Победителей не судят

Маэдрос долго молчал, вглядываясь в безумное, торжествующее лицо Келегорма. Ужас и преклонение перед свершенным боролись в душе старшего сына Феанора. Твердыня, державшая в страхе весь мир, пала не от грохота сотен тысяч щитов, а от темной ярости одного израненного узника, презревшего законы эльфов и заговорившего на языке зверей. Князь Химринга медленно опустился на одно колено прямо в дорожную пыль перед искалеченным братом. — Ты совершил то, что казалось немыслимым, — глухо произнес Маэдрос, и его левая рука наконец коснулась обугленного предплечья Келегорма. — Ты испил чашу позора до дна, но выплеснул ее в лицо самому Узурпатору. Клятва отца звала нас на смерть, но ты принес ей жизнь. Прости меня, брат, за то, что я усомнился в твоем сердце. Изгнанник Нарготронда вернулся победителем Ангбанда. Маэдрос осторожно, стараясь не причинить новой боли, подставил ладонь своей единственной здоровой руки под Сильмариллы. Келегорм, вздрогнув от вернувшейся судороги, медленно разжал свои иссеченные огнем костяные пальцы. Три великих Камня, омытые кровью Черного Властелина и чистейшим светом Валинора, тяжело перекатились в руку старшего брата. Святое пламя Камней тут же обожгло кожу Маэдроса, но он лишь крепче сжал кулак, чувствуя, как древний обет дома Феанора впервые за долгие века приносит не скорбь, а долгожданное избавление. Князь поднялся с колен, бережно придерживая шатающегося Келегорма за плечо, и повернулся к застывшему в благоговейном страхе отряду воинов Химринга. — В Химринг! — громогласно скомандовал Маэдрос, и его голос эхом разнесся по мертвым склонам Тангородрима. — Везите весть Маглору и Куруфину! Врата Севера разбиты, Враг повержен, а Камни нашего отца вернулись домой! Готовьте лучшие носилки для героя, ибо сегодня Нолдор празднуют величайший триумф со времен исхода из Амана! Воины Химринга со слезами радости на глазах бросились вперед, подхватывая обессилевшего Келегорма под руки. Конный отряд развернулся на юг, покидая безжизненную, погруженную в вечную тишину долину Анфауглит, а впереди них, разгоняя северные тучи, катился ослепительный, победный свет отвоеванного наследия Арды. * * * Когда конный отряд показался на подступах к Химрингу, дозорные на высоких каменных башнях первыми увидели небывалое зрелище. Над кавалькадой всадников, разгоняя вечные серые тучи Севера, струился чистый, нестерпимо яркий белый свет. Серебряные трубы крепости запели, и этот звук, полный внезапного торжества, заставил вздрогнуть всех обитателей цитадели. Тяжелые железные ворота распахнулись настежь, и навстречу прибывающим выбежали сотни эльфов, среди которых первыми были Маглор и Куруфин. Всадники въехали на внутренний двор, и Маэдрос первым соскочил с коня. Он бережно помог спуститься Келегорму, который едва держался на ногах. Одежда младшего брата превратилась в обугленное рубище, лицо было бледным и иссеченным шрамами, а руки, обгорелые до самых локтей, безвольно висели вдоль тела, являя миру обнаженные и обугленные кости суставов. Но в руке самого Маэдроса, пробивая пальцы святым огнем, горели три Сильмарилла. Куруфин, завидев брата и ослепительный блеск Камней, замер посреди двора. Его лицо, еще хранившее следы недавней суровой повинности на дальних заставах, исказилось от предельного изумления и благоговейного страха. Он сделал несколько неверных шагов вперед, не обращая внимания на ликующих вокруг воинов, упал на колени прямо перед искалеченным Келегормом и коснулся лбом его разбитых сапог. — Келегорм… Брат… — прошептал Куруфин, и его голос, всегда острый и уверенный, сорвался на хриплый плач. — Ты сделал это. Ты прошел сквозь ад и вернулся. Нарготронд проклял нас, Маэдрос лишил меня имени, но ты... ты один исполнил Клятву нашего отца и умыл своей кровью весь наш позор. Твои руки сгорели, но имя твое отныне пребудет в веках выше всех королей Нолдор. Келегорм медленно опустил взгляд на склонившегося Куруфина. На его искусанных губах снова появилась та самая дикая, пугающая улыбка, которую он принес из волколачьих ям Ангбанда. Он не мог поднять руки, чтобы обнять брата, но в его серых глазах, отражавших первозданный свет Валинора, больше не было безумия — только холодное, бесконечное торжество победителя, заставившего весь Белерианд содрогнуться от силы дома Феанаро. Маглор, стоявший рядом, поднял свои руки к небу и запел песнь, которой Химринг не слышал со дня своего основания — песню не о скорби и потерях, а о возвращенном свете, о падении Черного Трона и о великом искуплении, сошедшем на их обреченный род из самой глубины бездны. * * * Весть о случившемся на севере покатилась по Белерианду подобно внезапному грому, разорвавшему вековую тучу страха. В Нарготронде Финрод Фелагунд сидел в своих глубоких чертогах, когда бледные, запыхавшиеся гонцы ворвались в зал. Они кричали, перебивая друг друга, о пустых равнинах Анфауглит, о бегущих волколаках и о невыносимом, чистом свете, который теперь горит на башнях Химринга. Финрод выслушал их молча. Он медленно поднялся с трона, и его лицо, еще хранившее бледность ангбандских застенков, сделалось прозрачным, словно изваянным из белого мрамора. Король Нарготронда подошел к узкому окну, выходящему на реку Нарог, и долго смотрел на восток, туда, где за горизонтом сияло наследие Феанора. — Он сделал это, — тихо произнес Финрод, и в его голосе смешались великое облегчение и глубокая, невыразимая скорбь. — Келегорм спустился в самую бездну, отринул всё, что мы считали светом, и вырвал победу зубами тех тварей, которым я ужасался. Враг повержен, но мир, который мы знали, разрушен навсегда. Наступили иные времена, где право силы заставило замолчать законы эльфов и смертных. В это же время во всех концах Белерианда — от лесных застав Дориата до туманных берегов Фаласа — эльфы и люди праздновали великое избавление. Никто больше не шептал проклятий в адрес сыновей Феанаро. Страх перед Железной Короной исчез, орки прятались в глубоких норах, а Врата Ангбанда так и остались стоять распахнутыми, напоминая каждому о том дне, когда искалеченный охотник переписал судьбу Арды.