Музыка, как смысл жизни.

Прошло чуть больше полугода. — А есть ли что-то после смерти? — неожиданно спрашивает Лукас. Девушка смотрит на него в упор, ошарашенная, не понимая, к чему этот вопрос и что на него отвечать. Третий в их компании — Каин, младший брат Лукаса — тоже молчит, растерянно хлопая глазами. Секунду назад эти трое мирно обсуждали наступившие летние каникулы, сидя в душном полумраке комнаты братьев, пока Лукас не заставил их замолчать одной-единственной фразой. — И чё замолчали? Я просто вопрос задал, — поморщился черноволосый, явно недовольный отсутствием ответа. Как единственный недо-панк в этой маленькой компании, он сидел на полу по-турецки, лениво ковыряя дырку на колене черных, кастомизированных джинс. А почему «недо»? Из неформального на нем были только эти рваные штаны, в остальном же — самая обычная черная футболка. Казалось, выключи сейчас свет, и Лукас просто растворится в темноте. На нем все было беспросветно-черным, начиная от поношенной одежды и заканчивая жесткими волосами, глубокими узковатыми глазами и чуть смуглой кожей. Единственное, что резко выбивалось из этой темной палитры цветов — грязноватые бинты на тех же предплечьях. — Немного пессимистичный настрой на лето, не думаешь? — поинтересовался голубоглазый паренёк. Они с Лукасом хоть и были братьями, но разительно отличались. У Каина были такие же черные, но более мягкие, кудрявые волосы, а в полумраке комнаты удивленно блестели ярко-голубые глаза. И, наконец, единственная девушка в их компании — Кристина. Отцы братьев и Крис дружили с самой юности, и эта семейная связь по наследству перешла к детям. Кристина была натуральной блондинкой, но постоянно красила волосы во все возможные безумные цвета. Вот и сейчас она сидела с темно-синими прядями. Под ними скрывалось миловидное, почти кукольное личико и точно такие же, как у Каина, чистые голубые глаза. Контраст с этой ангельской внешностью составлял лишь ее откровенно ужасный характер. Лукас лениво качнул головой, на его губах промелькнула слабая, почти призрачная усмешка. — Не, не думаю, — он лениво потянулся всем телом, а затем просто завалился назад, растянувшись на пыльном паркете и прикрыв глаза. — Сейчас лето, каникулы. Мозг настроен исключительно на деградирование в ближайшие три месяца. Кристина тихо фыркнула, наблюдая за тем, как этот долговязый парень безвольно распластался на полу. — Вроде взрослый человек, осенью пятнадцать исполняется, а на полу валяешься, — недовольно проворчала она, демонстративно скрестив руки на груди. Каин негромко рассмеялся, аккуратно прикрыв рот ладонью. — Да ладно тебе, Крис. Пусть лежит. Хоть пол у себя помоет, а то тут пыли — просто ужас, — он мягко улыбнулся, переводя взгляд с надувшейся подруги на брата. Лукас возмущенно фыркнул и рывком поднялся на ноги, хотя суставы отозвались привычным ноющим протестом. — Че эт ужас? — он быстро подошел к старому фортепиано, стоявшему у стены, и с вызовом провел пальцем по полированной лаковой крышке. Затем с видом триумфатора продемонстрировал друзьям абсолютно чистую подушечку пальца. — Во! Ни пылинки! Каин продолжал мягко улыбаться, молча наблюдая за этим внезапным порывом брата. Кристина же лишь привычно цокнула языком и закатила глаза, хотя в глубине души была впечатлена тем, как Лукас бережет инструмент. — Нашел чем гордиться... — язвительно процедила она, поудобнее устраиваясь на стуле. — Раз уж так хвастаешься, может, тогда сыграешь что-нибудь? Лукас легко кивнул. Он откинул крышку фортепиано — тяжелый звук дерева в душной тишине прозвучал как начало чего-то важного. Устроившись на банкетке, он замер на секунду, а затем повернулся к друзьям с лукавым прищуром: — Великую классику или авторское исполнить? — ехидно бросил он, чуть сузив глаза. Оба слушателя застыли. В комнате стало так тихо, что было слышно, как в углу бьется о стекло заблудившаяся муха. — Авторское? — Каин первым вышел из оцепенения. — Ты... ты сам сочиняешь? — Ага. Давно хотел услышать оценку. — Лукас перевел серьезный взгляд на Кристину. — От тебя, леди, жду самую честную критику. Без пощады. Девушка снова цокнула, пытаясь скрыть за привычной дерзостью нарастающее любопытство, и коротко кивнула. — Тогда просим! — радостно заключил Каин, подавшись вперед. Лукас глубоко вздохнул, и его плечи заметно расслабились. Он повернулся к клавишам. Его длинные пальцы, кончики которых еще помнили грубость бинтов, зависли над белой костью клавиш. Когда раздались первые звуки, это не было похоже на те скучные этюды, которые заставляли играть в музыкалке. Это была странная, ломаная мелодия — то слишком тихая и нежная, как шепот в темноте, то внезапно взрывающаяся резкими, почти агрессивными аккордами. В этой музыке было всё: и холодные ночи в подвале, и запах дождя, и тихий страх, и какая-то безумная, отчаянная жажда свободы. Каин слушал, не шевелясь, его голубые глаза стали совсем огромными. Кристина, которая обычно не могла усидеть на месте и минуты, замерла, сжимая пальцами край своей синей пряди. Она готовилась язвить, но слова застряли в горле. Музыка Лукаса не просила критики — она рассказывала правду, которую он никогда не решился бы произнести вслух. Когда последняя нота затихла, растворившись в воздухе комнаты, Лукас не спешил убирать руки с клавиш. Он сидел, низко опустив голову, и ждал приговора. — Вау... у меня просто... нету слов?.. — потеряно прошептал Каин, не отрывая взгляда от спины брата. Кристина все еще сидела молча. Лукас слабо улыбнулся и наконец развернулся обратно. — Рад слышать, мелкий, — весело почти пропел пианист, быстро подскакивая со стула. Каин быстро закатил глаза, продолжая улыбаться. — Разница два года всего. Ты вечно будешь меня так называть? Старший кивнул, возвращаясь на свое законное место на полу. В комнате вновь воцарилась тишина. Но теперь она не была гробовой или душной — она укрывала их троих мягким, защитным куполом. Каин устроился поудобнее, прислонившись спиной к стене у изголовья кровати. Кристина молча глядела в пол, то и дело нервным жестом поправляя очки за погнутую дужку. Лукас сидел неподвижно, медленно переваривая то, что только что произошло. Никому ранее он не рассказывал, что сочиняет музыку. И уж тем более — никогда ни для кого не играл. От одной только мысли, что его не отвергли, не высмеяли и не наказали, а поддержали, по телу расплылось что-то странное, горячее и совершенно непонятное. Это чувство казалось чужеродным, будто пришедшим из какого-то другого, нормального мира. Неизведанное, пугающее своей непривычностью, но вместе с тем — до боли родное и успокаивающее. Словно холодную, онемевшую от вечных побоев душу впервые за долгие годы бережно согрели чужие ладони.