Месть Повелителя Оборотней

Саурон Гортхаур стоял на самой высокой полуразрушенной башне Тол-ин-Гаурот, когда удушливая волна чужой, дикой воли докатилась с севера. Черный туман Ангбанда, веками висевший над горизонтом, стремительно рассеивался, обнажая бледное небо Белерианда. Твари, еще вчера ползавшие у ног наместника, теперь выли, задрав морды к небесам, и одна за другой срывались с цепей, устремляясь прочь из крепости, глухие к приказам своего господина. Когда до Острова Оборотней долетели первые вести о слепом, немом и растерзанном Морготе, Саурон не закричал от ярости и не бросился собирать остатки орков. Он медленно опустил голову, и его темный плащ колыхнулся от горячего дыхания уходящего подземного жара. Его великий учитель, Вала, сокрушивший Деревья Валинора, пал жертвой собственного издевательства, ослепленный Камнями, которые сам же и украл. Саурон понял, что Ангбанда больше нет. Великая структура порядка и железной воли, которую они выстраивали веками, рухнула из-за дикой ярости одного израненного эльфийского охотника. Майа не собирался погибать под обломками чужого величия. В его глазах, похожих на два узких желтых огня, отразился далекий белый блеск, идущий со стороны Химринга — свет Сильмариллов, который теперь безраздельно властвовал над миром. — Игра изменилась, сын Феанаро, — тихо, со зловещей усмешкой произнес Саурон, и его голос растворился в шуме ветра, гуляющего по опустевшим коридорам Тол-ин-Гаурот. — Ты забрал Камни, но ты оставил Белерианд без пастуха. Теперь этот мир принадлежит тем, у кого хватит ума построить новое царство на пепелище старого. Приняв облик огромной черной тучи, Саурон сорвался с башни и устремился на восток, к далеким землям Таур-ну-Фуин и границам Восточного Белерианда, скрываясь в глубоких тенях, чтобы затаиться, переждать ликование эльфов и начать свое собственное, куда более расчетливое и долгое восхождение к абсолютной власти. * * * Пока эльфы Нолдор праздновали триумф в чертогах Химринга, на восточных рубежах Белерианда сгущалась новая, куда более расчетливая тьма. Саурон, укрывшийся в мрачных ущельях на востоке, не собирался признавать поражение. В глубоких лавовых расщелинах, куда не могли добраться вольные волколаки, затаились уцелевшие балроги. Эти огненные демоны, лишившись ослепшего владыки, пребывали в ярости и смятении, но железная воля Саурона подчинила их себе. Он сплотил их вокруг своего нового престола, превратив в сокрушительную гвардию, готовую к новому часу. Однако главной силой Саурона стали не демоны, а люди. С востока, через Синие Горы, в Белерианд нескончаемым потоком потянулись новые племена смертных — смуглые, суровые кочевники Вастаки. Они не знали прежней истории Нолдор, не видели света Древ и почитали Саурона как грозного бога, сошедшего с небес. Под его началом они возводили крепости, ковали черное железо и плотным кольцом окружали владения сыновей Феанора, готовя сокрушительный удар с востока. Сам же Моргот Бауглир оставался жив, погребенный в мертвой и безмолвной глубине разрушенного Ангбанда. Великий Тёмный Вала, некогда сотрясавший горы, теперь представлял собой ужасающее зрелище. Он был абсолютно слеп — выжженные Сильмариллами глазницы превратились в пустые, сочащиеся черной желчью провалы. Он был абсолютно нем — третий Камень, застрявший в глотке перед тем, как Келегорм вырвал его, навсегда уничтожил его голос, превратив громоподобный рев в глухое, свистящее хрипение. Моргот неподвижно сидел на полу своего разрушенного тронного зала, слепо скребя когтями по треснувшим каменным плитам. Его тело непрестанно терзала страшная мука от ожогов святого пламени, которые не утихнут до самого конца Арды. Но его черный дух Падшего Валы всё еще жил в этой искалеченной горе плоти, и в абсолютной тишине своего безумия он лелеял глухую, леденящую ненависть к дому Феанаро, ожидая, когда Саурон и его новые слуги завершат месть. * * * Келегорму не понадобились долгие месяцы на сбор армий или ковку новых мечей, чтобы встретить надвигающуюся с востока угрозу. Его сожженные руки больше не могли держать тяжелое эльфийское копье, но его серебряный, сорванный до хриплого рыка голос по-прежнему обладал жуткой силой на зверином наречии Белерианда. Едва до Химринга долетели вести, что племена вастаков переходят Синие Горы, ведя за собой бесчисленные табуны быстрых коней, сын Феанора лишь зловеще улыбнулся. Он вышел на самые дальние заставы крепости, повернулся лицом к диким восточным лесам и издал долгий, вибрирующий призывный вой. Из чащоб, ущелий и темных лощин на его зов хлынули те самые тысячи волколаков, которых он когда-то выпустил из ям Ангбанда. Свободные, злые и голодные бестии окружили скалу, преданно заглядывая в глаза своему бывшему распорядителю. Келегорм заговорил со стаей на их мерзком, рычащем языке. Ему не пришлось взывать к их верности — он сыграл на самой первобытной хищной жажде. Охотник в красках расписал своим кровожадным друзьям, какие жирные, сочные и невероятно вкусные кони пришли вместе с кочевниками из далеких восточных степей. Он поведал им о беззащитных табунах, которые вастаки пасут на открытых равнинах у подножия гор, где нет ни глубоких рвов Ангбанда, ни каменных стен. Стая