Семейные ценности.

Кабинет Сириуса Уайта занимал самый дальний угол второго этажа — это была самая просторная, но и самая холодная комната в доме. Сейчас в ней было двое. Сириус неспешно протирал лезвие ножа, удаляя засохшую кровь, и его движения были пугающе методичными. Юзефа стояла у панорамного окна, любуясь ночным пейзажем. На часах глубокая ночь, ее сын полуживой лежал в своей комнате без сознания, ее муж только что чуть не убил этого самого сына, а она сама, абсолютно спокойная, смотрела в окно, разглядывая знакомые очертания двора в кромешной тьме. — Не думал, что это уже слишком? – неожиданно поинтересовалась Юзефа, все также смотря в окно. — "Слишком", что? – Сириус оторвал взгляд от ножа и поднял его на супругу. — Ну... – она многозначительно обвела взглядом нож в руках мужчины, а после кивнула на подсохшие пятна крови на полу. Сириус мгновенно помрачнел. Поднявшись на ноги, он отложил нож на стол и подошел ближе к жене, беря ее подбородок и чуть приподнимая на себя. — То есть, по-твоему, надо было спустить ему это с рук? — голос стал ледяным, хват на подбородке усилился. — А что будет дальше, если я буду ему все прощать? Дома будет сутками не появляться? Юзефа поморщилась и, не без труда, но убрала руку мужа от себя, делая шаг назад. — "По-моему", – она изобразила кавычки руками, — надо было не доводить собственного сына до такого состояния. Перед глазами матери вмиг всплыли совсем свежие воспоминания. Ее родной сын, без сил, лежит на полу, по его щекам непроизвольно катятся слезы. Сириус нависает над ним с ножом в руках. Бинты, что были на парне, валяются где-то под ним, а по рукам стекают алые струйки крови от новых порезов и не до конца заживших старых. В глазах монументом встала картина, когда Лукас переводит взгляд на мать, а в его глазах читается мольба о помощи, немая, но искренняя. Сириус отрицательно качает головой. — Он мне не сын, не забывай. — Ты сам настоял оставить его! — более резко сказала женщина. — Для чего, если ты так его ненавидишь? Мужчина усмехнулся, его взгляд оставался пустым и холодным. — Он сам вынуждает меня. Он неуправляемый, Юзефа. Как ты не поймешь? Когда ты была беременна, я не мог знать, что Лукас родится с таким... гнилым характером. Но теперь он — мой проект. И я закончу его до конца.

