спасибо. — За что? — удивился Тристан. — За то, что хотел защитить. Он помолчал. — Это моя работа, — сказал он наконец. — Знаю. Всё равно — спасибо. Левин, проходя мимо, хлопнул брата по плечу с тем видом, с каким делают вещи, которые не объясняют. Тристан покосился на него. Левин уже шёл дальше, что-то напевая себе под нос тихо, почти беззвучно, как напевают, когда всё хорошо и можно себе позволить. Дориан и Дерия, просочившиеся в залу в какой-то момент неизвестно откуда, стояли у дальней стены и наблюдали с видом людей, которые знают больше, чем им положено знать в одиннадцать лет. — Всё как надо? — тихо спросил Дориан у сестры. Дерия посмотрела на Шаен. Потом на Бейлора. Потом снова на сестру. — Всё как надо, — подтвердила она.

***

Вечером, уже в сумерках, когда дневная жара наконец сдалась прохладе и сады наполнились тем особым тихим светом, который бывает только в Дорне на исходе дня, Шаен стояла у парапета в западной галерее — там, откуда была видна дорога. Бейлор нашёл её там. Он не искал намеренно, просто шёл и оказался рядом. Или шёл именно туда, но не стал себе в этом признаваться. — Дорога пустая, — сказал он вместо приветствия. — Пока, — отозвалась она. — Через три дня по ней пойдёт королевский эскорт. — И мы следом. — И мы следом. Они помолчали. Это было их обычное молчание — деловое, плотное, без неловкости. Потом Бейлор негромко произнёс, не глядя на неё, глядя на ту же пустую рыжую дорогу: — Шаен, я хочу сказать тебе кое-что. Не как предложение. Просто потому что это есть, и не сказать это было бы нечестно. Она не шевельнулась, ждала. — Я тебя люблю, — сказал он. — Это случилось не вчера и не на море. Я не могу точно сказать, когда. Но это так. — Пауза. — Ты можешь не отвечать. Я не прошу ответа. Просто сказал. Шаен смотрела на дорогу. Долго. Подбирала слова, ответить "я тоже" не могла — чувство внутри, ещё не было любовью; ответить "нет" — было бы ложью; любой ответ был бы неверным. Тогда она сделала единственное, что могло быть честным в данный момент — она взяла его за руку. Бейлор медленно выдохнул. Поднял взгляд на горизонт, где последняя полоска золота догорала над дорогой. Они стояли рядом — в тишине, не празднуя, без театра. Где-то в садах распевались первые ночные птицы. Фонтан шумел ровно и терпеливо, как шумит всё, что не зависит от человеческих решений. Водные Сады никогда не засыпали по-настоящему. Но в такие вечера, когда говорили правду и не торопились с ней, они позволяли себе просто быть. Медленно. Без посторонних.

***

Это случилось не сразу после совета — сразу было слишком много людей, слишком много движения, слишком много взглядов, которые искали Валлара и находили его именно тогда, когда он меньше всего этого хотел. Он ушёл после ужина. Не демонстративно, просто вышел, когда разговоры пошли по второму кругу и когда стало ясно, что никто его отсутствия не заметит. Так и оказался в том саду, где пальмы давали тень даже ночью, а фонтан журчал с настойчивостью, с которой журчат вещи, которым не нужно ничьего разрешения. Камешек он подобрал по дороге. Просто так. Рукам нужно было что-то делать. Левин появился минут через десять. Остановился на входе в сад, увидел Валлара, оценил ситуацию и вошёл. Сел на соседний бортик, оставив между ними пространство. — Я не помешаю? — спросил он. — Нет, — сказал Валлар. Они помолчали. Это было нормально — после похода на Песченик между ними молчание перестало быть неловким. Левин не торопил. Валлар не торопился. Ночные птицы в саду начали петь свои песни. Где-то в доме негромко смеялась Мирцелла, у неё был тот особый смех, который долетает сквозь стены и звучит как нечто живое и лёгкое одновременно. — Отец, кажется, счастлив, — сказал Валлар наконец. Не с обидой — просто констатация. — Давно его таким не видел. — Да, — согласился Левин. — Это хорошо, — сказал Валлар. — Я, правда, так думаю. А не говорю это, потому что надо. — Знаю, — сказал Левин. — Ты не из тех, кто