Горькая весть

Путь через выжженную равнину Анфауглит превратился для Финрода в сплошной кошмар. Он шел без оружия, без плаща, в изодранной и покрытой запекшейся кровью одежде. Ноги, обутые в разбитые сапоги, тонули в сером ядовитом пепле. Орки не преследовали его, но вороны Ангбанда кружили над его головой до самых отрогов Хислума, словно выжидая, когда бывший владыка Нарготронда упадет, чтобы склевать остатки его плоти. Днем его палило багровое, скрытое дымом солнце, а ночью пробирал леденящий северный ветер. Финрод питался лишь редкими корнями, что находил в расселинах скал, и пил гнилую воду из редких черных ручьев. Химринг казался недостижимой мечтой, но мысль о клятвах, разрушенных судьбах и страшной вести, которую он нес, заставляла его переставлять ноги шаг за шагом. На исходе третьей недели пути, когда силы окончательно покинули короля, он выполз к дальним заставам рубежей Маэдроса. Дозорные Химринга сперва приняли его за выходца из могил или дикого орка, настолько Финрод был истощен и черен от копоти. Когда же они разглядели под грязью золотые волосы и благородные черты лица, воины в ужасе опустились на колени. Его бережно подхватили под руки и на быстром коне доставили в главную крепость. Маэдрос сидел в высоком каменном зале перед картой Белерианда, когда тяжелые дубовые двери распахнулись. Вошедший Финрод едва держался на ногах, опираясь на плечо стражника. Великий князь Нолдор, высокий и суровый, стремительно поднялся со своего места. Его глаза расширились от изумления и тяжелого предчувствия. Единственная левая рука Маэдроса легла на эфес меча, но тут же опустилась. — Фелагунд? — голос Маэдроса гулко разнесся под сводами зала. — Живой… Но как ты вырвался из лап Саурона? И где мой брат Келегорм, который отправился на твои поиски? Финрод мягко отстранил державшего его воина, сделал два неверных шага вперед и остановился прямо напротив хозяина Химринга. Он поднял свои измученные, глубоко запавшие глаза и посмотрел на изувеченную правую руку Маэдроса, закончившуюся железной перчаткой, сжатой в кулак. — Твой брат в Ангбанде, Маэдрос, — тихо произнес Финрод, и в его голосе зазвучала та самая леденящая скорбь подземелий. — Но Моргот не держит его за врага. Твой хозяин отпустил меня с одним условием: я должен явиться к тебе и рассказать, кем стал Келегорм по зову своего собственного сердца. Маэдрос побледнел, пальцы его единственной руки судорожно сжали край тяжелого дубового стола, так что дерево треснуло. Финрод медленно, с трудом опустился в тяжелое деревянное кресло, которое пододвинул ему потрясенный стражник, и начал свой рассказ. Он говорил тихо, без гнева, но каждое его слово падало в тишину зала подобно каплям ледяной воды. Он поведал о засаде у брода, о безумной погоне Келегорма за Лютиэн и о том, как сын Феанаро, очутившись в темных застенках Тол-ин-Гаурот, заговорил с волколаками на их мерзком языке. Финрод описал страшную гибель Берена, разорванное от горя сердце дочери Тингола и, наконец, те слова, что Келегорм швырнул в лицо самому Морготу, признаваясь в своей черной гордыне. Маэдрос слушал стоя, не шевелясь и словно перестав дышать. Его высокое, бледное лицо превратилось в застывшую маску, а глаза лихорадочно блестели, отражая пламя камина. Левая рука князя так сильно сжала резной край стола, что из-под ногтей выступила кровь, но он не издал ни звука, пока король Нарготронда не закончил говорить. Когда в зале снова воцарилась тишина, Маэдрос медленно повернулся спиной к Финроду и подошел к узкому, высеченному в толстой стене окну, за которым высились холодные, покрытые снегом пики холмов Химринга. — Значит, орк в сердце, — глухо произнес Маэдрос, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости и стыда. — Мой родной брат, сын моего отца, торговался с псами Саурона и радовался смерти того, кто пошел против Врага. Он осквернил имя Феанаро сильнее, чем все наши былые поражения. Враг смеется над нами, Финрод. Он отпустил тебя, чтобы этот смех долетел до моих ушей. Князь резко развернулся, и его плащ взметнулся, словно крыло огромной птицы. Он посмотрел на свою изувеченную правую руку, закованную в сталь, а затем перевел тяжелый, полный