Часть 42

Глава 42: Остатки  Текст главы Дыхание Эрена не нормализовалось даже после лекарства. Первым это заметил Леви. Не очевидные детали. Не вздымающаяся и опадающая грудная клетка, не легкая испарина на висках, не то, как из-за истощения лицо стало более резким, молодым и в то же время каким-то изможденным. Все это не требовало особого внимания. Любой медик с нормальным зрением мог бы перечислить их. Нет, внимание Леви привлекла именно эта непоследовательность. Дыхание должно было стать более глубоким, когда Эрен наконец погрузился в сон. Оно должно было выровняться, обрести ритм, перестать быть прерывистым из-за остаточного напряжения. Но этого не произошло. Дыхание сбилось. Выровнялось. Снова сбилось. Тело казалось неподвижным, но эта неподвижность была неправильной. Эрен скорее сдерживал дыхание, чем дышал. Леви сидел в кресле у кровати и смотрел на повторяющийся узор. Он не собирался оставаться. Именно такую версию событий он продумал, пока шел за медиками через двор: убедиться, что мальчишка добрался до лазарета и не упал в обморок, проверить, что врачи осмотрели его, убедиться, что он не пытается сбежать, и только потом уходить. Практично. Ограниченно. Сделано. Вместо этого он сел на стул и больше не вставал. В лазарете был свой распорядок дня. Он отличался от распорядка в остальной части штаба. Даже в сумерках, даже при тусклом свете ламп, горевшем вдоль стен, в комнате царил ритм, отличный от того, что царил в остальной части комплекса. Шелест ткани. Где-то капает вода в таз. Из-за другой занавески доносится кашель. Приглушенный звон убираемых инструментов. Все тише, но не спокойнее. Просто тише. Эрен лежал на узком матрасе, одна его рука была согнута в локте и прижата к груди, а другая свободно свисала в сторону, как будто тело пыталось принять три разных положения, но ни одно из них не было удобным. Даже во сне он был напряжен. В челюсти. В плече. В пальцах, которые то хватались за простыню, то отпускали ее, как будто какая-то его часть была готова проснуться от малейшего неверного движения. Хуже, чем я ожидал. Леви сразу не понравилась эта оценка. Он слегка поерзал в кресле. Лодыжка протестующе дернулась, а затем вернулась в привычное состояние, вызвав лишь легкое раздражение. Врач сказал, что успокоительное подействует быстро. Так и случилось. Это тоже было заметно. Опустошенность во взгляде. Тяжесть в конечностях. Тело наконец смирилось с неподвижностью, потому что у него больше не осталось сил сопротивляться. И все же даже в этом вынужденном сне чувствовалось напряжение. Взгляд Леви снова скользнул по деталям. Не выспался. Недостаточно еды. Слишком много трансформаций. Слишком сильное напряжение в поле. Этот юный идиот думал, что сможет справиться с горем, если будет вгрызаться в пол и называть это дисциплиной. Губы Леви сжались. В комнате стояла тишина. Затем дыхание Эрена изменилось. Не постепенно. Резко. Ритм сбился: один вдох получился слишком глубоким, а следующий — слишком быстрым. Его пальцы крепко вцепились в простыню. Плечо, к которому был ближе всего Леви, напряглось. Из его груди вырвалось слово — слишком тихое, чтобы его можно было разобрать, — и оно прозвучало как сдавленный стон. Леви слегка выпрямился в кресле. Он знал, что последует дальше. Кошмар. Это не догадка. Это факт. Голова Эрена резко повернулась на подушке. — Прекрати... — Слово прозвучало сдавленно. Скорее выдох, чем голос. Леви не шелохнулся. Еще один выдох. Неправильно. Слишком быстро. — Не надо... — Рука, сжимавшая простыню, сжала ее еще сильнее. Казалось, все его тело напряглось в ответ на что-то невидимое, как будто то, что видел его разум, проникло сквозь сон и сковало мышцы. Леви повидал достаточно людей, которые просыпались после военных снов, и научился распознавать момент, когда вот-вот наступит пробуждение. Сначала меняется тело. Дыхание. Пульс. Напряжение. Затем начинается борьба со сном, когда человек пытается проснуться. Эрен сильно ударил по этой точке. Он резко