говорит, что-то из принуждения. Валлар повертел камешек в пальцах. — Просто... — он начал и остановился. Начал снова: — Мать умерла восемь лет назад. Я знаю, что восемь лет — это много. Что жизнь продолжается. Что отец не должен быть один, только потому что я не могу себе представить, что в доме появится другой человек. — Пауза. — Всё это я знаю. Но знать и... чувствовать — разные вещи. — Разные, — подтвердил Левин. — Я не злюсь на неё, — сказал Валлар, и по тому, как он это сказал, было ясно: это важно, что не злится, это он проверил в себе отдельно и ответственно. — Шаен — правильный человек. Я видел, как она ведёт себя, как думает, как говорит с людьми. Она не притворяется и не играет. Это редкость. — Он помолчал. — Просто я не знаю, как быть рядом с ней. Как себя вести. Что это вообще значит — она будет в нашем доме. Как это выглядит. Левин слушал и не перебивал, не спешил закрыть паузу первым попавшимся словом. — Ты боишься, — произнёс он наконец, — что для тебя останется меньше места в жизни отца. Валлар не ответил сразу. Долго не отвечал. А фонтан журчал как прежде. — Да, — сказал он тихо. — Да, наверное. Я боюсь именно этого. — Он посмотрел на камешек. — Это звучит по-детски. — Нет, — возразил Левин. — Не по-детски. Это звучит по-человечески. Это страх, который есть у большинства людей, когда что-то меняется и когда они не знают, останется ли для них место в новом мире. — Он помолчал. — Я второй сын. Я всю жизнь смотрю на то, как родители смотрят на детей, и умею различать, где настоящее, а где нет. — Левин поднял взгляд. — Я видел, как твой отец смотрел на тебя. Когда ты вернулся с обозом. Когда вошёл в ворота, его лицо за долю секунды, прежде чем он успел сделать его обычным. — Пауза. — В таком лице не бывает «меньше». Валлар смотрел на него. — Ты так уверен? — спросил он. — Уверен, — сказал Левин. — Такие вещи не исчезают от того, что рядом появляется кто-то ещё. Если только это не случайный человек. — Он чуть пожал плечом. — Твой отец не из тех, кто окружает себя случайными людьми. Это ты и сам знаешь. Валлар кивнул медленно. — Знаю. — Тогда, — произнёс Левин осторожно, — может, стоит не гадать, а спросить его прямо, а не намёками и не через молчание. Просто прийти и сказать: вот что я чувствую, вот о чём я думаю, вот чего боюсь. — Он и так придёт, — сказал Валлар, и впервые за весь разговор в его голосе появилось что-то чуть теплее. — Он всегда приходит. Ему не нужно говорить — он чувствует, когда нужно. Это у него от рождения. — Тогда, — сказал Левин, — ему останется только услышать тебя в ответ. Это уже не так сложно. Валлар смотрел на него долго и с тем выражением глаз, с каким смотрят на человека, который сказал простое и правильное и которого за это хочется одновременно поблагодарить и слегка невзлюбить. — Ты умеешь это делать, — произнёс он. — Что именно? — Говорить то, что нужно. Без лишнего. Левин чуть усмехнулся. — Я младший, — сказал он. — Мы учимся говорить правильно, потому что лишнего нам никто не прощает. Валлар тоже усмехнулся, первый раз по-настоящему за весь вечер. Они помолчали ещё немного. Небо над Водными Садами было тёмным и плотным, с той особой дорнийской густотой, в которой звёзды не мерцают, а просто стоят — неподвижно, уверенно, как будто им некуда торопиться. — Левин, — сказал Валлар. — М? — То, что ты сказал тогда, у источника. Три месяца или полгода. — Он не смотрел на него, смотрел на звёзды. — Ты это серьёзно? — Серьёзно, — сказал Левин. — Я буду ждать, — сказал Валлар. — Я уже жду. Мне нужно было сказать это вслух. Левин не ответил словами. Он не отвёл взгляд первым и это было ответом, которого не нужно было записывать, чтобы запомнить. Их позвали к ночному чаю минут через двадцать. Они встали и пошли не торопясь, рядом, чуть ближе, чем ходят случайные люди, и чуть дальше, чем говорят о чём-то законченном. Ровно так, как ходят двое, у которых ещё не всё сказано, но уже есть о чём молчать вместе.