решимости взгляд на верных воинов, застывших у дверей. — Клятва поглощает нас изнутри, — чеканя каждое слово, сказал Маэдрос. — Но я не позволю Морготу сделать из моих братьев свое орудие. Мое решение принято. Мы не пойдем вызволять Келегорма. Его имя отныне предано забвению в Химринге, и ни один воин моего дома не поднимет меч ради его спасения. Если он выберется сам — его ждет мой суд. Если погибнет в застенках Ангбанда — туда ему и дорога. Мы выступим на север, но только ради войны, а не ради предателя. Финрод Фелагунд молча закрыл глаза, чувствуя, как тяжелая, темная туча окончательно ложится на судьбу дома Феанаро, и даже суровое правосудие Маэдроса уже не могло исцелить нанесенную миру рану. * * * Путь назад, в затаившийся среди лесов Нарготронд, отнял у Финрода остатки сил. Он шел глухими тропами, избегая больших дорог, пока наконец не переступил порог тайных пещер над рекой Нарог. Верные стражи, завидев своего короля, которого давно считали погибшим в зубах волколаков, в испуге и радости бросились перед ним ниц, но Финрод лишь молча шел мимо них по гулким каменным залам. Его золотые волосы потускнели, лицо осунулось, а королевские одежды превратились в грязные лохмотья. В главном чертоге Нарготронда, на высоком троне из резного камня, сидел Куруфин. Сын Феанаро, облаченный в богатые доспехи искусной работы, держал в руках золотую чашу и отдавал приказания мастерам. Увидев входящего Финрода, он замер, и чаша едва не выскочила из его пальцев. На лицах собравшихся эльфов отразилось смятение, шепот пронесся по залу, словно под своды крепости ступила тень мертвеца. — Ты вернулся, Фелагунд, — медленно произнес Куруфин, поднимаясь с трона, но не спеша уступать место законному владыке. — Мы оплакали тебя. Мой брат Келегорм отправился на твои поиски и, как нам донесли, пал от лап слуг Саурона. Как же тебе удалось спастись из Тол-ин-Гаурот в одиночку? Финрод остановился у подножия помоста. Он не стал подниматься к трону, лишь тяжело оперся на каменную колонну, глядя на Куруфина долгим, пронизывающим взглядом, в котором не было прежней мягкости. — Келегорм жив, Куруфин, — тихо, но отчетливо сказал Финрод, и его измученный голос заставил замолчать всех в зале. — Он в Ангбанде. И Моргот отпустил меня лишь для того, чтобы я поведал твоему старшему брату, а теперь и тебе, о его деяниях. Куруфин прищурился, его рука непроизвольно легла на рукоять кинжала. Он сделал шаг вперед, пытаясь угадать по лицу короля, какую весть тот принес из застенков Севера. — Мой брат у узурпатора? — процедил Куруфин, и его голос сделался острым, как сталь. — И что же такого совершил Келегорм, раз сам Враг даровал тебе свободу ради этих слов? С каких пор короли Нолдор верят речам палачей Ангбанда, Финрод? Финрод обвел взглядом притихших эльфов Нарготронда, которые с ужасом ловили каждое слово, а затем снова посмотрел прямо в холодные глаза Куруфина. — Я не верю речам палачей, Куруфин, — тихо произнес Финрод, и его измученный голос прозвучал под сводами чертога с пугающей силой. — Я верю тому, что видел сам, и тому, что слышал от самого Келегорма в темной яме Тол-ин-Гаурот и в пыточных застенках Ангбанда. Куруфин замер на верхней ступени помоста. Его бледное лицо перекосилось от скрываемой злобы, а пальцы еще крепче сжались на рукояти кинжала. В зале Нарготронда воцарилась такая глубокая тишина, что было слышно, как внизу, в ущелье, шумит река Нарог. Эльфы Нарготронда, затаив дыхание, переводили взгляды со своего законного короля на высокомерного сына Феанаро. — Он сам, своими устами, признал перед лицом Врага всё, что совершил, — продолжал Финрод, делая медленный шаг вперед. — Твой брат радовался смерти Берена, которого он обрек на растерзание волколакам. Он кричал Морготу, что взял бы Лютиэн силой и скормил бы человека псам еще здесь, в этих чертогах. Я слышал это, Куруфин. И твой старший брат Маэдрос в Химринге уже знает об этом. Он проклял Келегорма и закрыл перед ним ворота своего дома. При упоминании Маэдроса Куруфин вздрогнул. Его надменность на мгновение сменилась растерянностью, но он тут же справился с собой. Он обвел яростным взглядом толпу эльфов, ища в них поддержку, которую его дом