выпрямился, одной рукой судорожно вцепившись в матрас, а другая все еще была зажата в скомканной ткани. Дыхание перехватило так, что стало больно даже слышать его. Его глаза были открыты, но он был не здесь. Не совсем здесь. Где-то между кроватью и тем, что ждало его во сне. Леви заговорил, прежде чем паника успела взять верх. «Ты очнулся». Эрен резко повернул голову на голос. За этим последовало узнавание. Мгновенное. А за ним — контроль. Леви наблюдал за происходящим в режиме реального времени: смятение улеглось, шок отступил, плечи напряглись, дыхание стало прерывистым, а не ровным. Несмотря на это — несмотря на бледное лицо, мокрые волосы и заметную дрожь во всем теле, — первым его порывом было вернуть все на свои места. “…Да.” Пауза. Затем, уже более осторожно: “…Сэр.” Слишком официально. Леви тут же почувствовал раздражение. “Вы кричали.” Эрен отвернулся. Движение было достаточно быстрым, чтобы его можно было списать на рефлекс. “Ничего такого не было.” “Нет, — сказал Леви. — Было.” Эрен сглотнул, и это было заметно по движению его кадыка. “Я сказал, что все улажено.” Леви посмотрел на него. Вблизи усталость была заметна еще сильнее. Тени под глазами, осунувшееся лицо, напряженные губы. Даже голос звучал изможденно, как будто тело уже давно перестало издавать чистые звуки, но он все равно пытался их воспроизвести. «Ты называешь это улаженным». Молчание. Эрен не ответил. Леви подождал еще секунду. «Ты не спишь». Ответа нет. «Ты почти ничего не ешь». По-прежнему тишина. Теперь мальчишка смотрел куда-то поверх плеча Леви, не глядя ни на комнату, ни на него. Намеренное избегание. Леви это не нравилось почти так же сильно, как открытое неповиновение. — Я в порядке, — наконец сказал Эрен. Леви тут же ответил: — Хватит так говорить. — Вот так. Он заметил это по тому, как Эрен на мгновение стиснул зубы, а его рука, не зажатая простыней, дернулась и снова замерла. Леви слегка откинулся на спинку стула, чтобы сохранить осанку, но при этом не скрывать нарастающее раздражение. «Ты измотан. Ты на взводе. И с каждым днем напрягаешься все сильнее, как будто это что-то исправит». «Все под контролем». «Нет, не под контролем». Ответ прозвучал резко. Взгляд Эрена наконец-то метнулся в его сторону, и Леви увидел в нем гнев, который не исчез, а, возможно, усилился из-за истощения, потому что у тела больше не было сил его скрывать. Леви выдержал его взгляд. «Так что перестань врать». «Я не вру». «Тогда объясни». Повисла пауза. Настоящая. Эрен застыл, и в этой тишине Леви увидел, что вопрос попал в цель, куда более меткую, чем предыдущие реплики. Хорошо. Пусть так. Проблема этого сопляка была не в том, что ему не хватало чувств. А в том, что он относился к чувствам как к вражескому формированию — к чему-то, что нужно обойти, подавить или проигнорировать. Он был плох во всех трех аспектах. «Тут нечего объяснять», — сказал Эрен. Леви помрачнел. «Тогда почему ты бредишь во сне?» Это был удар. Сильный. Он сразу понял, что произошло, потому что лицо Эрена изменилось раньше, чем он сам успел среагировать. Что-то мимолетное, неуловимое, слишком близкое к унижению и гневу, нахлынувшее разом. «Я сказал, что это не имеет значения». «Имеет, если это влияет на твои суждения». «С моими суждениями все в порядке». «Ты чуть не упал в обморок на ринге». Эта фраза прозвучала как удар клинка, нашедшего брешь, которую он искал. Плечо Эрена едва заметно дернулось. Едва заметно. Хватит. «Я пришел в себя», — сказал он. «Дело не в этом». Леви услышал резкость в собственном голосе и не стал ее скрывать. Хорошо. Может быть, сила сделает то, чего не смогла сделать тишина за всю эту неделю.  «Ты загоняешь себя в угол, потому что не знаешь, что с этим делать». Последовавшее за этим молчание изменилось. Он увидел, как Эрен услышал эти слова. Увидел, как все его тело напряглось, а не расслабилось. «Что делать». Вот оно. Леви сразу понял, что подошел слишком близко к сути происходящего, но у него не было слов, чтобы сделать следующий шаг. Усталость. Гнев. Чувство вины. Горе. Все это. И ничего из этого. Что именно он должен был сказать в такой обстановке, чтобы это не прозвучало как обвинение и не оскорбило их обоих, если он попытается проявить мягкость? «Ты прекрасно знаешь, что именно», — сказал он. Слишком расплывчато. Слишком поздно. Лицо Эрена стало еще холоднее. «Если тебе есть что сказать, — произнес он, чеканя каждое слово и стараясь не выдать враждебности, — скажи». «Я только что сказал». «Нет, — Эрен смотрел на него в упор, несмотря на усталость, и это впечатлило бы Леви при других обстоятельствах. — Не сказал». Леви почувствовал, что его терпение на исходе. «Ты думаешь, что упорство все компенсирует». Вот. Не слово. Не прямая реплика. Подразумеваемый посыл, который Эрен либо подхватит, либо оставит без внимания. Эрен подхватил. Леви увидел это по сузившимся зрачкам и по тому, как он на долю секунды замер, прежде чем ответить. «…Компенсирует что?» Опасный вопрос. Леви мог бы на него ответить. Можно было бы сказать «за упокой» и посмотреть, как далеко разлетится комната. Но вместо этого он пошел туда, где, как он знал, еще мог стоять на ногах. «Ты не в себе». Эрен поджал губы. «Понял». «Нет. Не понял». Леви повысил голос. «Отвечай на вопрос». «Вопроса не было». Вот оно снова — эта сводящая с ума точность, которую Эрен начал использовать как защиту. Достаточно формальный тон, чтобы избежать прямого неповиновения. Достаточно неправильный, чтобы каждое предложение воспринималось как вызов. Леви слегка наклонился вперед. «Тогда начинай говорить». Это остановило Эрена эффективнее, чем что-либо другое. На секунду боль на его лице стала заметнее, чем гнев. Быстро. Исчезла почти сразу. «Мне нечего сказать». «Так не пойдет». «Для меня пойдет». «Нет, — сказал Леви. — Не пойдет». Глаза Эрена сверкнули. «Не тебе решать». Леви переступил черту так быстро, что почти не заметил этого. Почти. Он откинулся на спинку стула, контролируя каждое движение, потому что все остальное в комнате перестало быть таким же контролируемым. «Я решаю, когда это влияет на твою способность функционировать». «Я функционирую». «Едва ли». Между ними повисла тишина. Она длилась два вдоха. Затем Эрен сказал уже тише: «Тогда я все исправлю». «Это не то, что можно исправить, загоняя себя до смерти». Эрен посмотрел на него. Что-то грубое, измученное и уродливое промелькнуло в его лице, прежде чем он смог облечь свои мысли в слова. «У тебя получилось.» Фраза прозвучала резче, чем можно было бы ожидать. Полсекунды Леви просто смотрел на него. Судя по выражению лица, этот сопляк сожалел о своих словах и говорил их от чистого сердца, что было даже хуже, чем если бы он просто выбрал подходящую фразу. «Ты не понимаешь, о чем говоришь», — сказал Леви. «Тогда перестань делать вид, что знаешь, с чем я имею дело». Вот. Вот оно. Это не вся правда. Даже близко нет. Но этого достаточно, чтобы понять, что будет дальше. Тогда Леви мог бы надавить сильнее. Он это понимал. Мог бы принять вызов, прорвать оборону одну за другой, а при необходимости силой затащить настоящего человека в комнату. Он был силен в том, что касалось силы. Но в том, что касалось того, во что это превращалось, он был совершенно не силен — и, по сути, совершенно не подходил для этого. Он смотрел на Эрена, на его явную усталость, скованность, глупую гордость, на очевидные увечья — все это было так тесно переплетено, что мальчик уже не мог понять, где заканчивается одно и начинается другое. Затем он сказал, потому что, судя по всему, в разговоре не осталось изящных способов уйти от темы: «Иди поспи». Эрен коротко хохотнул. Коротко. Пусто. Настолько горько, что в комнате остался привкус горечи. «Ты не обязан оставаться». Леви вскочил на ноги, не успев до конца принять решение. Стул скрипнул по полу. «…Нет», — сказал он. Даже для него самого ответ прозвучал неправильно. Не «да». Тоже не совсем отказ.  