***

Это случилось на следующее утро. Рассвет в Водных Садах — это не то, что случается постепенно: здесь он приходит быстро, почти резко, как будто кто-то переворачивает кувшин со светом сразу, без предупреждения. Сначала темно — потом светло, и в промежутке несколько минут той особой синевы, которую не встретишь больше нигде. Бейлор вышел в сад в эту синеву. Он давно привык вставать раньше, чем нужно, потому что ночью всё равно не думается так хорошо, как думается на рассвете. Дейрон сидел у маленького фонтана в восточном углу — не у главного, парадного, а у того, который был просто фонтаном: небольшой, неказистый, с обломанным краем чаши, который никто не удосужился починить. Рядом росло апельсиновое дерево с тремя камнями у корней. Бейлор остановился, увидев племянника. — Отчего-то ощущение, что ты ждал меня, — произнес он. — Ждал, — подтвердил Дейрон. — Знал, что ты выйдешь сюда. — Он чуть улыбнулся. — Ты всегда приходишь на рассвете. Это уже можно считать привычкой, на которую можно рассчитывать. — Садись, — сказал юноша, хотя и сам уже сидел. Это вышло немного нелепо, но оба не обратили внимания. Бейлор сел напротив, на один из камней. — Говори. Дейрон помолчал. Не потому что не был готов — он готовился к этому разговору долго, слишком долго. Просто некоторые вещи требуют правильного начала. — Я обещал тебе рассказать о видении, — произнёс он наконец. — Том, которое было ещё в Гавани. Я сказал, что не расскажу, пока не будет контекста. Теперь он есть. — Продолжай, — Бейлор не хотел подгонять, лишь направить. Дейрон смотрел на воду в фонтане, на то, как она подсвечивается первым светом, ещё синим, ещё ненастоящим. — Я видел тебя на Железном троне, — сказал он ровно. — Мёртвого. Или почти — ты сидел прямо, но часть черепа была снесена. Правая сторона. — Он не повышал голоса, не смягчал. Говорил как человек, который давно отболел этим образом и теперь просто передаёт его как факт. — За троном была темнота — не просто темнота зала, а другая, живая. И из неё выходила змея. Огромная. Чёрная, с желтыми глазами, с вертикальным зрачком, как у кошки. Она обвивалась вокруг трона снизу и шипела — не на тебя, на кого-то у меня за спиной. На того, кого я не видел. Бейлор слушал. Лицо его было сдержанным, с тем выработанным спокойствием, которое вырабатывается за годы, когда приходится слушать плохие новости и не показывать, что это плохие новости. — А потом, — продолжил Дейрон, — змея изменилась. Не сразу, постепенно, как тает лёд, если смотреть достаточно долго. Она становилась меньше, тоньше, светлее. И превратилась в девушку. Я не видел её лица, оно было как через мутное стекло, через дым. Только силуэт, только то, что она стояла у трона и не боялась. — Он сделал паузу. — И пока она была рядом с тобой, ты возвращался к жизни. Медленно, как возвращается человек из очень глубокого сна, рана затягивалась, глаза принимали свой обычный оттенок и ты… дышал. Тишина. Бейлор не пошевелился. — Когда ты понял, кто она? — спросил он. — Здесь, — ответил Дейрон. — Не сразу как прибыли, нет. Сначала было ощущение — что-то знакомое, что-то, что я уже видел. Но не более того. — Он помолчал. — На том приёме, первом вечере. Когда она обернулась в зале и посмотрела в мою сторону. Одну секунду, один взгляд. И я понял не умом — сначала не умом. Просто сложилось картинка. Бейлор медленно кивнул. — Ты боялся говорить мне. — Боялся, — согласился Дейрон. — Не потому что сомневался в правильности, а потому что не знал, как ты примешь. Видение — это не приказ. Не предопределение. Это... вопрос, который боги задают через образы. Ответ на него ты даёшь сам, своими решениями. — Он поднял взгляд. — Я не хотел, чтобы ты принял решение из-за видения. Хотел, чтобы ты принял его потому, что это правильно. Для тебя. Бейлор смотрел на него долго. — Ты понимаешь, — произнёс он наконец, — что именно поэтому из тебя выйдет хороший человек. Дейрон не ожидал этого. Секунду смотрел на дядю, не найдя ответа. — Именно поэтому, — повторил Бейлор. — Потому что ты понимаешь разницу между