уловила этот зов мгновенно. Волки завыли от предвкушения легкой и обильной добычи, их слюна закапала на сухую траву рубежей. В ту же ночь огромный серый вал хищников сорвался с места и лавиной устремился на восток, прямо в лагеря ничего не подозревающих кочевников Саурона. Для вастаков эта атака стала сущим адом. Посреди ночной тишины на их огромные табуны из темноты выскочили тысячи свирепых бестий, ведомых чистым голодом. Волколаки не просто резали коней — они сеяли первобытный ужас, превращая стоянки степняков в сплошное кровавое месиво. Кони в панике давили палатки, кочевники гибли под копытами собственных испуганных животных, а те, кто пытался отстреливаться, тут же оказывались растерзаны мощными клыками. За одну только неделю Саурон лишился своей главной конной силы, а напуганные до смерти вастаки начали спешно отступать обратно за Синие Горы, понимая, что земли Белерианда охраняют не только эльфы, но и сама разъяренная природа. * * * Саурон сразу понял, чья рука направляла яростную стаю. Никто в Белерианде, кроме изувеченного сына Феанора, не обладал такой властью над дикими бестиями севера. Потеря конной армии вастаков расстроила планы нового владыки Востока, и он решил нанести ответный удар, лишив эльфов их самого опасного и непредсказуемого оружия. В самую глухую, безлунную ночь, когда над Химрингом сгустился неестественно густой, удушливый туман, три огненных демона беззвучно сошли с черных пиков гор. Балроги, ведомые темной волей Саурона, обошли внешние дозоры крепости, двигаясь сквозь скалы подобно багровым углям. Их огненные бичи и тяжелые топоры были скрыты плотными клубами черного дыма, заглушавшего любые звуки. Келегорм сидел в своих покоях на окраине замка, пытаясь унять вечную боль в огарках рук, когда каменная стена чертога с грохотом рухнула внутрь. Воздух мгновенно раскалился до предела, и комната заполнилась удушливой серой. Сын Феанора успел лишь издать яростный рык, призывая на помощь волков, но огненный хлыст первого демона мгновенно захлестнул его шею, лишая возможности дышать. Второй балрог подхватил обмякшее тело эльфа своими огромными, пылающими лапами. Ночные стражи Химринга, привлеченные шумом, ворвались в покои с обнаженными мечами, но застали лишь уходящие в небо столбы черного дыма и багровые искры. Демоны уносились обратно на восток с невероятной скоростью, унося искалеченного героя Ангбанда прямо в лапы Саурона. Когда рассвет озарил разрушенную комнату, Маэдрос и Куруфин застыли на пороге, глядя на пустую постель брата и оплавленные каменные плиты, понимая, что Враг нанес точечный, сокрушительный удар в самое сердце их триумфа. * * * Балроги тащили Келегорма сквозь ночную темень с невероятной скоростью, оставляя за собой выжженную полосу на траве и камнях. Его бросили на холодный пол в глубокой, скрытой от чужих глаз пещере на самом востоке Таур-ну-Фуин. Своды этой подземной цитадели сочились черной смолой, а в глубине расселин глухо клокотала лава. Сын Феанора упал на камни, его обгоревшая одежда дымилась, а на шее багровел страшный след от огненного бича. Он тяжело хрипел, но как только демоны отступили в тень, попытался приподняться на локтях, дико озираясь вокруг. Из густого, удушливого дыма медленно выступил Саурон. Он принял свой прежний, величественный и грозный облик прекрасного, но леденящего душу владыки. Его доспехи отливали темным золотом, а в глазах метались искры первозданного подземного жара. Майа остановился в трех шагах от пленника, глядя на его обугленные руки с холодным, исследовательским интересом. — Наконец-то мы встретились без посредников, бывший распорядитель ям, — тихо произнес Саурон, и его голос зазвучал под сводами пещеры сладко и в то же время жутко, словно шелест змей. — Ты удивил меня, сын Феанаро. Твой отец ковал Камни, твои братья собирали армии, но только ты догадался превратить величие Нолдор в звериный рык. Ты сокрушил Ангбанд, ослепил моего господина и скормил орков варгам. Но ты совершил глупость, решив, что дикая стая спасет тебя от меня. Келегорм сплюнул черную кровь на камни и оскалил зубы в безумной ухмылке, хотя каждый вдох давался ему с огромным трудом. — Ты опоздал, Гортхаур, — прохрипел он, и в его сорванном голосе снова послышались лающие ноты. — Твой хозяин — просто кусок гниющего мяса в пустом замке. Камни у Маэдроса. А твои вастаки теперь бегут на восток, оставляя свои кишки в зубах моих друзей. Ты можешь сжечь меня здесь руками своих демонов, но ты никогда не вернешь страх, на котором держался ваш Ангбанд. Мир увидел, что вас можно резать, как скот. Саурон медленно наклонился к нему, и его лицо оказалось в паре дюймов от лица эльфа. Ужасающая ментальная сила Майа обрушилась на разум Келегорма, пытаясь раздавить его волю. — Мне не нужен его Ангбанд, и мне не нужны его рабы, — вкрадчиво прошептал Саурон, и его пальцы коснулись обрубка руки Келегорма, заставляя эльфа содрогнуться от пронзительной боли. — Ты сослужил мне отличную службу, убрав прежнего Владыку с доски. Но теперь ты поможешь мне завершить эту игру. Твои лесные друзья очень скоро заговорят на моем языке, Келегорм. А твои братья сами принесут мне Сильмариллы, когда увидят, во что я превращу тебя здесь, в этой темноте.