Он не стал уточнять. Вместо этого он сказал, еще холоднее, чем раньше, потому что холод — это та территория, на которой он все еще чувствовал себя уверенно: «В следующий раз, когда я скажу тебе остановиться, ты остановишься». Эрен отвел взгляд. «Да, капитан». Все еще неправильно. Все еще формально, но так, что эта формальность звучит скорее как отказ, чем как подчинение. Леви задержался там на секунду дольше, чем следовало, и понял, что, если он задержится еще на минуту, разговор либо пойдет по кругу, либо примет такое направление, которое он не сможет контролировать. И он ушел. --- Коридор за пределами лазарета казался слишком узким. Леви шел по коридору достаточно быстро, так что лодыжка заныла, но он не обращал на это внимания, как и на все остальное в то утро. Лампы вдоль стены отбрасывали на камень тусклый неровный свет. Мимо него прошла медсестра со свежими бинтами и, не дожидаясь разрешения, прижалась к стене. Где-то в дальнем конце коридора во сне забормотал пациент. Леви добрался до лестницы, преодолел ее за два шага, несмотря на боль в лодыжке, и продолжил путь. Раздражение жгло его изнутри. И не просто раздражение. Бесполезное раздражение. Такое, какое возникает, когда ситуация не поддается привычным способам решения, а потом еще и остается неразрешенной, несмотря на то, что он уже потратил на нее время. Он вышел в коридор перед кабинетом Эрвина и, не постучав, открыл дверь. Эрвин оторвался от отчета, который держал в руках. В комнате было светлее, чем в кабинете Леви, несмотря на поздний час горела одна лампа, а на столе по-прежнему лежали аккуратные стопки карт, сводки о потерях, отчеты о снабжении, обновленные прогнозы маршрута. Выражение лица командира слегка изменилось, когда он увидел Леви и заметил, с какой скоростью тот вошел. — Ну что ж, неплохо получилось. Леви захлопнул за собой дверь сильнее, чем следовало. — С меня хватит. Эрвин отложил газету. На секунду воцарилась тишина. Затем, поскольку он был Эрвином и, очевидно, не мог упустить возможность сохранить раздражающее спокойствие, в отличие от других, он сказал: «Уточните, пожалуйста». Леви уставился на него. «Лазарет. Эрен. Все эти ужасные обстоятельства». «А, — сказал Эрвин. — Это». Леви пересек комнату, остановился в двух шагах от стола, но передумал и пошел дальше, повернув к окну, словно потребность в движении еще не полностью покинула его. «Он замыкается, как только вы приближаетесь к сути чего бы то ни было, — сказал он. — Если давить на него слабо, он ничего не говорит. Если давить слишком сильно, он слышит обвинение в каждом предложении. Он не высыпается, недоедает, нестабилен, но при этом у него хватает сил, чтобы превратить вежливость в неповиновение». Эрвин слушал, не перебивая. Так ему было легче продолжать. «Я говорю ему, чтобы он перестал врать, а он отвечает, что все под контролем. Я говорю ему, что он измотан, а он отвечает, что в порядке. Я пытаюсь заставить его сказать хоть что-то по-честному, а он снова начинает сыпать званиями, формальными ответами и этим нелепым «сэр» через слово, как будто из хороших манер можно построить стену». Эрвин сложил руки на груди. «И это тебя беспокоит». Леви повернулся. «Да». «Почему?» Леви поджал губы. «Потому что это бессмысленно». Выражение лица Эрвина не изменилось. Леви знал этот взгляд. Он его ненавидел. Но все равно продолжил. «Потому что все это не там, где нужно. Потому что он настолько травмирован, что нуждается в исправлении, но слишком упрям, чтобы принять его. Потому что каждый раз, когда я подбираюсь к сути проблемы, он реагирует так, будто я его режу, вместо того чтобы попытаться остановить его, пока он не усугубил ситуацию». Вот так. Не очень удачно сформулировано. Но все равно верно. Эрвин разглядывал его слишком долго. — Возможно, — сказал он, — ты не тот человек, который сейчас может им управлять. Леви замер. Командир продолжил тем же мягким тоном. «Хэнг уже руководит экспериментами. Они разбираются в переменных лучше, чем кто-либо другой. Если проблема в том, что он вмешивается в работу, а не эффективно руководит, то его временное