так долго взращивал в Нарготронде, пока Фелагунд отсутствовал. — Ты клевещешь на моего брата, Фелагунд! — выкрикнул Куруфин, и его голос сорвался на яростный фальцет. — Ты сломался под пытками Моргота и принес сюда его яд, чтобы рассорить наш народ! Келегорм искал тебя, он хотел спасти короля, а ты вернулся один, бросив его в цепях, и теперь чернишь его имя ради того, чтобы вернуть себе трон! Но эльфы Нарготронда больше не слушали сына Феанаро. Среди воинов и мастеров пронесся глухой, гневный ропот. Они видели измученное, покрытое шрамами тело Финрода, видели его чистые, полные скорби глаза и понимали, что их король говорит страшную, но неоспоримую правду. Несколько старых воинов решительно шагнули вперед, положив руки на эфесы мечей и оттесняя Куруфина от резного каменного трона. * * * Куруфин покидал Нарготронд спешно, под ледяными и презрительными взглядами эльфов, которые еще недавно внимали его речам. С ним ушла лишь горстка самых преданных воинов, до конца преданных его дому. Путь на восток, к суровым холмам Химринга, был долгим и мрачным. Ни один из спутников Куруфина не смел нарушить молчание, видя, как чернеет лицо их предводителя с каждой пройденной лигой. Изгнанники понимали, что убежище у старшего брата — их последняя надежда в Белерианде. Когда конники приблизились к Химрингу, железные ворота крепости открылись перед ними неохотно и медленно. Никто не выбежал навстречу Куруфину, никто не приветствовал его как брата владыки. В высоком каменном зале, где стены оставались голыми и холодными, Маэдрос ждал его, сидя в массивном кресле. Рядом с ним стоял Маглор, чей лик был омрачен глубокой печалью. Куруфин вошел, высоко закинув голову и пытаясь сохранить остатки прежней гордости, но под тяжелым, немигающим взглядом старшего брата его уверенность быстро растаяла. Маэдрос не поднялся с места. Его глаза горели сухим, беспощадным огнем, а стальной кулак на месте правой руки зловеще поблескивал в полумраке зала. — Зачем ты явился сюда, Куруфин? — голос Маэдроса прозвучал подобно удару тяжелого молота по наковальне. — Разве мало позора принес ваш союз с Келегормом нашему дому, что ты притащил остатки своей гордыни к моим воротам? Куруфин сделал шаг вперед, его бледное лицо перекосилось от обиды, и он заговорил, отчаянно пытаясь оправдаться. — Фелагунд лжет, брат! — воскликнул он, указывая рукой на запад. — Он вернулся из Ангбанда безумным, он принес клевету Моргота, чтобы лишить нас чести и выгнать из Нарготронда. Келегорм томится в застенках, а ты веришь словам сломленного короля смертных и эльфов! Мы должны собрать войско, пойти на север и вырвать нашего брата из рук Врага, а не судить меня за верность нашей Клятве! Маэдрос медленно поднялся. Он казался огромным под сводами зала, и его тень полностью накрыла Куруфина. Князь Химринга сделал один шаг вперед, и в его голосе зазвенела такая леденящая ярость, что Куруфин невольно отступил на полшага назад. — Замолчи, — тихо, но так, что стены задрожали, произнес Маэдрос. — Не смей поминать Клятву своими оскверненными устами. Финрод Фелагунд стоял здесь, на этом самом месте, и я видел его раны. Я видел его глаза. Король Нарготронда не умеет лгать, в отличие от тех, кто за спиной родичей плетет заговоры и торгуется со зверьем Саурона. Келегорм сам выбрал свой путь в бездну, и ты помогал ему в этом, покуда вы сидели в чужих чертогах. Маэдрос повернулся к окну, за которым шумел холодный северный ветер, и заложил левую руку за пояс. — Вы хотели править, — продолжал он, не глядя на брата. — Вы хотели вернуть величие, но принесли лишь грязь и предательство. Я не закрою перед тобой ворота Химринга, Куруфин, ибо ты все еще сын моего отца. Но отныне ты лишен права голоса в моих советах. Ты снимешь свои богатые доспехи и встанешь простым воином на самые дальние, самые холодные заставы у рубежей Анфауглит. Ты будешь искупать свой позор кровью орков, пока я не решу иначе. И если я услышу от тебя хоть одно слово ропота — ты разделишь судьбу Келегорма. Куруфин стоял, опустив голову, его губы дрожали, но он не посмел возразить старшему брату, понимая, что в Химринге для него наступили времена сурового и безжалостного искупления.