информацией, которая помогает, и информацией, которая подменяет собственное решение человека. Это редкое понимание. У большинства людей его нет. — Он помолчал. — Благодарю тебя. — За видение? — За то, как ты с ним обошёлся. — Мне снился твой мёртвый облик двенадцать раз. — Тихо. Ровно. — Это было не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы я боялся закрывать глаза. Я не говорил никому. Сильве говорил, она единственная. Но больше — никому. — Двенадцать раз, — повторил Бейлор. — Двенадцать. Несколько секунд Бейлор смотрел на племянника с тем выражением, с каким смотрят, когда понимают, что человек нёс что-то очень тяжёлое и нёс молча. — Ты не должен был нести это один, — произнёс он. — Должен был, — возразил Дейрон спокойно. — Иначе это давило бы на тебя. А ты должен был действовать свободно. — Всё равно, — сказал Бейлор. — Это слишком много для одного человека. — Сильва была рядом. — Хорошо, что была. Они помолчали немного. Рассвет к этому времени уже перестал быть синим — стал серебряным, почти белым, и апельсиновое дерево рядом с фонтаном начало отбрасывать первую, ещё плоскую тень. — Дядя Бейлор, — позвал Дейрон. — Да? — Она согласилась не из-за видения. Ты понимаешь это? — Понимаю. — Она выбрала потому, что выбрала. Не потому что так сказал провидец, не потому что кто-то направил её. Всё, что она делала — это было её решением. — Дейрон смотрел на дядю. — Видение показало мне возможность. Вы двое сделали её настоящей. Бейлор кивнул неторопливо, принимая слова, которые хочется запомнить. — Значит, это важно, — сказал он наконец. — Очень, — сказал Дейрон. Солнце вышло окончательно. Водные Сады проснулись: где-то упал засов, где-то заговорили негромко, где-то зашаркали шаги по камню. Бейлор встал. Постоял секунду, глядя на воду в фонтане. — Когда-нибудь, — произнёс он, — когда всё это кончится и у нас будет время просто жить, я скажу тебе, что ты для меня значишь. По-настоящему скажу, со всеми словами. Дейрон встал следом. — Я знаю, — сказал он. Они пошли в дом. Солнце за спиной росло, и тени их становились всё длиннее по камням сада — два человека, которые понимали друг друга без лишних слов, и это было редкостью, и оба это ценили, и никто из них не говорил об этом вслух, что само по себе было доказательством правоты.

***

Это случилось под вечер, в тот промежуток между ужином и ночью, когда дневные разговоры уже отзвучали, а ночные ещё не начались, и дом стоит в коротком затишье. Бейлор знал, где будет сын. Не потому что следил, просто потому что знал Валлара. Конюшня была для него тем, чем для других людей бывает берег или верхушка башни: место, куда уходишь не за советом и не за компанией, а за тишиной, в которой можно думать. Серый конь,на котором Валлар приехал из Гавани и у которого так и не появилось имени, потому что Валлар называл его просто «ты» — стоял в деннике и жевал с видом существа, которому нет дела до человеческих сложностей. Валлар чесал его за ухом и смотрел в никуда. — Давно здесь? — спросил Бейлор. — Нет, — сказал Валлар. — Только пришёл. — Врёшь. Валлар усмехнулся чуть, краем рта. — Полчаса, — признал он. Бейлор встал рядом и протянул руку к морде коня, тот обнюхал, не нашёл ничего интересного и вернулся к своему жеванию. — Я хочу сказать тебе кое-что, — произнёс Бейлор. — Не спрашивать. Не объяснять своё решение — оно принято, и менять его я не собираюсь. Просто сказать. Потому что ты мой сын и потому что ты имеешь право знать, что я думаю. Валлар не ответил, но перестал смотреть в никуда и посмотрел на отца — внимательно, как смотрят, когда собираются слушать по-настоящему. — Шаен не заменит тебе мать, — сказал Бейлор. — Это невозможно, не потому что она хуже или лучше, а потому что это другой человек. Другое место. Она не вместо, а рядом. — Он помолчал, глядя на коня. — Твоя мать... она занимает своё место. Навсегда. Это место не освободилось и не освободится. Никакая другая женщина не войдёт туда и не потеснит то, что там есть. Это не работает так. Валлар молчал. — Я понимаю, что в голове это звучит