отстранение не будет чем-то из ряда вон выходящим». С таким же успехом он мог бы предложить отрубить Леви руку и назвать это мерой для повышения эффективности. «Нет». Слово вырвалось прежде, чем он успел его обдумать. Прямолинейно. Не раздумывая. Достаточно жестко, чтобы даже Леви услышал в его голосе то, что он не хотел показывать. Эрвин тоже это услышал. Это было очевидно. Он никак это не прокомментировал. И это было еще хуже. Леви почувствовал, что ответ все еще витает в воздухе, и это его мгновенно разозлило. Не сам отказ. А скорость. Сила. То, что он ответил «нет» без малейших колебаний, как если бы речь шла о тактической невозможности. Он первым отвел взгляд. В окне виднелся лишь темный двор и слабое мерцание фонарей внизу. Ничего полезного в этом не было. Голос Эрвина звучал так же ровно, как и прежде. — Ты быстро ответил. Леви цокнул языком. — Я знаю. — И... — И что? Эрвин снова дал тишине сделать свое дело. Леви ненавидел себя за то, что это сработало. Он скрестил руки на груди и уставился на темное окно. — Ханджи. Мысль должна была быть практичной. Хандж уже был знаком с экспериментами. У Ханджа хватало терпения на то, чтобы мириться со странным поведением, любопытства, чтобы интересоваться сложными темами, и упорства, чтобы продолжать ковыряться в ране, пока она не откроется или не укусит его. На бумаге переименование имело смысл. Но Леви по-прежнему этого не хотел. Этот факт был до смешного прост, и поэтому отмахнуться от него было сложнее, чем от чего-то более сложного. Нет. Ответ прозвучал снова, на этот раз тише, но не менее уверенно. Нет. Не потому, что Хандж плохо с ним обращался. Не потому, что командиру не хватало полномочий. Не потому, что субординация требовала защитить гордость Леви от возможного позора. Что-то другое. Что-то гораздо менее опрятное. Леви не любил неопрятность. Эрвин наблюдал за ним с тем терпением, которое обычно приберегают для расстановки артиллерии и общения с трудными подчиненными. Наконец Леви сказал: «Я за него отвечаю». Это была правда. Но этого было недостаточно. Эрвин не стал возражать. «Никто и не предлагал другого». Леви стиснул зубы. «Вы предложили перевести его в другое подразделение». «Я предложил один из вариантов». «Это неприемлемо». Уголок рта Эрвина едва заметно дрогнул. Леви заметил это и снова почувствовал, как его охватывает гнев, но на этот раз не такой сильный. Да, раздражение никуда не делось. Но под ним теперь скрывалось нечто, что было сложнее назвать и потому еще более оскорбительное. Он отвернулся от окна. «Все не так просто». Брови Эрвина приподнялись на полсантиметра. «Тогда усложните». Леви резко выдохнул через нос. В комнате было слишком жарко. Или, может быть, это просто остатки его собственного раздражения, которые не давали ему уйти молча. «Он по-разному реагирует на Ханге, — сказал он. — Он по-разному реагирует на тебя. Черт, он по-разному реагирует на Армина. Я говорю ему остановиться, и он слышит приказ. Я настаиваю на честности, и он слышит обвинение. Я отстраняюсь, и он решает, что это что-то значит. Я появляюсь, и ему становится хуже, прежде чем ему становится лучше». Эрвин ничего не ответил. Леви услышал свой собственный голос, который звучал все более отрывисто, потому что молчать стало невыносимо. «А когда он замыкается в себе, то делает это так, что половина присутствующих думает, будто он подчиняется, в то время как другая половина понимает, что он вот-вот скажет что-то, о чем потом пожалеет». «Звучит знакомо». Леви резко посмотрел на него. Эрвин, как и следовало ожидать, не обратил на это внимания. Леви тихо цокнул языком. «Я для этого не создан». Вот. Наконец-то. В этой фразе достаточно честности, чтобы она могла показаться оскорбительной. Эрвин воспринял ее с возмутительным спокойствием. «Для чего именно?» Леви невесело рассмеялся. — Всё. — Лазарет. — Да. — Поле. — Да. — Эмоциональная составляющая. Леви уставился на него. — Одна эта фраза должна лишить вас права продолжать этот разговор. Эрвин