***

Следующее утро началось так же, как и сотни предыдущих. Кое-как разомкнув опухшие веки, Лукас выдавил глухой, утробный хрип — нечто среднее между стоном и мычанием — и медленно сел на постели. Каждое движение отзывалось тупой, ломящей болью во всём теле. Предплечья полыхали адским огнем, а в висках пульсировало так, словно туда методично заколачивали гвозди. На тумбочке у кровати он обнаружил спасительный стакан воды с ещё не растаявшими кубиками льда и блистер сильного обезболивающего. Из груди парня вырвался тихий, дрожащий вздох облегчения. О нем вспомнили. О нем позаботились. Или... это просто попытка заглушить вину? Спустя десять минут в дверь негромко постучали. — Уже проснулся? — тихо спросила Юзефа, аккуратно заходя в комнату и прикрывая за собой дверь. Лукас слабо кивнул и попытался улыбнуться матери одними уголками губ. Ему до боли, до дрожи хотелось верить, что эта улыбка — настоящая. Что его любят. — Ну и хорошо, — женщина подошла ближе. В её руках была новая упаковка стерильных бинтов и коричневый флакон перекиси водорода. Она мягко опустилась на край кровати, лицом к сыну. — Дай я обработаю раны. Лукас молча, почти покорно протянул ей искалеченные руки. Он сразу отвернулся, намертво пригвоздив взгляд к углу тумбочки — лишь бы не видеть того, что осталось от его кожи. Следующие пятнадцать минут превратились в чистый, концентрированный ад. Перекись с шипением вскипала белой пеной прямо в открытых порезах. Боль волнами расходилась по телу, заставляя пальцы судорожно сжимать простынь. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота, а пустой желудок болезненно сжимался, норовя вывернуть наружу несуществующее содержимое. Лукас не издал ни звука. Он только сильнее зажмуривал глаза, молясь, чтобы это поскорее закончилось. Когда заботливая пытка наконец подошла к концу, Юзефа наложила свежие повязки. Лукас без сил повалился обратно на подушки, шумно вдыхая прохладный воздух комнаты. Женщина молча собрала окровавленные ватные диски и обрезки бинтов, собираясь уходить. — Мам, — хрипло позвал её Лукас. — А Каин дома?.. — Да, — ласково отозвалась Юзефа, оборачиваясь у двери. Её взгляд был тёплым, лишенным вчерашнего холода. — Позвать его к тебе? Лукас коротко кивнул. Юзефа подарила ему мягкую, любящую улыбку и тихо вышла, оставив сына один на один с тиканьем часов. Не успела за матерью закрыться дверь, как снаружи раздался новый стук — рваный, торопливый, испуганный. В комнату вихрем влетел Каин. Одиннадцатилетний мальчишка с огромными, полными застывшего страха голубыми глазами и копной растрепанных кудрявых черных волос. Он судорожно, почти в панике захлопнул за собой дверь и в два шага преодолел расстояние до кровати. Налетел сверху, отчаянно и крепко сжав брата в объятиях. — Господи, Кас... — сбивчиво, захлебываясь воздухом, зашептал мелкий, утыкаясь носом в его плечо. — Я так боялся. Я так сильно переживал... От резкого толчка израненное тело Лукаса прошила острая, режущая боль. Он непроизвольно стиснул челюсти, его губы исказила болезненная гримаса, но он не оттолкнул брата. Наоборот — превозмогая вспышки перед глазами, медленно поднял забинтованные руки и прижал мальчишку к себе. — Ну чего ты... Не в первый же раз, — хрипло, стараясь говорить как можно спокойнее, выдохнул Лукас. Он аккуратно, баюкающим жестом погладил мягкие, взлохмаченные кудри Каина. — Зачем так переживать? Живой же. Мальчик отстранился, нервно поджав дрожащие губы. Он судорожно вздохнул, глядя Лукасу прямо в глаза и часто моргая, чтобы не расплакаться. — Сейчас уже час дня, Кас... — тихо произнес он. Слова брата упали в тишину комнаты с тяжелым, свинцовым стуком. Лукас замер. Час дня. Обычно после ночных «уроков воспитания» отчима он приходил в себя на рассвете, максимум к восьми утра. Но сейчас... Он провалялся в отключке почти половину суток. Осознание того, насколько близко Сириус подобрался к черте в эту ночь, липким холодом осело на затылке. И самое страшное — всё это время одиннадцатилетний Каин сидел в своей комнате, умирая от страха и слушая мертвую тишину за дверью брата. В комнату без стука вошёл Сириус, останавливаясь в дверном проёме. Он был высокого роста, около сорока лет, с чёрными, назад зачёсанными волосами и пронзительными голубо‑зелёными глазами, в которых не было ничего людского. Его взгляд с хищной брезгливостью пробежал по Лукасу и остановился на Каине. — Каин, через пятнадцать минут в моём кабинете, — сказал он ровно, как приказывают. Слово «кабинет» прозвучало для парней, как звонок тревоги. Они напряглись. Лукас с трудом подался вперёд, словно непроизвольно прикрывая брата; губы его сжались в тонкую линию. Рука, сжимающая простынь, дрожала, но он не давал этому выглянуть наружу. Каин быстро кивнул и уставился в пол. Увидев, что старший брат подсел ближе, он чуть‑чуть расслабился. Сириус еще на мгновение оглядел комнату, будто решая, стоит ли тратить время на лишние слова. Наконец он обратился к Луасу: — Тебе что‑то от меня нужно? — Зачем тебе Каин? — вырвалось у Лукаса, голос прорезал тишину на долю секунды. Сириус тихо усмехнулся, но глаза его оставались холодными. — Надо обсудить его увлечения. Наедине. Он отвернулся и вышел, не закрывая двери — жест, говорящий гораздо больше, чем слова. Как только шаги стихли, Каин поднял глаза на брата и напрягся в попытке улыбнуться. — Меня хотят отдать в музыкальную школу… — сказал он тихо, как будто боясь, что слова могут улететь. — Помнишь, мне всегда нравилась скрипка. Лукас впервые за утро позволил себе мягкую тёплую улыбку. — Помню. Научишь меня потом? — прошептал он. — Конечно! — Каин засиял и крепко обнял брата. — А ты пойдёшь со мной? Лукас горько усмехнулся: — Пустят ли меня? — Почему нет? — искренне не понимал Каин. — Будем вместе! Ты будешь за мной присматривать. Лукас посмотрел на часы, затем на открытую дверь, и кивнул. — Тогда иди сейчас. Попроси у отца. Каин подпрыгнул, бросил на прощание: «Забегу к тебе после!» — и убежал, лёгкими, почти детскими шагами, которых в их доме было так мало.