правильно, а в жизни — иначе, — продолжил Бейлор. — Что когда приходит новый человек, то всё равно что-то меняется, и это страшно. Что дом будет другим, что будут моменты, когда ты не будешь знать, как себя вести, что сказать, куда смотреть. — Пауза. — Это нормально. Я не прошу тебя принять всё сразу и сделать вид, что это легко. Прошу только одного — дать нам всем время. — А если не получится? — спросил Валлар тихо. — Если я так и не смогу? — Тогда мы поговорим, — сказал Бейлор. — И ещё поговорим. И ещё — столько, сколько нужно. Я никуда не уйду от этого разговора, Валлар. Ни от этого, ни от любого другого. Валлар долго молчал. Конь жевал. За стеной конюшни что-то шумело — кто-то нёс воду, и вёдра постукивали о камень. — Ты боялся? — спросил Валлар наконец. Бейлор не удивился вопросу. Подумал честно, не торопясь с ответом. — Боялся, — сказал он. — Привязываться — это всегда риск. Я знаю это лучше, чем хотел бы. — Он остановился на секунду. — Но я понял кое-что. Не вчера и не в Дорне, а раньше, просто сформулировал здесь. Отказываться от жизни, потому что в ней возможна боль — это тоже выбор. И он стоит ровно столько, сколько стоит всё, от чего ты отказался. Валлар медленно кивнул, как кивают над чем-то тяжёлым. — Она точно не будет пытаться? — спросил он. — Стать мне матерью? — Нет, — сказал Бейлор. — Она не из тех, кто стремится на чужое место. Это ей не нужно. — Он посмотрел на сына прямо. — Она умеет уважать то, что есть. Это одно из первых, что я в ней понял. Валлар снова замолчал. Потом произнёс — медленно, как произносят то, что нужно сказать вслух, чтобы самому услышать: — Я рад, что ты счастлив. Это не просто слова. Я несколько лет наблюдал, как тебя нет дома — не потому что уехал, а потому что даже когда был дома, тебя не было. и это так. — Он посмотрел на отца. — А потом ты приехал сюда, и что-то изменилось. Я видел. Не сразу понял что, потом понял. — Пауза. — Я рад, честно. Бейлор смотрел на сына, на это лицо, молодое и упрямое и такое знакомое, что порой казалось странным, что оно не его собственное, и испытал то, что не умел называть точным словом, но что узнавал всегда: тяжёлое, тёплое, конкретное. — Ты никуда не денешься из моей жизни, — произнёс он. — Ни сейчас, ни потом. Ни когда женишься, а ты женишься, рано или поздно. Ни когда у тебя будут дети. Ни через двадцать лет. — Он сделал паузу. — Слышишь? — Слышу, — сказал Валлар. — Хорошо. — Левин сказал то же самое, — произнёс Валлар неожиданно. — Что у тебя в лице нет «меньше». Что он видел, как ты смотрел, когда я вернулся. — Левин — наблюдательный человек, — сказал Бейлор. — Очень, — согласился Валлар. Что-то в воздухе между ними сдвинулось, стало легче. Не потому что всё было решено, а потому что то, что мешало дышать, было наконец произнесено вслух и оказалось меньше, чем казалось в темноте. Бейлор положил руку Валлару на плечо — коротко, как всегда. Валлар накрыл её своей — тоже коротко, тоже как всегда. Ровно столько, сколько нужно. — Матариса нужно известить, — произнёс Валлар через секунду. — Он в Цитадели и ничего не знает. Я напишу ему сам, если ты не против. — Буду благодарен, — сказал Бейлор. — Он обрадуется, — сказал Валлар. — Матарис всегда говорил, что ты слишком серьёзный. Что тебе нужен кто-то, кто не даст тебе засохнуть. Бейлор посмотрел на сына. — Он так и сказал? — Слово в слово, — подтвердил Валлар без тени улыбки. — В прошлом году. За ужином. — Засохнуть, — задумчиво повторил Бейлор. — Именно. Пауза. — Умный мальчик, — произнёс Бейлор наконец. И тут Валлар засмеялся — по-настоящему, без натяжки, тем коротким смехом, который бывает только тогда, когда внутри наконец отпустило что-то, что давно держало. Конь покосился на него с видом существа, в чьём мире смех является необъяснимым и несколько беспокоящим явлением. Они вышли из конюшни вместе в сумерки, в тихий тёплый воздух Водных Садов, в фонтанный шум и запах апельсина, и пошли в дом. Рядом. Плечом к плечу. Так, как ходят отец и сын, у которых ещё много времени впереди и которые оба об этом знают.