проигнорировал его слова. «Вы способны командовать в стрессовых ситуациях. Вы способны вносить коррективы. Вы способны поддерживать жизнь в нестабильных людях до тех пор, пока они снова не станут полезными». Пауза. «Однако вы не слишком подходите для того, чтобы разговаривать с ними, пока они нестабильны». Леви поджал губы. «Наконец-то. Точность». «И все же, — мягко сказал Эрвин, — вы возражали против того, чтобы передать его кому-то более подходящему». Леви почувствовал, как ответ готов сорваться с его губ, прежде чем он успеет его обдумать. «Он воспринял бы это как увольнение». В комнате воцарилась тишина. Вот. Еще одна честная мысль. Хуже, чем в прошлый раз. Эрвин не шелохнулся. Не смягчился. К счастью, он не выглядел сочувствующим. Если бы это было так, Леви бы ушел.  Вместо этого командир лишь сказал: «А если бы он ошибался?» Леви посмотрел на него. Долгую секунду они молчали. Затем Леви произнес — тише, чем когда-либо с тех пор, как вошел в комнату: «Не знаю.» Это признание далось ему с трудом. Но он все равно продолжил. — И в этом, — сказал он, и раздражение снова зазвучало в его голосе, словно пытаясь вернуться, — и заключается проблема. Эрвин слегка откинулся на спинку стула, стараясь не задеть ушибленные ребра. — Да, — сказал он. — В этом. Леви посмотрел на стол. На отчеты. На булавки, все еще отмечающие на карте лес, от которого теперь остались лишь воспоминания, бумажная волокита и разрушения, причиненные людьми. Когда он снова заговорил, гнев никуда не делся. Он лишь принял другую форму. «Он сказал, что мне это помогло».” Взгляд Эрвина стал чуть более пронзительным. Леви поджал губы. «Как будто он знает что-то о том, что сработало для меня. Как будто это... — он сделал короткий раздраженный жест рукой, указывая на Эрена, лазарет, поле боя, всю эту жалкую картину последней недели, — это дисциплина, а не саморазрушение с более правильной осанкой». “И ты сказал ему”. “Что он разрывал себя на части. Да”. “И”. Леви ничего не сказал. Эрвин ждал. Леви снова отвел взгляд, затем, наконец, пробормотал: “Это не помогло”. “Нет”. Это спокойное согласие едва не заработало нож. Вместо этого Леви потер переносицу и с внезапной неприятной ясностью почувствовал, насколько он на самом деле устал. Вся ситуация была неправильной. Это была самая простая из доступных истин. Неправильно в полевых условиях. Неправильно в лазарете. Неправильно в том смысле, что Эрен все слышал из-за ранения, а Леви все пытался перевести разговор на командный язык, потому что командный был единственным языком, который, как он надеялся, не подведет. Он был неправ и в том, что с такой готовностью отверг возможность переназначения. Нет. Это слово по-прежнему имело для него большее значение, чем здравый смысл. Он ненавидел это. Теперь Эрвин говорил тише. — Тебе не нужно решать его судьбу сегодня. Леви опустил руку. — Это великодушно с твоей стороны. — Это практично. — Это еще хуже. Эрвин воспринял оскорбление как есть. «Что вам действительно нужно, — сказал он, — так это решить, собираетесь ли вы и дальше относиться к этому как к дисциплинарному нарушению». Леви посмотрел на него. «Это не дисциплинарное нарушение». «Не совсем, нет». Леви коротко выдохнул. Вот оно снова: Эрвин понимает его ровно настолько, чтобы аргументы казались бесполезными. Он в последний раз повернулся к окну. Темный двор. Свет фонаря. Штаб погружался в поздний вечер, наполненный звуками, которые доносились слишком издалека, чтобы их можно было различить.  Наконец Леви сказал: «Я не отдам его Ханге». Эрвин кивнул. «Я так и понял». Леви поджал губы. «Я все еще не в восторге от этого разговора». «Это, — сказал Эрвин, возвращаясь к отчету на столе, — самое разумное, что ты сказал с тех пор, как вошел». Леви секунду смотрел на него. Затем повернулся к двери. Его рука уже лежала на ручке двери, когда Эрвин, не поднимая глаз, добавил: «Попробуй завтра». Леви ничего не ответил. Он ушел до того, как командир решил во второй раз попытаться ему помочь.